Лигейя


Скачать 356.61 Kb.
НазваниеЛигейя
страница1/4
Дата публикации04.04.2013
Размер356.61 Kb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4
Эдгар Аллан По

ЛИГЕЙЯ
Сколь ни стараюсь, не могу припомнить, каким образом, когда или даже где именно познакомился я с госпожой Лигейей. С той поры минули долгие годы, и память моя ослабела от многих страданий. Или, быть может, я не могу теперь припомнить эти подробности, ибо, право же, характер моей подруги, ее

редкостная ученость, ее неповторимая, но покойная красота и волнующая,

покоряющая живость ее тихих, музыкальных речей полонили мое сердце, со столь

постепенным, но неукоснительным нарастанием, что остались незамеченными и

неузнанными. И все же сдается мне, что сначала и очень часто встречал я ее в

некоем большом, старом, приходящем в упадок городе близ Рейна. О родне своей

-- конечно же, она что-то говорила. Что род ее -- весьма древний, не следует

сомневаться. Лигейя! Лигейя! Поглощенный занятиями, более прочих мертвящими

впечатления внешнего мира, одним лишь этим милым именем -- Лигейя -- я

вызываю пред взором моего воображения образ той, кого более нет. И теперь,

пока я пишу, то внезапно припоминаю, что и никогда не знал фамилию той, что

была моим другом и моею невестою и стала участницей моих изысканий, и,

наконец, моею возлюбленною супругою. Был ли то шаловливый вызов со стороны

моей Лигейи? Или испытание силы любви моей -- то, что я не должен был

пускаться в расспросы на этот счет? Или скорее мой собственный каприз --

пылкое романтическое приношение на алтарь наистрастнейшей верности? Я лишь

смутно припоминаю сам факт -- удивляться ли тому, что я совершенно

запамятовал обстоятельства, которые его породили или же ему сопутствовали?

И, право, ежели тот дух, что наименован духом Возвышенного -- ежели она,

зыбкая и туманнокрылая Аштофет египетских язычников предвещала горе

чьему-нибудь браку, то, без всякого сомнения, моему.
Есть, однако, нечто мне дорогое, в чем память мне не изменяет. Это

облик Лигейи. Ростом она была высока, несколько тонка, а в последние дни

свои даже истощена. Напрасно пытался бы я живописать величие, скромную

непринужденность ее осанки или непостижимую легкость и упругость ее поступи.

Она появлялась и исчезала, словно тень. О ее приходе в мой укромный кабинет

я узнавал только по милой музыке ее тихого, нежного голоса, когда она

опускала мраморные персты на мое плечо. Вовек ни одна дева не сравнилась бы

с нею красотою лица. Его озаряла лучезарность грез, порожденных опиумом, --

воздушное и возвышающее видение, своею безумной божественностью

превосходящее фантазии, что осеняло дремлющие души дщерей Делоса. И все же

черты ее не имели той правильности, которою классические усилия язычников

приучили нас безрассудно восхищаться. "Нет утонченной красоты, --

справедливо подмечает Бэкон, лорд Верулам, говоря обо всех формах и genera

[Родах (лат.)] прекрасного, -- без некой необычности в пропорциях". Все же,

хоть я и видел, что черты Лигейи лишены были классической правильности, хоть

и понимал, что красота ее была воистину "утонченная" и чувствовал, что в ней

заключается некая "необычность", но тщетно пытался я найти эту

неправильность и определить, что же, по-моему, в ней "странно". Я взирал на

очертания высокого бледного лба -- он был безукоризнен -- о, сколь же

холодно это слово, ежели говоришь о столь божественном величии! -- цветом

соперничал с чистейшей слоновой костью, широкий и властно покойный, мягко

выпуклый выше висков; а там -- черные, как вороново крыло, роскошно густые,

в ярких бликах, естественно вьющиеся кудри, заставлявшие вспомнить

гомеровский эпитет "гиацинтовые"! Я смотрел на тонкие линии носа -- только

на изящных древнееврейских медальонах видывал я подобное совершенство. Та же

роскошная гладкость, та же едва заметная горбинка, тот же плавный вырез

ноздрей говорящий о пылкой душе. Я любовался прелестными устами. В них

воистину заключалось торжество горного начала -- великолепный изгиб короткой

верхней губы, нежная, сладострастная дремота нижней, лукавые ямочки,

красноречивый цвет, зубы, что отражали с почти пугающей яркостью каждый луч

небесного света, попадавший на них при ее безмятежной, но ликующе лучезарной

улыбке. Я рассматривал форму ее подбородка и здесь также обнаруживал широту,

лишенную грубости, нежность и величие, полноту и одухотворенность --

очертания, что олимпиец Аполлон лишь в сновидения явил Клеомену, сыну

афинянина. И тогда я заглядывал в огромные глаза Лигейи.
Античность не дала нам идеала глаз. Быть может, именно в глазах моей

подруги и заключалась тайна, о которой говорит лорд Верулам. Сколько я

помню, они были намного больше обыкновенных человеческих глаз. Негою они

превосходили и самые исполненные неги газельи глаза у племени в долине

Нурджахада. Но лишь изредка -- в пору крайнего волнения -- эта особенность

делалась у Лигейи слегка заметной. И в такие мгновения красота ее -- быть

может, это лишь представлялось моему разгоряченному воображению -- красота

ее делалась красотою существ, живущих над землею или вне земли, -- красотою

баснословных мусульманских гурий. Зрачки ее были ослепительно черны, и

осеняли их смоляные ресницы огромной длины. Брови, чуть неправильные по

рисунку, были того же цвета. Однако "странность", которую я обнаруживал в

глазах ее, по природе своей не была обусловлена их формою, цветом или

блеском и должна, в конце концов, быть отнесена к их выражению. О,

бессмысленное слово, за звучностью которого мы укрываем наше полное

неведение духовного! Выражение глаз Лигейи! Сколько долгих часов размышлял я

об этом! О, как я пытался постичь это выражение целую летнюю ночь напролет!

Что это было -- то, глубочайшее демокритова колодца, что таилось в бездонной

глубине зрачков моей подруги? Что это было? Меня обуяла жажда узнать. О, эти

глаза! Эти огромные, сверкающие, божественные очи! Они стали для меня

двойными звездами Леды, а я -- увлеченнейшим из астрологов.
Среди многочисленных непостижимых аномалий, которыми занимается наука о

разуме, нет ничего более волнующего и вселяющего беспокойство, нежели тот

факт -- по-моему, не замеченный учеными, -- что при наших попытках

воскресить в памяти что-либо давно забытое, мы часто оказываемся на самой

грани припоминания, но так и не можем окончательно вспомнить. Подобным

образом как часто в моем пристальном изучении взора Лигейи чувствовал я, что

близится полное понимание сути его выражения -- чувствовал, что близится --

вот-вот я пойму его -- и наконец совершенно уходит! И (странная, о, странная

тайна!) я обнаруживал в самых обыденных предметах аналогии этому выражению.

Я хочу сказать, что, после того как красота Лигейи воцарилась в душе моей,

словно в алтаре, многое в материальном мире внушало мне то же, что я ощущал

вокруг и внутри себя при взоре ее огромных лученосных очей. И все же я не

мог ни определить это ощущение, ни подвергнуть его разбору, ни даже

внимательно проследить за ним. Я узнавал его, повторяю, глядя на буйно

растущую лозу, наблюдая за мотыльком, за бабочкой, за хризалидой, за

стремительным водным потоком. Я чувствовал его при виде океана или при

падении метеора. Я чувствовал его во взорах людей, доживших до необычно

преклонных лет. И есть в небесах две-три звезды (в особенности одна, звезда

шестой величины, двойная и переменная, видная около большой звезды в

созвездии Лиры), рассматривая которые в телескоп, я испытывал это же

чувство. Оно переполняло меня при звуках некоторых струнных инструментов и

нередко -- при чтении некоторых мест в книгах. Среди других многочисленных

примеров я отлично помню нечто в книге Джозефа Гленвилла, что (быть может,

лишь диковинностью своей -- кто скажет?) неизменно внушало мне это же

чувство: "И заложена там воля, ей же нет смерти. Кто ведает тайны воли и

силу ея? Понеже Бог -- всемогущая воля, что проникает во все сущее мощию

своею. Человек не предается до конца ангелам ниже самой смерти, но лишь по

немощи слабыя воли своея".
Долгие годы и последующие размышления способствовали тому, что я и в

самом деле установил некую отдаленную связь между этим высказыванием

английского моралиста и одной из сторон характера Лигейи. Сила в мыслях,

действиях и речах, возможно, являлась в ней следствием или, по крайней мере,

признаком того титанического волнения, которое за долгое время нашего союза

не выражалось в иных и более прямых свидетельствах своего существования. Из

всех женщин, когда-либо мне знакомых, она, внешне спокойная, неизменно

безмятежная Лигейя, была беспомощною жертвою бешеных коршунов неумолимой

страсти. И о подобной страсти я не мог бы составить никакого понятия, ежели

бы глаза ее не отверзались столь чудесным образом, внушая мне восторг и

страх -- если бы ее тихий голос не звучал столь ясно, гармонично и покойно,

с почти волшебною мелодичностью -- если бы не свирепая энергия (оказывающая

удвоенное воздействие контрастом с ее манерой говорить) безумных слов,

которые она постоянно изрекала.
Я упомянул об учености Лигейи -- она была громадна -- такой я не

встречал ни у одной женщины. Лигейя обладала глубокими познаниями в области

классических языков, и, насколько простирается мое собственное знакомство с

современными европейскими наречиями, я и тут никогда не замечал у нее

каких-либо пробелов. Да и в каком разделе, наиболее модном или наиболее

непонятном из тех, что составляют хваленую академическую эрудицию,

когда-либо я мог обнаружить у Лигейи недостаток знаний? Сколь неповторимо и

волнующе одна эта черта характера жены моей лишь в последний период

приковала мое внимание! Я сказал, что не встречал подобных знаний ни у одной

женщины -- но где существует мужчина, который постиг, и постиг успешно, все

обширные отрасли моральных, физических и математических наук? Тогда я не

видел того, что ныне мне совершенно ясно: что знания, накопленные Лигейей,

были грандиозны, ошеломляющи, и все же я достаточно понимал ее бесконечное

превосходство, дабы с детскою доверчивостью покориться ее путеводству в

хаотичной области метафизических исследований, коими я был глубоко поглощен

первые годы нашего брака. С каким безмерным торжеством, с каким живым

восторгом, с какою огромною мерою всего, что есть неземного в упованиях,

ощутил я, когда она была со мною во время моих занятий, но мало искал -- и

еще менее сознавал -- ту восхитительную перспективу, что постепенно

раскрывалась предо мною, по чьей дальней, роскошной и никем еще не

пройденной тропе и мог бы в конце концов пройти к постижению мудрости,

слишком божественной и драгоценной, дабы не быть запретной.
Сколь же остро, в таком случае, должно было быть мое огорчение, с каким

через несколько лет обнаружил я, что мои справедливые ожидания отлетели от

меня неведомо куда! Без Лигейи я был, что дитя, заблудившееся в ночной тьме.

Лишь ее присутствие, ее чтения озарили мне ярким светом многие

трансцендентальные тайны, в которые мы были погружены. Без лучезарного

сияния ее очей искристые золотые письмена стали тусклее сатурнова свинца. А

очи ее все реже и реже озаряли сиянием своим страницы, над которыми я сидел,

не разгибаясь. Лигейю поразил недуг. Безумный взор сверкал слишком --

слишком ярко; бледные персты стали сквозить могильною прозрачностью; и

голубые жилки на высоком челе вздувались и опадали при малейшем волнении. Я

увидел, что она должна умереть, -- и душа моя вступила в отчаянную борьбу с

угрюмым Азраилом. И моя пылкая жена боролась, к моему изумлению, еще более

напряженно, нежели я сам. Многое в ее строгом характере вселило в меня

убеждение, будто смерть посетит ее без своих обычных ужасов; но нет! Слова

бессильны передать сколько-нибудь верное представление о том, как

ожесточенно сопротивлялась она Тени. Я стонал при этом горестном зрелище. Я

попробовал было утешать ее -- взывать к ее рассудку; но при напоре ее

безумной жажды жизни -- жизни -- только жизни -- и утешения и рассуждения

были в равной мере нелепы. Но до самого последнего мига, когда ее

исступленный дух дошел до предела мук, наружная безмятежность ее облика

пребывала неизменной. Ее голос стал еще мягче -- но я не хотел бы

останавливаться на буйном смысле тихо произносимых ею слов. Я едва не

лишался разума, пока зачарованно внимал мелодии, превосходящей все земные

мелодии -- предположениям и посягновениям, ранее неведомым ни одному

смертному.
Что она любит меня, мне не следовало сомневаться; и я мог бы легко

понять, что в таком сердце любовь не оставалась бы заурядным чувством. Но

лишь с ее смертью я целиком постиг силу ее страсти. Долгие часы, держа меня

за руку, она изливала предо мною свою пылкую преданность, граничащую с

обожествлением. Чем заслужил я благодать подобных признаний? Чем заслужил я

проклятие разлуки с моею подругой в тот самый час, когда я их услышал? Но об

этом я не в силах говорить подробно. Лишь позвольте мне сказать, что в любви

Лигейи, превосходящей женскую любовь, в любви, которой, увы! я был

совершенно недостоин, я наконец узнал ее тягу, ее безумную жажду жизни,

столь стремительно покидавшей ее. Именно эту безумную тягу, эту бешено

исступленную жажду жизни -- только жизни -- я не в силах живописать, не

способен выразить.
В полночь, перед самой кончиной, властно поманив меня к себе, она

приказала мне повторить вслух некие стихи, незадолго до того ею сочиненные.

Я повиновался. Вот они:
Смотри: спектакль богат

Порой унылых поздних лет! Сонм небожителей, крылат,

В покровы тьмы одет, Повергнут в слезы и скорбит

Над пьесой грез и бед, А музыка сфер надрывно звучит --

В оркестре лада нет.
На бога мим любой похож;

Они проходят без следа, Бормочут, впадают в дрожь,

Марионеток череда Покорна Неким, чей синклит

Декорации движет туда-сюда, А с их кондоровых крыл летит

Незримо Беда!
О, балаганной драмы вздор

Забыт не будет, нет! Вотще стремится пестрый хор

За Призраком вослед, -- И каждый по кругу бежать готов,

Продолжая бред; В пьесе много Безумья, больше Грехов

И Страх направляет сюжет!
Но вот комедиантов сброд

Замолк, оцепенев: То тварь багровая ползет,

Вмиг оборвав напев! Ползет! Ползет! Последний мим

Попал в разверстый зев, И плачет каждый серафим,

Клыки в крови узрев.
Свет гаснет, гаснет, погас!

И все покрывается тьмой, И с громом завеса тотчас

Опустилась -- покров гробовой... И, вставая, смятенно изрек

Бледнеющих ангелов рой, Что трагедия шла -- "Человек",

В ней же Червь-победитель -- герой.
"Господи! -- вскричала Лигейя, воспрянув и судорожно воздевая руки

горе, как только я дочитал эти строки. -- Господи! Отче небесный, неизбежно
  1   2   3   4

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница