Книга "Две жизни" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с


Скачать 14.46 Mb.
НазваниеКнига "Две жизни" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с
страница7/91
Дата публикации16.06.2013
Размер14.46 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Астрономия > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   91

все складно выходит, - не дав опомниться И., бросился я к нему.

- Али или не Али спас Алдаз - это не так важно. Но что ты все же не проникся

достаточным вниманием к моим словам и хотел беспокоить Али по пустякам, - это

нехорошо. Делать сейчас такую печальную мину и огорчаться не следует, но обрати

внимание на две вещи: ни одного лишнего слова не говори, пока окончательно не

продумаешь то, о чем хочешь говорить или просить. Это одно. Второе: если я дал

тебе задачу, а я сказал, что пойдем в комнату Али учиться, надо было приготовить

себя, привести в себе все в равновесие, чтобы твое рабочее место оказалось в

гармонии со всеми твоими творческими способностями. Мы пойдем в комнату великого

мудреца, милосердие которого равно его мудрости. Милосердие его к тебе огромно.

А твое внимание, вообще очень ограниченное, собрано ли оно сейчас? Очистил ли ты

его от мелких мыслей суеты? Проникся ли ты той великой радостью служить

когда-нибудь человеку благодаря тем знаниям, что тебе решил открыть Али, посылая

тебя сюда? Только тогда ты можешь встретиться с Али и Флорентийцем и стать

сотрудником в общей с ними работе, когда научишься входить в полную

сосредоточенность. Тогда ты разделишь их труд и будешь полезен в их работе всем

тем, кто тебя окружает. Ты проникнешь в их творческий путь настолько, насколько

верность твоя им будет скреплять тебя постоянно, легко и просто с ними, с их

путем любви к человеку. Ты здесь не гость, чтобы обновить свой организм на

несколько лет и снова уйти в труд, через который расточать перлы своего гения в

утешение и помощь людям. Ты здесь гость Вечности, в Ней ты здесь встречен, с Нею

уйдешь. И каждый день твоей жизни - день дежурства у черты Вечности. Не в Общине

ты "погостил", и не из нее уйдешь, - здесь весь смысл твоего существования. Ты

из Вечности пришел, в Ней живешь в форме временного Левушки на землей к Ней

уйдешь, но уйдешь обогащенный новым опытом, с открытыми глазами, постигая путь к

совершенствованию и зная, как работать над собой, чтобы добиватьcя

освобожденнности. Ты увидишь здесь многих гениев, узнаешь их особый путь жизни

на земле. Ты узнаешь здесь еще больше простых людей, в которых раскрываются

только некоторые черты их талантов. Их тяжкий или легкий путь становится таковым

от количества предрассудков и личных cлабоcтeй, которые им удается с себя

сбросить, то есть насколько они сумеют освободить от условностей заключенную в

них Вечность.

Все это говорил мне И., пока мы шли на островок Али, где нас снова встретили

сторож и белый павлин. Поднимаясь в комнату Али, я был полон благоговения и

благодарности к моему дорогому наставнику. Как-то особенно четко ложилось каждое

его слово сегодня мне на сердце. И в первый раз без всяких сомнений и сожалений

о собственной малости и неспособности я дерзал, легко и просто подходя к книжным

шкафам.

И. тронул какую-то пружину, и стенка раздвинулась, открывая за собою еще ряд

белых полок, полных книгами. И каких только книг здесь не было! И. вынул три

небольшие книги, очень старинного вида, снова нажал невидимую мне кнопку, стенка

сдвинулась, и я даже не мог различить, где она раскрывалась только что.

Подойдя к письменному столу Али, И. раскрыл его куполообразную крышку из

пальмового дерева, изображавшую два больших листа латании. Он усадил меня за

стол и стал объяснять мне шрифт и произношение языка пали. Мне все казалось

очень трудным, так как я вообще не знал ни одного восточного языка, и потому

корни и приставки, такие чуждые мне, озадачивали меня.

Но преподавательский талант моего мудрого Учителя был на такой высоте, что,

когда ударил первый гонг к обеду, я уже мог свободно разбирать печатные слова.

И. показал мне, как закрывать и открывать стол, задал мне урок к следующему дню,

и мы спустились в парк, в обеденную столовую. Первое, на что я обратил внимание,

когда мы вошли в столовую, была Андреева, беседовавшая с каким-то стариком на

непонятном мне языке. Судя по интонациям, я понял, что она на чем-то настаивает,

а старик не поддается и в свою очередь пытается ее убедить. Сидевший рядом

Ольденкотт, очевидно, тоже не понимал языка и беспомощно смотрел на И., когда мы

вошли, как бы прося его вмешаться в их дело. Но И., взяв меня под руку,

поклонился им и прошел прямо к нашим местам.

Постепенно столовая наполнилась, заняли свои места и Бронский с художницей.

Снова я заметил несколько замечательных лиц, но никак не мог охватить взглядом

всех, кто сидел за столами.

- Не спеши узнать всех сразу, Левушка, постепенно ты познакомишься со всеми.

Многих будешь иметь случай увидеть ближе у Аннинова завтра. А сейчас, - я вижу,

как тебя это интересует, - я тебе разъясню, о чем спорит Наталья Владимировна.

Ей хочется посмотреть на развалины одного очень и очень древнего города. Со

свойственным ей темпераментом ей хочется немедленно двинуться в путь, а

старик-проводник отказывается ехать сейчас, уверяя, что это в данную минуту

опасно. Пути туда почти восемь суток по знойной, безводной пустыне или же через

глухие топкие джунгли, где много диких зверей и змей. Надо выжидать. Недели

через три туда пойдет караван и можно будет, присоединившись к нему, проехать

безопасно.

Лицо Андреевой показалось мне сейчас бурным ураганом. Ольденкотт несколько раз

вздохнул и что-то тихо сказал своей соседке. Та рассмеялась, посмотрела на меня

и сказала довольно громко мне через стол:

- Я собираю компанию бесстрашных людей, любящих путешествовать в пустыне. Не

хотите ли проехать с нами осмотреть один интереснейший древний город, вернее,

его развалины? Говорят, днем они мертвы, но с закатом солнца на развалинах

появляются в такой массе тигры, львы, шакалы и обезьяны, что все здания кишат

ими.

Я пришел было в ужас, но потом решил, что надо мной смеются, и ответил в тон ее

насмешке:

- Мне не особенно хочется превратиться в уголь, пока я буду ехать по пустыне, и

еще меньше мне хочется провести ночь в приятном обществе тигров и львов. Я еще

не успел завести себе заклинателя, а без него, пожалуй, не обойтись в таком

почтенном обществе.

Андреева рассмеялась и сказала что-то старику-проводнику. Тот послал мне

восточное приветствие. Я вспомнил пир у Али. Приподнявшись, я отдал ему

восточный поклон. Проводник, с лицом, до черноты сожженным солнцем, в белом

тюрбане и бурнусе, был своеобразно красив. Седая борода делала его похожим на

пророка. Посмотрев на меня пронзительными черными глазами, он быстро что-то

сказал И. Тот улыбнулся, кивнул головой и перевел мне по-английски слова араба:

- Зейхед-оглы просит тебя принять его сердечный привет и говорит, что видит твой

далекий путь. Но путь этот будет еще не скоро и вовсе не в пустыню, а к людям.

Он просит тебя принять от него в подарок маленького белого павлина, которого он

подобрал по дороге заблудившимся в лесу.

Я был в полном восторге. Иметь собственного белого павлина! Но что мне ответить,

я не знал, так как отлично помнил, что за подарок, по восточному обычаю, надо

было отблагодарить подарком, у меня же ничего не было.

- Поблагодари и согласись, - шепнул мне И.

Я с большим удовольствием исполнил совет И. и чувствовал себя счастливым

обладателем сокровищ. Но Андреева решила не давать мне спокойно наслаждаться

моим инстинктом собственника.

- На груди у Вас сквозь полотно сверкает камень. И цены ему нет, и красоты он

сказочной, и значимость его даже непонятна Вам, - бросала она мне, точно дрова

рубила, говоря на этот раз по-русски. - Носите сокровище, за которое отданы

сотни жизней; и еще сотни были бы отданы, лишь бы его достать. И ему Вы не

радуетесь, а радуетесь глупой птице.

Глаза ее сверкали. Блеск их, мне казалось, достигал самого камня на моей груди.

Он был мне очень тягостен. Я закрыл плотнее свою одежду, прикрыл камень рукой и

прижал его к сердцу, благоговейно моля Флорентийца научить меня лучше защищать

его сокровище и суметь сохранить его до той самой минуты, когда мы с ним

свидимся и я возвращу ему камень, который когда-то у него украли. И вдруг я

услыхал дивный голос моего великого друга:

- Будь уверен и спокоен. Всюду, где ты идешь в чистоте, иду и я с тобою. Осязай

в своем пульсе биение моего сердца. Есть много путей знания, но верность у всех

одна. Распознавай во встречных их скрытое величие и не суди их по видимым

несовершенным качествам. Оберегай мой камень, ибо он не одному тебе защита.

Мгновенно спокойствие сошло в мою душу, я радостно взглянул на Андрееву, с

которой произошло что-то мне непонятное. Она побледнела, вздрогнула, склонила

голову на грудь и точно замерла в позе кающегося. Я посмотрел на И. Он был

серьезен, даже строг, и пристально смотрел на Андрееву. Когда та подняла,

наконец, голову, он сказал ей очень тихо, но я уверен, что она слышала все до

слова:

- Стремясь пробудить в другом энергию и силу, надо уметь держать в повиновении

собственные силы. Даже в шутку нельзя касаться того, о чем сам не знаешь всего

до конца. Обратный удар может быть смертелен. И если он не был таким для Вас

сейчас, то только потому, что я его принял на себя.

Вокруг нас, где шел общий и часто перекрестный разговор, никто не заметил этой

маленькой сценки. Да и вообще все так привыкли эксцентричной манере Натальи

Владимировны говорить и шутить, что ее словам никто не придал особого значения.

Я, хотя и не понимал всего до конца, все же сознавал, что в словах И. таилось

нечто очень значительное для Андреевой.

Ее несколько презрительный тон, когда она возмутитесь моею ребяческой радостью

из-за подаренного белого павлина, огорчил меня. Я подумал, что совершенно

невольно ввел ее в раздражение. И в то же время я вспомнил слова сэра Уоми, что

каждый вступающий на путь знания должен стараться говорить так, чтобы ни одно

его слово не язвило и не жалило.

Я еще раз прижал к груди камень, подумал о словах письма Али: "Все, чего должен

достичь человек, - это начать и кончить каждую встречу в мире, доброте "и

милосердии", - и решил очень строго следить за собою сейчас, чтобы сказанное мне

другими, - каким бы тоном оно ни было сказано, - не вызывало во мне горести или

раздражения.

Во время обеда седой проводник несколько раз взглядывал на меня, и я читал в его

глазах огромное дружелюбие к себе. Андреева сидела, опустив глаза вниз, была

бледна и молча слушала, что говорили ее соседи, изредка кивая головой. Мне

казалось, что в ней происходит что-то особенное, для нее очень тяжелое, что она

пытается скрыть.

Бронский снова был обаятельным собеседником, но все же я подмечал в его лице

тревогу. Только спокойный взгляд И., казалось, вливал в него уверенность каждый

раз, когда взгляд его скрещивался со взглядом артиста.

После обеда И. предложил мне пройти в комнату Али и приготовить заданный на

завтра урок, что я с восторгом принял. Бронскому И. разрешил до чая провести

время у постели больного друга, а Альвера Черджистона позвал в свою комнату,

отчего лицо юноши засияло.

Старый араб-проводник подошел к И. и, глядя на меня, что-то быстро говорил, чему

И. смеялся. Еще раз я пообещал себе с наивысшим прилежанием изучать языки

Востока. Мне И. сказал только, что после чая араб принесет обещанного молодого

павлина и объяснит, как за ним ходить и чем кормить.

В самом счастливом настроении я отправился учиться. Как обычно, и сторож, и его

павлин встретили меня гостеприимными поклонами. Мне хотелось спросить сторожа,

как зовут его и его чудесного павлина, но я был похож на того слугу, что

вытирает пыль с драгоценных книг, не понимая их языка. Книги для слуги мертвы, а

здесь передо мною были живые существа, а я не мог произнести ни одного понятного

им слова.

Я стоял перед слугою с довольно растерянным видом. На лице его мелькнула улыбка,

он похлопал меня по плечу, показал на свои уши и рот, и я понял, что он

глухонемой. Теперь мне стало ясно, почему он пристально смотрит на рот

говорящего с ним человека. Слуга еще шире улыбнулся, погладил павлина по его

прелестной шейке, затем постучал по своему лбу, показал на лоб павлина, важно

покачал головой, развел руками, и я понял, что он объясняет мне, как

необыкновенно умен и понятлив его павлин.

Пока я разбирался в заданном мне уроке, все мне казалось необыкновенно трудным.

Но как только я усвоил его - мне захотелось учиться все больше и больше. Язык

становился приятным и понятным, меня охватывала все большая радость, чем дольше

я над ним сидел. Забыв обо всем, я пропустил гонг, не слыша даже, как вошел в

комнату И., и очнулся только от его руки, коснувшейся моего плеча.

- Я так и знал, братишка, что за тобой надо зайти, иначе ты обо всем забудешь. -

Мой наставник безжалостно захлопнул книгу, закрыл стол и вывел меня из комнаты.

- Как бы ни спешил ты выполнить данную тебе или взятую тобою на себя задачу,

окружающее тебя и все то, чем ты с ним связан, должно быть тобою уважаемо. Пища

ждать тебя не может. И человек, обещавший принести тебе подарок, должен найти

тебя ожидающим его. Говорят: "Точность - вежливость королей". Для ученика его

самодисциплина - высшая точность в поступках и словах, высшая вежливость по

отношению к тем, с кем он встретился. Живой человек - твоя первая задача всюду.

Он для тебя самое важное в дне, ибо в нем - цель действий твоих Учителей.

Запомни, Левушка, и охраняй всю свою внешнюю аккуратность не менее внутренней.

Мы быстро пошли парком, где стоял сильный зной, совсем незаметный в комнате Али.

Когда мы кончили пить чай в гроте, на пороге его появился мой новый друг, араб,

закутанный с ног до головы в белый бурнус, под складками которого он нес

прелестную корзинку из пальмовых листьев, в которой было устроено гнездо. В

гнезде сидел маленький и очень несчастный на вид белый павлин. Но я никогда бы

не признал в этом длинношеем, почти неоперившемся птенце, жалком и безобразном с

виду, будущего царя птичьей красоты.

Араб поклонился мне и подал корзинку. Я залюбовался необычайно сложным

искусством плетения и, должно быть, немного резко повернул корзинку. Птенец

жалобно пискнул, и этот слабенький звук сжал мое сердце какой-то неожиданной для

меня самого скорбью. Я пожалел бедняжку-птенчика, которого потревожил так

неосторожно. Я не знал, как его приласкать и чем загладить свою вину перед ним.

Я был так же беспомощен перед ним в его воспитании, как он передо мной в своей

беззащитности. Я уже готов был возвратить хозяину его подарок, как он сказал мне

на отвратительном, но совершенно понятном французском языке.

- Вы не смущайтесь, ага, всякое дело сложно, пока не поймешь, как им овладеть. Я

Вам и корм для него приготовил, и расскажу все: как его поить и как водить

гулять, и как ему спать. Он, видите ли, уже привык ко мне и жалуется, зачем я

отдаю его Вам. Эти птицы так понятливы, что и не каждому человеку чета. Вот я

ему сейчас объясню, что Вы его настоящий хозяин, а Вы дайте ему покушать вот

этой кашицы с Вашей ладони, и он будет определенно знать Вас как своего

единственного хозяина.

Араб осторожно вынул птенца из корзинки, поставил его на широчайшую ладонь своей

левой руки, а пальцами правой с нежностью матери поглаживал почти голую головку

птенчика и так передал его мне, посадив его на мою левую ладонь, где он едва

поместился.

Преуморительно, с какой-то важностью посмотрел на араба птенчик, потом клюнул

мою ладонь, где уже лежала положенная арабом кашица, потом поднял голову,

посмотрел на меня, еще поклевал и пискнул. Но писк этот был уже жалобный, а

веселый, точно он совсем примирился с новым хозяином.

Араб посоветовал мне положить птенца снова в корзинку и прикрыть пуховым

платочком, который он вынул из своего бурнуса, так как, несмотря на жару, птенцу

было холодно и он дрожал. Я сердечно поблагодарил араба за его подарок и

высказал ему мое сожаление, что не знаю, чем его отблагодарить.

- Это не уйдет. Вот на будущий год Вы поедете осматривать пустыню, возьмите меня

в проводники и заезжайте в мой дом передохнуть. Мой дом в оазисе, пути два дня

пустыней.

Я еще раз поблагодарил его, пожал ему руку и в обществе Альвера, Бронского и

художницы Скальради, восхищавшихся моей птицей не меньше меня, я понес ее в мою

комнату. Через некоторое время пришли И. и араб, и старик дал мне полное

наставление, как ухаживать за птицей.

- Вы знаете, друг, - сказал арабу Бронский, - Ваши наставления, конечно, очень

замечательны и доказывают Вашу любовь к птицам, но они не менее сложны, чем если

бы дело касалось человеческого, а не птичьего детеныша. Мне думается, что

Левушке одному не справиться, пока птенец так мал. Нельзя ли мне принять участие

в уходе за птенчиком? Мне бы это было так приятно, а Левушку бы немного

раскрепостило.

На лице араба мелькнула улыбка.

- Через несколько коротких минут и Вы, и Левушка узнаете кое-что о некоторых из

этих птиц. Тогда вы оба поймете, почему они так по-человечески сообразительны и

почему за ними должен быть особенно тщательный уход. Я думаю, если доктор И.

разрешит, Вам будет очень полезно понаблюдать жизнь птенца. Вы добры и чисты,

птенцу Вы будете милы. При таком друге он скорее разовьет свои таланты.

Араб еще раз улыбнулся, протянул Бронскому руку и подал ему небольшой темный

камень, вынув его из маленького кожаного мешочка.

- Это змеиный камень. Это амулет от укуса змей. Он останавливает кровоточивость

ран, залечивает их быстро и спасает от смерти при укусе кобры. Но если его

прикладывать к ранам от укуса змей, то силы его хватит только на четыре раза.

После этого он теряет всякую силу и не годен больше ни для каких целей. Возьмите

его в память обо мне. Он Вам вскоре пригодится.

Бронский своею беспомощной растерянностью напомнил мне моего беспомощного

птенца. Я залился смехом, так комично показалось мне это сопоставление.

- Берите, Станислав Николаевич. Будем вместе обязаны аге Зейхед-оглы. Авось

надумаем, как его отблагодарить.

Тут Бронский выкинул такое антраша, что я чуть выронил мою корзину из рук. Я еще

не успел договорить фразу, как Бронский обеими руками обнял могучую шею араба,

целовал его темное лицо и говорил что-то так быстро, точно читал псалтырь, как

плохой дьячок, торопящийся поскорее отбарабанить надоевшую ему службу. Но,

несомненно, в скороговорке Бронского был какой-то большой смысл, который араб

отлично понимал, потому что весело смеялся и отвечал кивком головы на

упрашивания Бронского. Артист вдруг вылетел пулей из комнаты, оставив даже дверь

нараспашку. Ну, как же тут было не словиворонить. Я был так озадачен, что счел

за лучшее сесть и поставить птенца на пол.

Глаза араба смотрели на меня с нескрываемым юмором. И. тоже поблескивал глазами

и хранил могильное молчание. И только один Альвер мог служить мне утешением, ибо

был мне под пару. Разинув рот, он стоял точь-в-точь в том же виде, как на горе,

когда наблюдал наш с И. полет валькирий. Общее молчание, как мне показалось,

длилось очень долго и пауза становилась мне тягостной.

Араб подошел ко мне, поднял с пола корзинку с птицей и поставил ее на кожаный

табурет у изголовья моего дивана. Он приподнял пуховый платочек и показал мне,

как птенчик зарылся в пух гнезда, воображая себя под защитой крыльев и пуха

матери.

- Вы не поняли ничего из слов Вашего приятеля. Не мудрено. Я и сам едва понял,

хотя он говорил по-тюркски, а этот язык я хорошо знаю. Должно быть, я очень

метко попал и подарил ему именно то, что ему хотелось иметь. Он просил меня

принять от него кольцо в обмен на камень и побрататься с ним за ту ласку, что он

нашел в моих словах. По обычаям моей страны, я не могу взять подарок за подарок.

Но в данном случае я не могу и обидеть этого человека, в котором так много

детской наивности. Я вижу по его лицу, что он очень-очень много страдал и

страдает еще и сейчас. Если я унесу в его кольце часть его горя, я буду

счастлив.

Последние слова Зейхед-оглы выговорил тише и медленнее, и лицо его стало так

серьезно, что я с удивлением взглянул на него. Лицо И. тоже было очень серьезно,

даже как будто немного печально. Наконец внизу послышались торопливые шаги,

кто-то быстро взбегал по лестнице и через миг перед нами стоял Бронский. Он,

очевидно, бежал туда и обратно, пот лил с него градом, одежда промокла.

- Вот, прошу Вас, возьмите в память о нашей встрече. Вы первый человек,

проявивший ко мне полное доверие, увидев меня впервые в жизни. Обычно люди ждут

от меня сильнейших впечатлений и встречают недоверчиво и холодно. В моем

нестерпимом одиночестве я счастлив сейчас, найдя человека, так нежно, братски

меня встретившего.

Бронский говорил теперь по-французски, говорил медленно. Было видно, как под

тонкой тканью его одежды колотилось сердце.

Араб взял футляр, что подавал ему Бронский, раскрыл его и покачал головой. Он

рассматривал кольцо с большой черной жемчужиной, вделанной в круг сверкающих

бриллиантов. Точно в блестящей чаше воды лежал черный камень, переливавший всеми

цветами радуги. Араб переводят взгляд с жемчужины на измученное лицо артиста,

покачивал головой и, держа кольцо у сердца, сделал глубокий восточный поклон.

Затем он так же глубоко поклонился И., точно спрашивал у него благословения на

важный шаг, надел кольцо на мизинец левой руки, куда оно едва налезло, хотя было

сделано для указательного пальца артиста по тогдашней моде.

- Я беру все твои скорби в свое сердце, все слезы и бедствия разделяю с тобою с

этой минуты, дорогой брат. Да прольются они ручьем в мой путь. Быть может, моя

верность дружбе и нежная любовь к тебе помогут тебе перейти в путь тех, кто

вносит во все встречи розовые жемчужины. Хвала Аллаху, поклон Твоему Богу и

тебе. Храни в сердце память об этом дне, как о счастливом дне моей жизни.

Зейхед-оглы еще раз поклонился И., поклонился нам и тихо вышел из комнаты. Я

видел, что Бронский ничего не понял из того, что говорил араб. Сам же я понял,

что несчастье артиста было в том, что он являлся вестником горя встречным и люди

боялись его.

Снова в моей памяти загорелись слова Али, услышанные у его двери: "Встретив

ученика, идущего путем печалей, возлюби его вдвое". И как же я любил в эту

минуту не только Бронского, но и того великого мудреца, который стоял только что

здесь в виде простого жителя пустыни! Какое необъятное сердце носил он в груди,

если радовался счастью принять на себя скорби другого! И. обнял Бронского, подал

ему конфету и предложил взять у нас душ, сказав, что через пятнадцать минут он

пойдет в дальний домик к сестре Александре и возьмет всех нас с собой.

Мне хотелось взять и моего птенчика, но И. не разрешил, сказав, что по дороге я

пойму, почему этого не следует делать. Альвер робко спросил И., можно ли ему

идти с нами, на что И. улыбнулся и ответил:

- Конечно, друг, ведь я не сделал исключения, а сказал, что беру вас всех.

Вообще с этого дня ты можешь, как и Левушка, считать себя в числе моих учеников.

Завтра я укажу тебе твой новый распорядок дня. Оба вы должны знать, что здесь, в

этих домах, живут люди, по тем или иным причинам проходящие первоначальные

стадии ученичества. Вы видите здесь многих, уже не впервые посещающих Общину. И

все же они живут в этих домах неофитов. И, наоборот. Вы не видите живущими здесь

тех, кого встретили в первый день как, например, Освальда Растена и Жерома

Манюле.

В комнату вернулся Бронский, освеженный, в чистой одежде, которую ему дал

всемогущий Ясса, и мы двинулись в путь, взяв с собой аптечки. Зной все еще был

сильный, я его ощущал очень остро, но спутники мои шли так, как будто бы было

наше северное лето. И., заметив, что я иду тяжело, взял меня под руку и

перебросил на себя мою аптечку, не внемля никаким моим мольбам.

- Я обещал тебе, Левушка, рассказать кое-что о карлике Максе. Думаю, что всем

вам, друзья мои, будет полезно узнать о судьбе этого маленького человечка, так

сильно сейчас страдающего. Если бы каждый человек владел всеми силами, что в нем

заложены, не было бы в мире ни страданий, ни ошибок, результатами которых и

являются все скорби людей. Страсти, которыми окружен человек, загромождают собою

весь его земной путь. Они лишают его возможности ясно видеть и распознавать

истинно реальное среди того моря временных, иллюзорных красот, которые манят его

и влекут в кажущийся прекрасным мир личной жизни, личной любви и личного

счастья. Человек не свободен. Он живет в своих условных привязанностях, и, когда

спадают с его глаз эти давящие телесные покровы любви, они спадают в великом

страдании. Вся жизнь земли, по мере того как в человеке просыпается мудрость,

есть не что иное, как великий путь освобождения. Если бы человек мог быть так

воспитан с детства, чтобы весь его организм строился в гармонии, он, созревая,

легко становился бы свободным, так как на его сознании, на его нервных

сплетениях и сердце не нарастали бы бугры и глыбы всевозможных страстных

извержений, которые зовутся в обиходе людей болезнями. И слух, и зрение

развивались бы у человека не только физически, но и психически, рождаясь в

полной гармонии организма. Сейчас мы увидим жертву борьбы страстей, борьбы добра

и зла, опять-таки называя их этими словами бытовой лексики. Перед Истиной нет ни

зла, ни добра. Есть только степень знания, степень освобождения, мгновение

чистой любви и мира в сердце человека или мгновение бунта его страстей и

невежественности. Среди глухих лесов, непроходимых, окруженных болотами, где

безопасны только узенькие тропочки, живут люди, домогающиеся у природы ее тайн.

Они стараются путем знаний достичь уменья владеть стихиями природы. Цель этих

людей - владычество над миром. Их желания - обладать всеми благами для

эгоистических целей, для порабощения людей, а не для труда на общее благо. Это

темные оккультисты, нередко составляющие страшные секты со всевозможными

сексуальными извращениями и нередко с человеческими жертвами. Завлекая людей

через своих прислужников всюду, где люди одержимы страстями ревности, зависти,

ненависти и алчности, где неуравновешенные легко поддаются раздражению, эти

темные силы опутывают их сетями иллюзорных удач с тем, чтобы, предоставив им в

пустяках несколько побед, уже не выпустить их из кольца змей, которое совьет

себе каждый из поймавшихся на эти крючки людей, поддавшись очарованию

предложенных ему призрачных благ. Пользуясь своими относительно большими

знаниями - "большими" до тех пор, пока они орудуют среди закрепощений греха, и

ничтожными, когда встречают истинно свободных людей, они создали целое племя

людей карликовой породы. Эти внешне исковерканные существа очень злы, воспитаны

в вероломстве, обучены многим фокусам гипноза и магнетизма. Но злым

преследователям личных целей путем оккультных знаний все же не всегда удается до

конца извратить всех несчастных, которыми им удалось завладеть. Нередко среди

карликов живут страдальцы, которым мерзко зло, ненависть и лицемерие. Они

пытаются бежать после неистовых страданий и наказаний за отсутствие любви ко злу

и отказ совершать преступления. Великие труженики Светлого человечества часто

выискивают таких несчастных, спасают их и доставляют в Общину белых братьев.

Одного из таких страдальцев вы увидите сейчас.

Мы были уже на половине пути. В лесу было темно, сыро, и я представил себе, как

должны страдать несчастные карлики, которых заставляют жить во тьме непроходимых

лесов всю жизнь в обществе бесчестных людей.

- Если великим труженикам Светлого человечества удается спасти такого

схваченного злыми карлика, то его помещают в особо для него благоприятные

условия, окружают самыми чистыми и ласковыми людьми, учат грамоте, всячески

развивают и стараются поднять их забитый дух. Но все же, проведя детство и

юность в рабстве, побоях и полной невежественности, эти несчастные создания в

своей духовной форме похожи на сморщенные, засохшие грибы. Они не владеют ни

одной нитью духовных сил настолько, чтобы иметь возможность выбросить из себя

искру огня и поджечь те наросты грубых тканей, что вплетены в их организм

жестокими хозяевами через страх и боль. Для них невозможно более человеческое

воплощение, где надо сразу достичь возможности поправить все очаги сил - и

физических, и духовных. И милосердная Жизнь, видя их немощь, помогает им

переждать одно воплощение в птицах. Они перевоплощаются в белых павлинов. Вот

почему эти птицы так понятливы, часто понимают даже речь, если человек прилагает

к этому усердие.

Крик изумления вырвался у каждого из нас.

- Но не думайте, что все без исключения белые павлины - непременно

перевоплощенные добрые карлики. Тех, что пройдут такой путь, Жизнь вводит всегда

в Общины светлых братьев, - продолжал И., как бы не замечая нашего потрясения.

- А мой птенчик, И., он тоже бывший карлик или это просто дикий павлин, которого

Зейхед-оглы подобрал в лесу? - Я спрашивал, замирая от волнения, что моя птица

простая, дикая и мне не дано оберегать драгоценную человеческую жизнь.

- Твой павлин доставлен к Зейхеду совершенно особым путем. Араб знал, что он

должен передать тебе птенца, и для этого приехал специально в Общину. Ты

узнаешь, как, чем и когда ты связан кармой великой благодарности с тем

несчастным карликом, что теперь пришел к тебе за нею в образе белой птицы и что

в одной из жизней был твоим злейшим врагом и убийцей. Ты получаешь сейчас случай

возвратить ему, в свою очередь, и уходом, и любовью благодарность за спасение

твоей жизни, в далеком прошлом.

Мы вышли на поляну, где снова было жарко. К нам навстречу шла сестра Алдаз с

очень обеспокоенным лицом.

- Чудеса, чудеса и чудеса, - прошептал Бронский.

- Нет чудес, есть знание, знание и знание, - ответил ему И.

Сестра Алдаз, без всякого приветствия, сразу стала что-то говорить И. очень

встревоженным голосом. Лицо ее, на которое я теперь особенно внимательно смотрел

после слов о ней Бронского, менялось точно в сказке. И вся она казалась иною, в

зависимости от мимики лица. Вся ее фигура то вдруг как-то тяжелела, то казалась

воздушной в связи со словами, которые она произносила. Все в ней было так

гармонично, что содействовало выразительности, и мне было понятно, что карлик с

чем-то или кем-то боролся, хотя слов ее я не понимал. Он кого-то боялся и

пытался убежать.

Когда мы вошли в комнату, где лежал карлик, сестра Александра держала руки

метавшегося больного, очевидно бредившего. Долго возился с ним И., я получал

приказания подавать то одно, то другое, пока наконец больной затих и стал дышать

спокойно.

Дав ему немного отдохнуть и подремать, И. приступил к перевязке. Видев утром

страшные зияющие раны, я приготовился сейчас к ужасному зрелищу. Но каково же

было мое удивление, когда я увидел, что раны больше не кровоточат, а покрылись

каким-то серовато-белым налетом. И. развел кипящей жидкости, смочил ею

заготовленный дома пластырь и покрыл им раны. Больной вздрогнул, но не открыл

глаз, продолжая дремать. Только когда уж он был совсем перевязан и И. погладил

его по голове, он открыл глаза, удивился, увидев вокруг себя так много людей,

остановил взгляд на И. и улыбнулся.

И. взял его здоровую ручку и стал ласково с ним о чем-то говорить. Тот сначала

словно не хотел отвечать, но затем заговорил быстро, жалобно, о чем-то умоляя и

чего-то боясь. И. успокоил больного, отправил обеих сестер ужинать и велел им

привести с собой брата милосердия, который остался бы ночевать с больным и мог

бы уйти от него только тогда, когда больной убедится, что его в обиду никому не

дадут.

Через некоторое время пришел брат милосердия. Лицо его меня поразило. Много

добрых и светлых лиц видал я за это время, но такого потока любви, какой лился

от всей фигуры этого человека, я еще не видел.

Карлик едва на него взглянул, как заулыбался, что-то замурлыкал, протянул ему

здоровую ручонку и старался привстать, что ему тут же строго запретил И. Брата

этого звали Франциск. На наше приветствие он каждому из нас посмотрел в глаза и

подал руку. Но как взгляд, так и жест, каким он здоровался с каждым из нас, -

все было так разно, что я немедленно стал Левушкой "лови ворон".

На Альвера он взглянул пристально, высоко поднял правую руку, улыбнулся и сказал

на прекрасном французском языке, громко, четко:

- Вы большой молодец. Идите, как начали, далеко пойдете!

На Бронского он смотрел долго, качал головой, поклонился ему низко-низко и тихо

сказал:

- Довольно одиночества и скитаний. У Вас теперь много друзей. Вы здесь оставите

все слезы и скорби и уедете в розовом плаще. А Ваш, черный, ляжет мне на плечи.

- И он снова низко поклонился ему.

Бронский превратился в соляной столб, не в силах, очевидно, воспринять всего

происшедшего. Ко мне последнему подошел Франциск, я стоял поодаль у стола и

собирал аптечки, пока не словиворонил.

- Мир тебе, брат мой милый, неси людям радость. Так мало, так редко идет ученик,

имея счастье рассыпать радость и свет своим ближним. Не стой на месте, живи

всюду. Но где бы ты ни был - неси мир. Твой талант может одухотворять сердца.

Научись здесь выдержке - и ты войдешь в гармонию. И ею будешь крепить людей.

Франциск подал мне обе свои руки, и точно волна тепла и мира пролилась в меня

через его руки. Он сел у постели карлика, склонился к нему и стал его кормить.

Красные глазки страдальца выражали полное удовольствие. Он забыл обо всем и

радостно смеялся между глотками пищи.

И. помог мне собрать вещи, так как я положительно был никуда не годен, как,

впрочем, и мои товарищи. И. пришлось всех нас приводить в себя и напомнить об

элементарных правилах вежливости, ибо мы собирались уйти, даже не простившись. В

последнем приветствии Франциск снова сказал мне:

- Ухаживай усердно за своим павлином, милый брат. Это много страдавшая душа. Чем

больше внимания ты ей отдашь сейчас, тем выше он пройдет потом. Мне будет

приятно, если ты будешь меня навещать. Я научу тебя, как видеть "сквозь землю",

- чуть улыбнувшись, прибавил он.

Теперь уж я готов был превратиться в соляной столб, но И., смеясь, простился с

Франциском и увел меня из комнаты, как и всех остальных.

На обратном пути каждый из нас был погружен в свои мысли. Бронский, несмотря на

прохладу леса, отирал платком лившийся градом пот. Англичанин шел, - точно полк

за собой вел. А я плелся шаг за шагом, поддерживаемый И., и не мог постичь, как

неисчислимо разнообразие путей человеческих.

То я вспоминал, что путей миллионы, а ступени у всех одни и те же. То я думал,

что жизней человеческих неисчислимое множество, и Жизнь - одна. И я не мог

понять, как же входят в ту гармонию, о которой сказал мне Франциск, такие

маленькие люди, как я. Положительно все путалось в моей голове.

- Ты, Левушка, думай о своем "сегодня". Придем, покорми свою птичку, она,

наверное, без тебя уже соскучилась. Собери внимание к текущим делам и вливай в

них бесстрашие и благородство. А о завтра ты не думай, ты о нем будешь думать

завтра, - ласково убеждал меня мой наставник.

- Ах, И., миленький, если бы я мог хоть в сотую долю быть таким заботливым

другом для моей птицы, каким Вы являетесь для меня, я был бы счастлив, что хоть

в чем-нибудь выполнил мой урок. Как я хотел бы стать достойным Ваших забот, -

ответил я, вбирая себя, по обыкновению, спокойствие, уверенность и мир от моего

друга.

Дойдя до Общины, И. простился с нашими спутниками, напомнив им, что к ужину

опаздывать нельзя.

Не успели мы войти в мою комнату, как мой новый сожитель встретил нас радостным

писком. Я бросился к нему, осторожно вынул его из пуха и покормил на ладони. И.

помогал мне напоить птенца, что составляло целую проблему.

Окончив процедуру кормления, я приласкал мое белое сокровище и снова уложил его

в гнездо. Раздался звук гонга, и мы спустились в вечернюю столовую. Здесь было

светло, веера создавали прохладу.

К И. подходило много новых людей. Художница, расставшаяся с нами после чая,

спрашивала меня, где я был, что я видел за это время. Я ответил ей, что видел

так много, что даже и вместить не могу.

Наш разговор перебил Бронский и сообщил, что его другу как будто чуть-чуть

получше, но что к больному его не допустили.

Я не вслушивался в разговоры вокруг. Есть мне положительно не хотелось. Я даже

не замечал, что мне давали, но повиновался приказанию И., не освобождавшему меня

от еды.

Как это ни казалось мне самому странным, но меня так клонило ко сну, что после

ужина я прошел прямо к себе. Приняв ванну, я закончил мой второй день в Общине,

не заметив и сам, как заснул подле своего нового друга, белого павлина.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   91

Похожие:

Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с iconБеседы со Станиславским
К. С. – Конкордией Антаровой («Две жизни»). В этих беседах, как нам кажется, замечательно изложена театральная этика К. С., знание...
Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с iconКнига 1 Книга «Две жизни»
Их самоотверженный труд по раскрытию Духа человека. Единство Источника этих книг вполне очевидно для лиц, их прочитавших. Учение,...
Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с iconКнига похожа на мозаику. Несколько связанных друг с другом историй...
Книга похожа на мозаику. Несколько связанных друг с другом историй из жизни инфантильного парня через призму его галлюцинирующей,...
Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с iconКнига жизни
Основа книги в диалогах, неспешных беседах с глазу на глаз, ибо настоящее духовничество не столько поучение, сколько исцеляющее общение....
Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с icon1 Русский литературный язык как высшая форма национального языка ...
Он обслуживает разные сферы человеческой деятельности: политику, науку, культуру, словесное искусство, образование, законодательство,...
Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с iconДиагностическое профессиографирование Профессия
Характер общения: косвенное общение с аудиторией, читателями через средства массовой информации
Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с iconЭто коллективное организаторское дело, в процессе которого происходит...
Смотр дружбы это коллективное организаторское дело, в процессе которого происходит взаимный обмен опытом между до через совместные...
Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с iconПосле заключения брака первые и главнейшие обязанности мужа по отношению...
Прежде каждый был несовершенен. Брак это соединение двух половинок в единое целое. Две жизни связаны вместе в такой тесный союз,...
Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с icon«Фронт идет через кб: жизнь авиционного конструктора, рассказанная...
Книга рассказывает о жизни и творческой деятельности С. А. Лавочкина, одно из самых знаменитых советских авиаконструкторов
Книга \"Две жизни\" записана Конкордией Евгеньевной Антаровой через общение с icon«Управленческое общение»
Задание 8 Составить словарь основных понятий по теме «Управленческое общение»
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница