Лоуренс Норфолк в обличье вепря


НазваниеЛоуренс Норфолк в обличье вепря
страница15/40
Дата публикации16.04.2013
Размер5.27 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Астрономия > Документы
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   40
* * *



Устье пещеры съежилось до точки, до слепящего лезвия света. Снаружи были голыши и галька. Здесь нога ступала по ровному каменному полу. Вепрь занял оборону у закраины входного коридора и ждал атаки.

Здесь приходящий снаружи холод смешивался с более теплым воздухом, который накатывал из глубины пещеры. Воздух цеплялся за его щетину и обволакивал его, и он дышал своим собственным сложносоставным запахом: засохшие частички кожи, гнилая кость, моча, назойливая мускусная отдушка, которая тут же заставила его пасть наполниться слюной, — он заворчал и рефлекторно потерся нежным кончиком члена о сухой каменный пол. Все эти запахи были — маяки, ему одному знакомые маяки, которые вели его сквозь заверти и хитросплетения переходов и пещер, заранее предупреждая о скальных выступах и внезапно открывающихся под ногами провалах. Его копыта звонко цокали о голый камень, когда он трусил по пещере, перепрыгивая через предательски набухающие под ногами наплывы и протискиваясь на поворотах подальше от острых каменных кромок.

Когда вепрь проснулся здесь в самый первый раз, тьма как будто разом навалилась на него со всех сторон, так что перехватило дыхание. Он не помнил, сколько времени бродил по внутренностям горы, не помнил, как вообще здесь оказался. Набегали время от времени какие-то смутные воспоминания об отчаянной погоне, о страхе, об ударах и криках — может быть, его собственных криках. Его переполняла усталость. Когда он проснулся, порезы и ссадины затянулись коркой и принялись пульсировать. Он тихонько заскулил в темноте, себе под нос.

Его погнал вперед старый враг — голод. Голод и камень. Жалобу свою он обратил к окружившим его со всех сторон каменным стенам, и стены вернули жалобу вспять. Об этом новом месте он ничего не знал, старого не помнил. Он ждал, пока придет хоть какой-нибудь знак. И не дождался.

Живот его был — котел с кислотой; живот ворчал на него, гнал его прочь. Чем дальше он шел на юг, тем легче было идти. После того как кончились горы, последний отрог открыл ему вид на совершенно другой пейзаж, куда зеленее и мягче. Озеро поманило его вниз. Он остудил брюхо в воде и вволю повалялся в камышах, которыми сплошь заросло мелководье. За озером стояли леса, где он рылся в рыхлом перегное и терся покрытыми грязевой коркой боками о шершавую кору деревьев. Дальше горбились и сбегались в единый массив холмы, разрезанные извилистым проходом из голого белого камня. Ему больше нравилось идти вверх по склону, так что он взобрался на самый верх, на плато. Там росла высокая трава, и он носился по ней несколько дней кряду. Или даже дольше. Тамошний воздух был попрохладнее, это он запомнил.

А теперь он стоял и ждал тех, кто шел за ним следом. Они будут здесь довольно скоро, со своим оружием и со своей беспощадной упертостью. Это место предназначено для них, и они войдут в него, как втулка входит в гнездо. Он подтесал их ровно под размер. Он царапнул копытом пол пещеры и в тысячный раз соизмерил вес собственных костей с массой туго навернутой на них плоти. Сила вепря живет в задней части туши, где бедра плотно утянуты пружинистым плетением сухожилий и мышц. На склонах холмов ему привычнее всего идти галопом. А вот спускаться ему труднее: объемные, но хрупкие стволы его передних ног не привыкли принимать на себя полный вес тела. И всегда есть опасность кувыркнуться через голову. И он ни за что не стал бы сам по себе спускаться с травянистого плато к подножию Аракинфа. И тем не менее как-то так вышло, что он оказался внизу и расталкивал наваленные вокруг стволы деревьев, продирался, с большим или меньшим удовольствием, сквозь заросли колючего кустарника, перепрыгивал через набухшие паводком ручейки и сухие промоины от талой воды. Он шел вниз, он кружил и снова шел вниз, все в том же непроглядном мареве полного недоумения. Он не привык задавать себе вопросов, и все же, подобно внезапно проснувшейся боли от старой раны, или прорвавшимся вдруг из-за туч солнечным лучам, или увертливой добыче, которая ни с того ни с сего уйдет из-под самого носа (увертливой почти как память), — именно так он кружил и шел вниз.

Почему он оказался здесь?

Нежась на послеполуденном солнышке, омывавшем нижние склоны Аракинфа, отчего бы не поразмышлять на подобные темы. Он нашел себе лежку, мягкую, заросшую по краям травой впадину, в которой как раз помещалось распластанное кабанье пузо, по которой вяло растекались провисшие поперечно-полосатые скелетные мышцы в своих чехлах из влажной саркоплазмы и не мешали регулярно сокращаться гладким мышцам внутренних органов — то есть, собственно, не мешали процессу пищеварения. Вепрь переварит все, что угодно, от экскрементов грызунов и до бычьих копыт. Последние, проходя через сфинктер, рождали приятное, с кислотным послевкусием пощипывание. Он понаблюдал за лежащим в долине городом и за действиями обитателей. Судя по всему, они решили взяться за него всерьез. И то правда, действия его становились все менее предсказуемы. Он себя не контролировал. Случались целые промежутки времени, довольно длительные, о которых он вообще ничего не помнил.

Если бы он знал, что на уме у того человека с золотистыми волосами, его собственное предназначение сделалось бы куда более внятным — это вепрь понял сразу. Или, может быть, эта мысль посетила его уже потом, много позже. Жители города решили выгнать одного из себе подобных вон. Они вытолкали его взашей, со связанными руками и с мешком, надетым на голову, и били его, чтобы заставить бежать. Он, спотыкаясь, скатился в долину, в окружении своры собак, которые разрывались между необходимостью следовать за хозяином и страстным желанием кинуться на его мучителей. Они суетились вокруг него и путались под ногами, унося его прочь от города, как будто на плоту по шумной реке. Вепрь прядал ушами: лай и визг собачьей своры давали звук почти бессмысленный, как мышиный писк. Человек высвободил руки и сдернул с головы мешок. Заняв наблюдательную позицию в подлеске на противоположном склоне, вепрь видел, как он тряхнул головой, рассыпав по плечам волосы, и понял, что видит перед собой такого же одиночку, как он сам.

Но он не стал тогда спускаться дальше, даже и после того, как горожане сами покинули город, потоком хлынув из ворот и мигом растекшись по всей долине, с топорами, серпами и косами в руках. Его порадовал вид блестящих на солнце лезвий, эти сверкающие знаки имели смысл, который был ему совершенно внятен — по крайней мере, ему поначалу так показалось; он давно этого ждал: когда они наконец всем скопом набросятся на него.

Но нет.

Оружие свое они унесли в сады и принялись валить деревья, а затем рубить их топорами и отсекать корни. Самые высокие деревья они зацепляли веревками, веревки растягивали к другим, соседним деревьям и тянули, покуда ствол не давал трещину. Засим последовали виноградники. Потом они собрали весь свой скот, заперли его в загонах и разожгли в храме огромный костер, который сперва горел желтым, потом оранжевым и красным. А потом они начали жечь животных.

Так продолжалось три ночи кряду, и каждая следующая казалась длиннее предыдущей. Вонь горелого мяса прогнала его вверх по склону Аракинфа, и костер, который высвечивал тех, кто трудился у храма, раскрасил все вокруг красными всполохами. Он узнал того человека, сделал стойку и ринулся бы обратно, вниз по склону, если бы тот не был окружен людьми, подобных которым ему доселе видеть не приходилось. Они были не похожи на горожан, и с ними была женщина. Желтоволосый собрал их где-то и вернулся во главе этой стаи.

Вепрь смотрел, как они идут к городу, шел по их следам, и возбуждение нарастало. Луна скрылась из виду, и наступившая тьма была чернее любой другой, ему известной — если не считать пещеры. Вдалеке, на севере, громыхала и переблескивала всполохами гроза, но не освещала ничего, кроме себя самой. Он был заперт в собственной слепоте, как будто до сих пор не покидал глубин горы.

Та же самая тьма, должно быть, ослепила и людей, замурованных в эту ночь в стенах Калидона. Эту тьму он знал как облупленную, как она вытягивается, и растекается, и оседает в укромных углах города. Вепрь думал о том, как эти люди на ощупь пробираются по улицам и дворам, спотыкаясь о разбросанные камни и разрушенные стены, покуда хищники выслеживают их, крадутся по крышам и вычерчивают в темноте их маршруты. Вепрь смотрел, как первый проблеск света закогтил подбрюшье восточного края неба, ждал, когда свет доберется до запада и располосует его рубцами розоватой и желтоватой заболони, когда он вцепится наконец как следует в темные жировые складки ночи и проберет ее до костей.

Но бескостное тело неба расселось надвое, распадаясь и растворяясь, выплескивая на ходу потоки света в каменистые лощины на востоке, где изломанные морозом скалы уже почувствовали на себе те же самые когти, что ищут сейчас в их шкуре потертости и трещины, радуясь знакомой тайнописи шрамов, — так, словно свет и тьма были два сонных зверя, которым пригрезилось, что они сцепились между собой, и вот, проснувшись, они поняли, что эта схватка взаправду. Солнце выгнуло горизонт сводчатой аркой. В долине Калидона впиталось в землю озеро тьмы. Утро, отметил про себя вепрь.

Вепрь укрылся среди деревьев. Вниз по склону сплошь рос утесник и еще какая-то жесткая, кочками торчащая трава. Город лежал как разбитый, брошенный в панике боя доспех, тускло-серый в предутреннем свете: и только теперь, когда солнце уверенно легло на его камни, он прожелтел до бронзы. Тех, кому удалось найти спасительную гавань, разбросало по разным ее концам. С тенистых высот в верхней части долины выжившие на вид казались не больше муравьев, а оружие в их руках — крохотными соломинками и щепочками, которые слепой инстинкт заставляет их тащить с собой. Заря, которая для столь многих настала слишком поздно, послужила для живых сигналом, что они должны собраться вместе и сосчитать мертвых.

Однако те напасти, что уменьшили их число, имели место во тьме, и истинная их природа была неведома никому, даже вепрю. Крики вспыхивали и тут же пресекались в неспокойном ночном воздухе. Те люди, что трудились в загонах для скота чуть дальше по склону горы, поднимали головы, некоторые из них, закончив работу, куда-то ускользали. Крики говорили о скоротечных вспышках боли перед тем, как хрустнет трахея, или горло захлебнется кровью, или рассядется распоротая плоть, или будет нанесен последний сокрушительный удар. Вепрю это было вполне понятно. Он был единственным зрителем этого спектакля.

Теперь, в свете утреннего солнца, те, кто выжил, могли покинуть молчаливые городские стены. Тень Калидона начала скользить по склону горы, по направлению к самым дальним загонам, теперь уже пустым. В храме тоже никого не было, а над его крышей поднималось жаркое марево.

Охотники собрались в кучку. Руки поднимают оружие вверх, размахивают им. Долина Калидона стала плоским противнем спекшейся земли, неотличимым от лежащей внизу равнины. Движущиеся по ней крохотные фигурки начали расплываться в мареве, а потом и вовсе слились, превратившись в членистое насекомое, которое сползало вниз, к реке, чтобы напиться, а на обратном пути опять рассыпалось на составные части. Со склона они ушли уже после полудня, повернулись спиной к горам и отступили назад, на равнину. Дующие с далекого залива сквознячки прокатили волну их запаха вверх по склону, вплоть до укромной полосы деревьев, смешав по дороге с диким тимьяном и идущим от храма трупным смрадом: их свежий пот, их собаки, разгоряченные и взбудораженные. Одна обернулась и тявкнула, поднявши взгляд чуть выше линии изувеченных олив, шаря взглядом под темным древесным пологом. Но вепрь даже не пошевелился. Охотники минули опустевшие загоны, минули храм, а потом, обогнув один из отрогов Аракинфа, которыми тот намертво вцепился в прибрежную равнину, исчезли из виду.

И тогда вепрь встал на ноги. Он потянулся и почувствовал, как дыбом встала на хребте щетина. Он выгнул спину, чтобы продлить ощущение. Он знал, что, как только вздыбившиеся щетинки дойдут до самого хвоста, начнет сгущаться красный туман. Пасть заполнится слюной, и слюна станет пениться. Под плотной седловиной жира, которым, как доспехом, закрыты его плечи, спина и бока, начнет расти температура. По передним ногам побегут иголочки, и он начнет тереть ногами друг о друга: сперва потихоньку — копыта месят землю, — а потом все быстрее и быстрее, покуда сердце настолько плотно не накачает глаза кровью, что все вокруг погрузится в сплошной кроваво-красный водоворот. И не будет покоя ни подрагивающим мышцам задних ног, ни раздвоенным копытам, ни острым ушам. Ни клыкам. Он должен напасть.

А потом будет больно, потому что раны после этого бывают всегда. Он что-то делает — и действия всегда одни и те же, — но он не помнит их наверняка, они теряются на фоне более славной и более важной потери, ибо прежде всего он теряет себя. Он погружается в экстаз, растворяется в наполненности самим собой. Идти самым отчаянным галопом, какой только можно себе представить, прыгать и ощущать, что сердце бьется так, словно вот-вот взорвется, наносить удар и ничего не чувствовать. Радости вепря. Слишком скоротечные.

Они исчезали один за другим, подумал он, пересчитав их еще раз во тьме пещеры: один за другим за другим за другим. Он ждал желтоволосого и еще женщину. Именно ее собака залаяла на него. У них была общая тайна, договоренность, которая одновременно связывала их и заставляла держаться порознь. Ему следовало держаться к ним поближе. Ему следовало идти за ними по пятам. А он вместо этого весь тот день шел вверх по склону.

Под копытами шуршали и хрустели сначала плотные полотнища желтой заячьей капусты и гусиной лапчатки, потом, когда склон стал каменистым, — коровяк и васильки. Еще выше пошли крапива и широколистный огуречник. Задушенные мимозой грецкий орех и дикая маслина сменились сперва каштанами и дубами, а после соснами и чахлой, иссохшей на солнце березой. И последними были бесчисленные перпендикуляры елей, которые окружали и скрывали плато Аракинфа. Высокие травы приветственно помахали ему. Он выбил ответ копытами. В рыло ворвались острые запахи крахмала и сока, и он подумал о корневищах.

Над землей — голод. Под землей — утоление голода. Поверхность земли была как зеркало, в которой каждое дерево, каждый куст, каждая вьющаяся или прямостоящая трава — даже ядовитый грецкий орех или застенчивый шафран — отражается и искажается. Волокнистое мочало и настырно торчащие пальцы корней просачивались сквозь почву этакой имитацией царящего наверху густого плетения цветущих веток и раскидистых зеленых шатров. Вот только те ветви, что под землей, — белесые и голые, потому что все обилие цвета вымыто из них током воды, которую втягивает воздух, направляя в ярко-зеленый, залитый солнцем мир наверху. Кабанье рыло может взрыть землю, промерзшую настолько, что от ее поверхности отскочит даже железный плуг. Его собственное рыло подрагивало и передергивалось, чуя заплавленный в перегной луг под этим, верхним, таким зеленым и пышным. Рыть корни, а потом рыть еще и еще. Он стоял, обнесенный со всех сторон мягким частоколом травы. Солнечный свет, который пробивался сквозь огромные здешние ели, впивался вокруг него в землю неровными косыми столбами.

Все могло сложиться и как-нибудь иначе. В мягкой шерсти его подбрюшья выступила роса, прохладные дуновения пассата, набегавшие с северных гор, пытались перенастроить его на другую, свою собственную логику. Буйные здешние травы, непрестанно перекатывая волны, то вдруг пластаясь по поверхности земли, то снова набухая, заставили забыть о первоначально приветливой природе этих жестов, затасовав ее назойливой рутиной. Сквозь этот луг шли протоптанные кем-то тропы — не им. Он двинулся туда, куда они вели, чуть вдавливая копыта в пружинящий под ногой дерн. А дальше?

Или, может быть, «в противном случае…»? В его воспоминаниях между всеми этими «и» и «дальше» и «в противном случае» зияли провалы. Провалы, которые скорее следовало назвать увечьями, потому что края их были рваными, как тени от елей на передернутой ветром траве, твердыми, как копыта, и острыми, как клыки. Вепрь рожден, чтобы увечить существа большие ростом, чем он сам: низкая посадка, массивные, закованные в сало плечи — для удара снизу вверх; клыки — чтобы встретить падающего, потерявшего точку опоры противника и — распластать его. От паха до горла, так надежнее всего.

Стоя в травах Аракинфа, он навострил уши на звук приглушенных расстоянием и ветром голосов. Его рыло дернулось, учуяв запах пота. Прямо на него шли люди. Его глаза сузились, когда он увидел их копья, и небо, на фоне которого были силуэтами прорисованы их фигуры, казалось, подернулось дымкой, а потом начало разгораться, как будто ветер пробуждает к жизни почти уже погасший уголь, и тот распаляется все более и более ярким красным цветом. Сколько? Он пошел вперед, выглядывая Желтоволосого, но его среди них не оказалось. Восемь. Еще несколько шагов. Как же эти надвигающиеся прямо на него мужчины умудрились до сих пор его не заметить? Как могут они идти к нему с ножами и копьями, когда телам их суждено свисать безжизненно с древесных сучьев? Как вообще подобное возможно?

Вепрь перебрал копытами по каменному полу пещеры. Теперь они его услышат: те, кто проследил его досюда и собирается напасть на него прямо здесь и сейчас. Он слышал, как снаружи из-под ног у них разбегаются камушки. Они его почуют, обязательно почуют. Они начнут его бояться, и этот страх станет питать его, как молоко из сосца. Он терпеливый едок, поводящий рылом под теплым мягким пологом растекшегося бока свиноматки, отыскивая свой единственно возможный, неровно торчащий кусочек плоти. Он вполне в состоянии подождать их еще немного.

Он так и думал, что эти «люди», которые охотились на него и умерли или продолжили охоту и живут до сих пор, суть существа довольно хрупкие и ломаются сразу. Такие высокие и тонкие. Они то рассыпались, то слипались друг с дружкой, то снова расходились в стороны. Из них формировались плотности, места, в которых плоть их становилась плотной и непроницаемой, но стоило ударить посильнее, и они ломались и хрустели под ногой. Как древесные побеги. Поток унес какое-то число из них прямо в Лету. Те, кто выжил, пошли через лес прямо к озеру. У него за спиной на деревьях висело восемь трупов. Но какой в них интерес теперь, когда перед ним были Желтоволосый, его женщина и ее собака. От других собак не осталось и следа. Должно быть, смыло наводнением. Охотники ворчали и скреблись, лежа на земле, в несчастии своем: поминали вепря. Потом, шатаясь, поднялись на ноги и пошли к лесу. Осталось их всего ничего. А нет ли там ран, которые им удалось от него скрыть, или болезни, которую они несут в своих телах? Он пошел за ними следом, в лес. Он попил воды, которая собирается во впадинах между выбившимися наружу корнями ореховых деревьев, потом поел корней, понаблюдал за тем, как пролившаяся мимо вода впитывается в почву и делает ее темнее. Он съел червя. Вес у вепря был такой, что он мог ломать дубовые сучья толщиной в собственную шею. Как-то раз он подбросил козу вверх и видел, как она взлетела на три своих роста. Этот пейзаж сплошь состоял из вещей, которые оказывали ему сопротивление. А он все равно шел своей дорогой.

Но охотники не были частью пейзажа и тоже оказывали ему сопротивление. Они сопротивлялись ему в лесу, в противном случае он просто не понял бы, как они остались живы, после того как, рассредоточившись, сочились сквозь зеленый лабиринт деревьев. Иногда они проходили от него настолько близко, что он слышал их дыхание. Над ними реял некий запрет, который, видимо, был связан с этим лесом, с толщиной этих темных стволов, с переплетением ветвей, которым, словно пологом, они загородились от роскошного солнечного тепла. Место это — неправильное, не здесь им суждено умереть, точно так же, как заросли тростника — то самое место, где обязаны остаться в живых Желтоволосый и его женщина. Свет проблескивал сквозь листья и впивался во что попало, и древки у него были тоньше и летели быстрее, чем стрелы. Он превращал их в некие создания из света и тени. В химерические существа.

Они окружили Желтоволосого. Они собрались загасить его пламя.

Нет. Это было чуть позже.

Они несли с собой копья, стрелы и с острыми лезвиями ножи. Они шли сквозь крапчатые от солнечного света карманы леса. Он вышел к тростникам и увидел, как приветливые луговые травы сделались негибкими и страшными. Он почувствовал, как вздымается жутким частоколом щетина при виде высоких зеленых лезвий, и, когда его охотники скрылись в густых зарослях, подумал о кусочках острого металла, которые они несут с собой, чтобы пластать его, чтобы протыкать его насквозь. Они плыли по тростниковому морю, влекомые течениями, которых он не мог отследить. Собственными желаниями, подумалось ему. В этой грязи валяться ему не хотелось. Их копья обнесут его со всех сторон, их стрелы станут сыпаться с неба — в насмешку над его собственным шипастым доспехом: вывернутый наизнанку вепрь с кинжалами вместо щетины и копьями вместо клыков. Ненависти к ним он не испытывал. Но солнце закатилось за горизонт и оставило его во тьме, один на один с буйной пеной страсти. Земля начала дрожать у него под ногами, рябью пробирая кости в тугих мясных ножнах. Он почувствовал, как отчаянно свербит хребет: верный знак, что скоро появится тот, кого он никогда и ни за что бы не… Безбородый «он», от которого ему не скрыться, чьи следы непременно опутают и заберут в рамку ту форму, которую ему придется принять. Он не мог быть, когда это, другое бытие приближалось к его собственному.

И тогда он ринулся на своих охотников, потому что иначе поступить не мог. Он должен был ринуться на них и увидеть, как они прячутся в ложном святилище из тростника. Должно быть, он рвал и топтал их, пронзал их клыками, бил головой и ломал. Ел их? Этого он не помнил. Были пробелы. Ему следовало держаться ближе, удерживать в ноздрях их запах, навострять уши на каждый их шаг, как раньше. Он позволил себе отойти на некую странную дистанцию. Должно быть, он шел галопом, потому что земля разверзалась под ним и, казалось, растягивалась бесконечно, когда все его четыре копыта отрывались от жесткого торфа, который отграничивал лес от края озера и от набегающих на берег волн. Были краткие, воздушные мгновения, когда он ничего не знал и не помнил о земле под ногами. Он мчался навстречу деяниям, которые должны были свершиться в тростниковых зарослях, окаймляющих озеро Трихониду, которым надлежало быть записанными на телах охотников, а затем, свершив положенное, мчался от этих деяний прочь. От причиненного ущерба.

Он убежал сюда, в пещеру, и стал ждать, и вот теперь ожидание подошло к концу.

Он услышал шорох их шагов у входа и перестук камушков. Он увидел их силуэты на фоне входного проема. Сперва мужчина, в доспехе и шлеме, и вертит в руках копье, потом женщина, с луком на изготовку, и, наконец, собака, носом в землю, пластаясь по каменной поверхности. У входа они чуть помешкали. Мужчина повернулся к женщине и что-то сказал. Та кивнула, потянулась к колчану, вынула стрелу и положила ее на тетиву. Вепрь видел, как она натянула лук: так, что, казалось, он вот-вот лопнет. Бронзовый наконечник стрелы подрагивает, нащупывая ту единственно верную линию, по которой стрела пронзит воздух и вопьется в его плоть. Вепрь вслушался в ноту этой однострунной лиры, дожидаясь, пока затвердевшие подушечки ее пальцев не ослабят натяжение и не пошлют сигнал к началу его собственной дикой музыки. Еще чуть-чуть, подумал он.

Его легкие наполнялись и пустели, разбухали и съеживались. Еще один вздох, подумал он. В себя, а потом наружу.

Сейчас.


* * *



Камни кололи ему ступни и, отлетая, били в голени. Меланион бежал и, пока бежал, понял, что не успеет. Он увидел, как Аталанта потянулась за стрелой и отвернулась от него — одним движением. Пасть пещеры дохнула тьмой, которая прокатилась над ними как облако дыма, окутав сперва Мелеагра, а потом и женщину. Она сделала шаг — собака у ноги — и исчезла. И тогда кратер стал пустым, если не считать его самого, и тихим, если не считать затухающего эха его шагов.

И никаких следов. Ни от нош, ни от копыта, и никаких других знаков, по которым можно было бы рассказать историю обо всем, что было. Ночной охотник считывает знаки там, где все другие ничего не видят, но вот когда подводят знаки… Он поднял взгляд от земли на темное лезвие входа в пещеру, но не увидел там никакого движения, и никто оттуда не вышел. Аталанта, Мелеагр, вепрь — они ушли за тот предел, до которого он мог за ними следовать. Что он без них?

Он вдохнул полной грудью, и сухой холодный воздух обжег ему горло. Он знал это место, хотя никогда здесь не был и даже не слыхал о нем. Его солнечный двойник остался на берегу залива, там, где они впервые встретились и соединились, выкрикивая собственные имена, возводя из звуков святилище, которое станет отправной точкой этого похода. Здесь было повторение и отрицание того, первого места: молчаливый, резной из камня кратер.

А между ними протянулась перекрученная плетенка оставленных охотниками следов, и она становилась все тоньше по мере того, как каждая отдельная ниточка изнашивалась, а затем пресекалась, И здесь, здесь, у него под ногами, и сейчас никаких следов не осталось вовсе.

Они были в пещере — те, кто выжил; и тьма, присущая этому замкнутому пространству, мешала ему, а тишина выталкивала его наружу. Он стоял и ждал, а вокруг понемногу темнело.

А потом из устья тьмы пришел звук. Поначалу он был похож на тихий шепот, но постепенно набирал силу, так, словно некий голос пробовал перейти на членораздельную речь или огромные легкие набирали воздух, и каждый вдох был чуть глубже предшествующего. Звук набухал и рос, пока не заполнил собой весь воздух, заставив окрестные скалы реверберировать эхом. Он припал к земле в наползающем со всех сторон сумраке, а громоподобная перекличка возвигла мощную звуковую колонну, основанием которой стало все пустое пространство вокруг, а ствол вознесся в небо.

Сначала он услышал крики тех, кто погиб в камышах, и рев пламени в Калидонском храме. Потом песня обрела наконец стройность и он услышал первые имена — имена героев — и узнал в них руины былого дворца, построенного на той стороне залива, напротив Калидона. И только двух имен он не услышал, имен людей, которых проследил досюда: Мелеагра и Аталанты, Они были со зверем, чье обличье стало их судьбой и чью собственную судьбу они сейчас лепили по своему образу и подобию.

Но образы, с ними связанные, были многообразны невероятно, да и сам вепрь, что ни миг, тоже норовил поменять обличье. Его эпитеты вспыхивали в сумерках, его атрибуты звенели в ушах Меланиона. В этой песне он рассыпался на составные части вепря: на путаные цепочки его следов, на части тела, разбросанные и похороненные в земле Калидона, на склонах Аракинфа и здесь.

Именно здесь Аталанте суждено было стать «Аталантой», а Мелеагру переодеться в костюм «Мелеагра». Именно здесь вепрю надлежало быть поделенным на части, будто бы для жертвоприношения: мясо людям, потроха богам 120.

Музыка вепря хрустнула над головой ночного охотника, и имена охотников, общество которых когда-то он оставил, запнулись на полдороге, наталкиваясь друг на друга. Он услышал, как история охоты сматывается с древка, которое еще только надлежало воткнуть в плоть жертвы, и рассыпается на ходу: шумы, мимолетные запахи и вспышки цвета, изменчивые оттенки неба, неровности и складки дубовой коры, сухая земля, сосновые иглы, жесткая проволока ее волос, ускользающая между пальцами. Всему этому надлежало исчезнуть, и даже сами зияния, оставленные этими утраченными смыслами, формы отсутствий тоже должны были кануть в вечность. Эту праведную тишину задним числом заполонят байки будущих времен и затопят тьму ложью.

Истинным судьбам героев суждено превратиться в апокрифы. Из тех, кто выжил, некоторым придется вернуться, чтобы умереть именно здесь; из умерших кое-кому придется воскреснуть, поскольку могилы им намечены вдали от Калидона. Агелай 121 и Анкей 122 погибли в камышах — вепрь посек их и втоптал в землю, — как, собственно, и Евритион, которого между высоких стеблей тростника нашло слепое копье Пелея 123. Но курс Ясона уходит от охоты в сторону и ведет его сквозь годы к пляжу неподалеку от Иолка, где он уснет под кормой долго пролежавшего на суше и червями изъеденного «Арго» и будет ею раздавлен 124. Двенадцати сыновьям Гиппокоонта суждено разбредаться и снова собираться вместе, пока Геракл не истребит их всех под лакедемонскими стенами, не то за убийство сына Ликимния, забитого ими до смерти 125, не то за изгнание Тиндарея, чье царство они прибрали к рукам 126; как бы то ни было, погребены они в Спарте 127. Рок Кастора — остроглазый Линкей, который, в свою очередь, падет от копья Полидевка и чей брат Ид будет испепелен Зевесовым перуном 128. Токсей истечет кровью во рву 129. Тесей будет изгнан из Афин, которым не будет до него никакого дела, а убьет его коварный Ликомед на далеком острове Скирос 130. Терсит будет сражен под Троей сыном Пелея Ахиллом за осквернение мертвого тела любимого Ахиллова врага, царицы амазонок Пентесилеи 131. Сын Ахилла похоронит Феникса, престарелого наставника своего отца, по дороге домой, где-то между Тенедосом и страной Молоссов: причина смерти останется неизвестной 132. Сам Пелей переживет сына и умрет от старости, в изгнании, на Косе 133, либо на Икосе 134, либо же встретит смерть в пучине моря 135. Его брат Теламон погибнет во время набега на Аркадию, предпринятого вместе с Гераклом, который там же его и похоронит, возможно 136, в то самое время, когда Амфиарай собственными руками выроет себе могилу, утянутый в глубь земную взбесившейся упряжкой лошадей во время злосчастного похода против Фив 137. Кенея загонят в могилу ударами бревен кентавры на свадьбе Пирифоя 138, а не то превратят в женщину 139 или, если верить Мопсу, в желтокрылую птицу 140. Сам Мопс встретит смертный час в пустынях Ливии: от укуса змеи 141.

Музыка вепря немелодична: встречаются следы откровенно путаные. Они раздваиваются, и расходятся, и опять раздваиваются, несовместимые цели влекут их в разные стороны. Неверный след таит уловку и увертку, запутавшиеся герои норовят пройти назад по собственным следам и воссоединиться. Но последний след всегда — могила.

Другие охотники попросту исчезают. Расстояния между следами становятся все больше. Отпечатки ног тают, покуда след не превращается в бессмысленно разбросанный архипелаг, и деяния, совершенные героями, тихо угасают на необитаемых островах, разделенных бессобытийным морем. Так Нестор грузит кости Махаона в трюм своего корабля, ставит парус и отправляется в путь после взятия Трои 142, сходит на берег в Пойэессе 143, потом в Герении 144 и возле пилосского дворца. А потом пропадает. Лаэрт ждет, пока его сын Одиссей вернется с той же самой войны; когда Одиссей умирает 145, сам он растворяется в небытии. Филей принимает сторону Геракла против собственного отца Авгия, изгоняется на Дулихий и Эхинады, охотится на вепря. Но поколением позже именно его сын, Мегес, ведет островитян на Трою. А от его отца не остается и следа. Отпечатки ног героев становятся все менее заметны, а связных цепочек не остается почти совсем. Они доходят каждый до собственной своей правдивой тишины, находят ее бесполезной, и последние шаги уводят их со сказочной скользкой поверхности прочь. Они были ничем…

В затухающих внутри пещеры звуках схватки Меланион услышал, как возвращается след, подобно воде, что откатывается, ударившись о скалу, взвивается вверх сквозь все и вся пропускающий воздух и катится вспять, в поисках более податливых почв, на которых можно будет оставить отметину: клеклых мергелей и глин, свежевыпавшего снега, мягкого лесного перегноя. Он вслушался в звуки вепря в пещере и прочел их как вереницу чисел, отпечатанных на свежем ветре: словно ленты хлещут и рвутся с высоких древков, к которым прикреплены.

След вепря узнается по раздвоенным концам копыт и по тому, как он заполняется влагой; глубина дает вес, то, как следы сгруппированы, — походку 146. В подтаявшем снегу следы имеют обыкновение расплываться так, словно копыта, которые их оставили, становятся все больше, а взгромоздившийся на них вепрь разрастается до чудовищных размеров. След двоится или путается: вепрь сбит с толку или в ярости. Разрытая земля говорит о голоде 147, а взбаламученная вода в лужах — о жажде 148. Он трется о стволы деревьев в возбуждении либо боевом 149, либо сексуальном 150. Вепрь есть сумма надписей, им оставленных.

Меланион смотрел на вход в пещеру, надеясь, что хоть кто-нибудь или что-нибудь из нее появится. Но воздух теперь тревожило только его же собственное дыхание. Там, где ничего не происходит, время стоит на месте. Он застыл, подвешенный меж двух начал, между сохранением и истреблением: в одном вепря загнали под землю, другое, устье пещеры, привело их к нему.

А воплотиться могли оба. Бегунья, дочь Схенея, и охотница, дочь Иасия, суть описания двух разных Аталант. Мелеагр, который убивает сыновей Фестия, не может быть тем Мелеагром, что вошел в пещеру. Они вырастают из разных следов. Вот так и вепрь тоже двусоставен: разом и тварь из плоти и крови, и призрачное существо, возникающее из отпечатков и отметин, коим суждено стать сказкой о Калидонском вепре. Зверя, который залег в пещере, не хватит для того, чтобы наводить на людей ужас, как это должно «Калидонскому вепрю». Вепрь-тень набухает в паузах, где история медлит и провисает.

Но независимо от того, был он рожден мстительным воображением Артемиды или чревом свиньи Феи 151, которую убьет впоследствии Тесей, он обязан разрастись до отведенного ему размера. И вот он отъедается на корешках, ячмене, просе, фигах, желудях, диких грушах, огурцах, мышах и слизнях 152. Его излюбленные места обитания определены давным-давно: он водится в Пентеликонских каменоломнях на холмах Аттики, в Лакедемоне на горе Тайгет и в спорных с Элидой пограничных областях, в дубовых рощах Феллои и в Сороне на берегах Ладона, а также по склонам горы Фолои 153. Но прежде всего — на вершинах аркадской горы Киллены, ибо вепри, что кормятся в тех местах, — белые 154. Как и он сам 155.

И вот он растет, роется в земле, выкапывает корни, кочует с места на место и снова растет. Логово себе он устраивает из материалов, сообразных с местностью: «в дремучем лесу» 156, так что, понятное дело, «в тенистую глубь… проникнуть не мог ни холодный, сыростью дышащий ветер, ни Гелиос, знойно блестящий» 157, а сама эта чаща располагается в недоступном месте 158, где он может расслабиться от всей души, в тишине и темноте 159. Счастливо укрывшись в эпической глубине своего логова, он чует, как дрожит земля в преддверии неминуемой катастрофы: землетрясения, эпидемии, голода 160. Его клетки охотно и обильно вырабатывают энзимы, дабы он не отравился съеденными саламандрами и болиголовом 161. А снаружи собираются враги.

Бараны способны забодать его насмерть, а дикий сернобык пропарывает его рогом 162. В ненависти к змеям с ним может сравниться разве что горностай 163. Вепрь, который зайдет в воду после того, как его укусил карийский скорпион, умрет; но в этом случае кого считать его врагом — скорпиона или воду? 164

Белена вызывает у него паралич. Излечить его можно, если поесть крабов 165. Он преследует волков 166. Когда он видит льва, щетина у него встает дыбом 167.

Вепрь облекается эпитетами и выходит на бой. Он уверенно оперирует источниками и в силу данных ими указаний становится сложнее и разноречивее: ибо они разом именуют его раздражительным, яростным, непонятливым, прожорливым, безжалостным, лишенным всякого понятия о справедливости, каннибалом и трусливым отродьем 168. Сторожко возвращаясь к яме с водой, от которой его спугнули и замутненные воды которой за время его отсутствия успели вновь стать прозрачными, он склоняет голову к зеркальной поверхности и видит в переменчивом отражении лица людей, которых со временем станут с ним сравнивать: Гектора, Аякса, Геракла 169.

Они всегда были тут как тут, прятались за его клыками, за пастью с потеками пены, глядели наружу сквозь его огненные глаза. Мало-помалу, в первые минуты после пробуждения, в первые дни, проведенные в пещере, он начинает ощущать, как уплотняется вокруг него вполне приемлемое тело вепря. Затем подтягиваются поближе и жертвы, подходящие для этакого существа 170. Следом за ними подойдут и его собственные жертвы 171. Он почти идеально подходит на ту роль, что уготована для него в Калидоне. Гнев поднимается у него в глотке, пока сдерживать его уже не остается никакой возможности: неизбежная, с кислотным привкусом пена, неудержимые копыта, наползающая красная мгла. Он уже почти готов.

Есть начальная часть суждения: отец Мелеагра должен пренебречь жертвоприношением Артемиде; герои должны собраться на охоту; стада и табуны Калидона должны быть бессчетны, а почва обильна; деревья в садах должны стонать под тяжестью плодов, а на лозах должны наливаться грозди, обещая вино.

И есть заключительная часть суждения: лоза должна быть вырвана с корнем, виноград не должен стать вином; сады надлежит выкорчевать, а фруктам должно сгнить там, где они упадут на землю; животы овец и коров нужно вспороть так, чтобы они спотыкались о собственные кишки, когда ринутся в панике вниз по горным склонам; одним охотникам должно выжить, а другим умереть под клыками или копытами; Артемида в конечном счете должна получить свое.

А средняя часть — вепрь.

Охотники преследуют его и берут в кольцо, как им и должно. Шансов победить или уйти не было никогда и никаких.

Первая стрела Аталанты слетела с тетивы раньше, чем он был зачат. Плотный жир, который, как доспех, защищает его спину, собирается в складку и всасывает древко стрелы в единственно истинный для нее колчан. Должен ли глаз его открыться в первый раз только для того, чтобы впустить копье Амфиарая? Шкура у него на боку свербит и чешется в предвкушении острия, которое его прикончит. Он ощущает собственное предназначение как нечто чуждое и неизбежное внутри себя: поджидающая рана. События, которые должны сейчас произойти, не имеют к его жизни ровным счетом никакого отношения. Его предназначение — быть убитым.

И стоять на этом он будет до самого конца. Два охотника медленно идут к нему, оружие подрагивает у них в руках. Двигаться он не имеет права. Он думает о высокогорной луговине, о том, какая она мягкая и какой там дует ветер. Теперь они его увидели. Он неподвижен, но они ему не верят. Он отсчитывает секунду за секундой. Он делает вдох, потом выдох. Его события сочтены — все, кроме одного-единственного.

Удар Мелеагрова копья достигает его, и сила удара такова, что поперечина под наконечником отлетает вон и он насаживается на древко, как на вертел. Кишки, легкие, сердце, горло. Холодная бронза внутри. Глаза его закатываются в череп, как две ее руки, исчезающие в волосах Мелеагра. Теперь они сдерут с него шкуру 172. Они отрубят ему голову 173 и выломают клыки 174.

Пока он жив, его судьба — служить предлогом для того, чтобы они могли его убить. Мертвый, он разойдется им на трофеи 175. Они разделят его между собой и унесут прочь. Его следы 176 со временем превратятся в человеческие следы, а отметины, им оставленные, сплошь будут сделаны неловкими руками людей 177. Чудовищные перевоплощения вепря — вспышки ярости, неуемная жадность, самые странные и невероятно огромные формы, которые он принимает, — должны все до единой быть согласованы с нашими собственными, вполне бытовыми потребностями, потому что только мы сами творим своих чудищ 178.

Спервоначала звуки схватки стали глуше, как будто бойцы в пылу сражения пробивали себе дорогу все глубже и глубже в недра горы. Потом они сделались прерывистыми, и перерывы между всплесками шума становились все дольше. Настороженные уши Меланиона сами восполняли еле слышные звуки, которые он пытался отследить, превращая ритмически всплывающие пузырьки пульса в темный и смертельно опасный накат вепря, шипение натруженных легких — во вздохи и вскрики убийц.

босою ногой должны ступать те, кто хочет превзойти смутный след дикого зверя, дабы скрип сандалии под увлажнившейся стопой не прогнал сна от глаз дикого зверя… 179

Потом пещера умолкла. Он вспомнил поднимающихся на крыло водоплавающих птиц: крылья жадно хватают воздух, лапы судорожно бьют по воде, пока последний удар, последний толчок не оторвет их наконец от поверхности озера и не взлетят они в небо. Птица уходит в точку, а потом и вовсе исчезает, не оставив и следа того, что только что была здесь. Вода — такая поверхность, на которой следов от происшедшего остается не больше, чем на поверхности камня. И по обеим ночной охотник вынужден пробираться ощупью, как слепой.

^ Даже и во тьме они истребляют диких зверей при свете луны… 180

Какая бы фигура ни вылепилась со временем из его плоти и крови и какую бы форму ни приняла назначенная этой фигуре добыча, они все равно останутся — «Меланион» и «то, за чем Меланион гонится». Юноша, который стоит один-одинешенек в провале, вырытом между соседних гор, и слушает тихую болтовню собственного сердца. Сухожилиями пришита его плоть к каркасу из костей. Вес его давит на пятки. Горло саднит. Кожу продергивает дрожью от холода.

Однако «Меланион» ничего этого не чувствовал, он был невесом, уступчив и ласков со всеми, даже с собственной дичью: с легкой на ногу женщиной, которая бежит от него, или с охотницей, чьи стрелы навострены на Калидонского вепря, или даже с самим этим зверем. Его дело — преследовать, стремиться, подходить поближе. И никогда ни взять, ни стиснуть руку, ибо тогда все трое сплошь покроют ему руки серебристо-серой паутиной, такой, которой заплетают пауки росистую траву, — а потом освещает ее, играет на ней солнце поэтов.

Он оказался на развилке собственного следа. Позади осталась возможность затесаться между призрачными тенями охотников, с чьей тропы он свернул на склоне Аракинфа. Вернуться к ним сейчас значило бы сохранить себя так же, как сохранятся они, натянуть себя как струну меж других струн, стать фигурой, необходимой в каждой из этих историй. Его деяния вплетутся в следы, оставшиеся от их деяний, и тем будут жить — между извивами и петлями историй про охоту на Калидонского вепря. Выйти из их числа означало пещеру. Он посмотрел на темный провал, который уже поглотил охотницу и ее мужчину.

^ Ночной охотник — он берет вепря… 181

Здесь не было «мягкой земли», чтобы записать его путь, но — только камень и тьма пещеры. Свет луны сюда не дойдет; он будет слеп и беспомощен против вепря, чьи следы останутся незаписанными, как и его собственные, и еще — тех двоих, что вошли сюда раньше, чем он. А сколько было до них, подумал он. И сколько будет после?

И что, он действительно встал, хрустнув коленями, почувствовав, как затекли в бездействии мышцы? Он действительно повернулся спиной к узкому входу в ущелье и вместо этого двинулся по направлению к пещере? Отследить его выбор было никак невозможно, и — ни единого свидетеля вокруг, который потом смог бы об этом вспомнить. Вот никто и не видел, как он взобрался вверх по каменистому склону, никто не записал, как он поколебался — немного — у входа, чтобы бросить через плечо последний взгляд — буквально на секунду. И как только он сделал свой первый неуверенный шаг вперед, в темноту, ничего не осталось, что зафиксировало бы самый факт его существования — или окончание оного. Быстро затухающая рябь продернула тьму возле входа, а потом и сама в ней растворилась. Он остался не учтен, если эти события вообще хоть как-то соотносились с теми, которые позже оказались линией его судьбы: уйти в темноту и тишину, ничего не оставив. Примкнуть к тем, кто канул в вечность.


* * *



Фрагмент Палефатовой «De Incredibile», дошедший до нас в более поздней эпитоме этой книги, впервые фиксирует судьбы Меланиона и Аталанты 182, которые позже прописал в своей «Библиотеке» Аполлодор: «…и Меланион на ней женился. Говорят, что эти супруги однажды, охотясь, зашли в храм Зевса и там насладились любовью; за это они были превращены во львов». Гигин воспроизводит и приукрашивает эту историю, так же как Нонн и — Сервий, в своем комментарии к Вергилиевой «Энеиде» 183. Поздние мифографы, следуя за Гигином, истолковывают эту метаморфозу как постигшее любовников наказание за невоздержанность и ссылаются на Плиния, который утверждает, что львицы приживают котят не от львов, а от леопардов. Так что в результате происшедшего преображения они будто бы утратили всякую возможность повторить святотатственный акт.

Однако Плиний нигде не упоминает об этом факте, а изложения их судеб у прочих авторитетов отличаются противоречивостью или же неполнотой. Феогнид утверждает, что Аталанта бежит из отчего дома и от замужества, уходит в горы, где постепенно доходит «до понимания смысла» 184. Остается догадываться, что речь, видимо, идет о смысле любви. Но к кому? Сыновей — коих как на подбор сплошь звали Парфенопеями — зачал с ней Меланион 185, либо все тот же Меланион, но не с Аталантой 186, либо с Аталантой, но Мелеагр 187, либо не он, а Талай Аргосский 188, либо Иппомен 189, либо же еще какие-то неизвестные нам люди 190.

На этом запись обрывается. Следы «Аталанты», «Меланиона» и «Мелеагра» исчезают. Отпечатки их ног взбивают землю в совершенно нечитаемый палимпсест, в котором все трое сводятся к неким свидетельствам об их существовании, к собранию более или менее правдоподобных сведений, к мимолетным схождениям различных версий их общей истории, которые сшибаются подобно противоборствующим армиям и ведут между собой бой 191. Бескровные солдаты беззвучно вздымают оружие, обтекая затопленные травяным морем склоны, с топорами в руках, облаченные в нечеловечески черные доспехи. Там…

в пещере: сандалия Меланиона скользит по камню…

И все-таки на каждую историю, которая худо-бедно влачится по собственным, запутанным потомками следам, найдется другая, которая сама себя поглощает. Здесь они и вовсе не оставляют никакого следа. Носы их кораблей режут морскую хлябь, чьи воды смыкаются за кормой и мчатся к берегу, чтобы смыть с песка оставленные моряками отпечатки ног. Они идут в глубь суши, и пейзаж сохраняет следы их присутствия в той же мере, в какой ландшафт, лежащий поверх подземной реки, способен выдать тайны курса в глубине текущих вод. Они закутаны в саваны собственных жизней, и черты лица формируют на какое-то — недолгое — время пересеченную местность, уникальное сочетание выпуклостей и вмятин. Но горы оседают. Впадины заполняются. Жизнепейзажи укореняются на их телах и стирают героев напрочь.

услышал звук дыхания. Не своего…

под охраной вепря. Анавр перелетевшее копье Ме[леагра 192

^ Лежало] сломанное под его ногами, как знак, что и они прошли [дорогой этой. И] шершавый камень ему царапнул кожу [до крови

И он оставил собственный свой] темный след [на стенах пещеры

^ Рядом со следами, что оставили] желтоволосый Мелеагр и Аталант]а… 193


1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   40

Похожие:

Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconСергей Полотовский, Роман Козак Пелевин и поколение пустоты
«тридцать – мало, сорок – много». На черно-белом фото знаменитого американского фотографа Ричарда Аведона были представлены Марсель...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДэвид Герберт Лоуренс Любовник леди Чаттерли
Запрет действовал более 30 лет, и лишь в 1960 году после громкого судебного процесса, всколыхнувшего всю Англию, роман был реабилитирован...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДональд Уэйстлейк Джойс Кэрол Оутс Энн Перри Стивен Кинг Лоуренс Блок Уолтер Мосли
ДональдУэйстлейкДжойсКэролОутсЭннПерриСтивенКингЛоуренсБлокУолтерМослиШэринМаккрамбЭдМакбейнДжонФаррисДжеффриДиверВне закона
Лоуренс Норфолк в обличье вепря icon-
Китае и Индии. Меньше всего в подобное верят в Бельгии, Швеции и Нидерландах (8%). А в общем результат составил 20% – немало. Сколько...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДуглас Коупленд Эй, Нострадамус!
Даже те из нас, кто пытается вести праведную и благочестивую жизнь, так же далеки от благодати Господней, как Хиллсайдский душитель...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconТерминатор Судный день Рэндел Фрейкс,Вильям Вишер
Но благодаря своему лидеру Джону Коннору у сопротивления появляется шанс победить. Не имея возможности убить Джона в реальном времени,...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДевятый вал мерзости
«свободная» пресса даже «А» не сказала, не то что «Б». И даже эти «кое-кто» вовсю стараются впредь такие события не допускать. Но...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconЛоуренс Дж. Питер, Реймонд Халл Принцип Питера, или Почему дела всегда идут вкривь и вкось
Оригинал: Peter, Laurence J; Hull, Raymond (1969). The Peter Principle: Why Things Always Go Wrong. New York: William Morrow and...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconЕго доклада — «Влияет ли культура на экономическое развитие?». Этот...
Одни культурные особенности благоприятствуют модернизации, другие же, наоборот, тормозят экономическое развитие страны, уверен директор...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconСлучай это обличье, которое принимает Бог, чтобы остаться инкогнито
Лукас посмотрел на отчаянно мигающий диод своего пейджера. Он закрыл книгу и положил ее рядом. Книга его порадовала. В третий раз...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница