Лоуренс Норфолк в обличье вепря


НазваниеЛоуренс Норфолк в обличье вепря
страница17/40
Дата публикации16.04.2013
Размер5.27 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Астрономия > Документы
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   40
* * *



Жарким летним днем, после полудня, в 1938 году, молодая женщина шла по воде широкой и мелкой реки. Тонкую ткань платья она подвязала чуть выше колена и брела, никуда не торопясь, глядя прямо перед собой в прозрачную воду, оставляя след из маленьких юрких водоворотов, которые рассыпались по воле течения и исчезали перед каждым следующим шагом. Дно было песчаное, усыпанное гладко окатанными голышами. На самой стремнине под поверхностью колыхались длинные полосы ярко-красных водорослей. Женщина направлялась именно к ним. С берега за ней наблюдали двое молодых людей.

Сол лежал на песке и смотрел, как она нагнулась и вытянула из воды длинный перекрученный канат; как только она подняла свою добычу вверх, к солнышку, цвет у водоросли стал темнее и гуще. Она принялась распутывать отдельные побеги, попутно стряхивая с них воду. Капли падали в воду и исчезали. Она перекинула траву через плечо, вокруг шеи, и повернулась к нему: до нее было метров двадцать-тридцать. На бегу она провела пальцами, будто гребнем, по волосам, длинным и рыжим, — и оттянула прядь в сторону. Потом повернулась в ту сторону, куда текла река, и что-то крикнула Якобу, который шлепал ногами по мелководью у берега.

Сол откинулся на спину и закрыл глаза. Река текла буквально в двух шагах от него, почти бесшумно. Воздух был неподвижен, и его повело в сон. Но где-то далеко в воздух вспорхнули три крика — и метнулись по-над рекой, разбавив густую предвечернюю жару. Образ юной женщины в красном боа, с платьем, подвязанным вокруг бедер, грубо оттолкнула в сторону внезапно возникшая перед его мысленным взором неуклюжая птица с короткими нелепыми крыльями, сплошь ощетинившаяся органными трубами, из которых валили струи раскаленного пара: ту-у, ту-у-у, ту-у-у-у. Он поднял голову, щурясь против ярких солнечных бликов на поверхности воды.

Послеполуденный поезд из Лемберга известил о своем прибытии свистком: как всегда на подходе к лежавшей чуть дальше по речной долине деревушке под названием Садагора. Оттуда он отправится вдоль по извилистой рельсовой нитке, которые с явной неохотой имитируют прихотливые речные меандры, то приближаясь к воде, то отбегая в сторону, прежде чем выйти наконец к мосту прямо возле главного городского вокзала. Вокзал расположился у подножия горы, и оттуда почти сразу же отправится трамвай, поджидающий поезд из Лемберга, — чтобы начать кропотливый подъем вверх по склону, по направлению к центру города. Свисток — сигнал, что им пора трогаться в путь. Сол приподнялся на локтях и крикнул в сторону реки:

— Якоб! Рут! Нам пора!

Гудок прозвучал вновь, словно в подтверждение его слов. С мелководья на противоположном берегу по направлению к Солу медленно побрел Якоб — раздумчивый аист. Рут размотала свой махровый шарф и зашвырнула в воду, которая тут же уволокла его прочь.

Главный городской вокзал был минутах в двадцати ходьбы по пыльной проселочной дороге, которая шла вдоль реки — по другому, чем железная дорога, берегу. Шли молча. Они ходили здесь сотни раз, и по пути не могло попасться ничего такого, о чем уже не было говорено и переговорено: буковые рощи, крестьянские амбары, река, железнодорожное полотно на той стороне и плоские поля, которые уходили в бесконечность — до самого восточного горизонта.

До них донесся постепенно замедляющийся перестук лембергского поезда. Показался стеклянный купол вокзала. Локомотив выпустил клуб дыма, свистнул еще раз и заскрежетал тормозами на подходе к мосту. Они прибавили ходу и вскоре увидели подле товарного депо знакомую красно-белую ливрею трамвая. Водитель, обмахиваясь фуражкой, прохаживался вдоль борта. Потом он забрался в кабину, и через несколько секунд они услышали лязг двигателя и увидели, как трамвай дернулся с места. И тут их словно током передернуло.

— Давай!

Рут раскинула руки в стороны, Сол и Якоб ухватились за них и все трое бегом сорвались с места. Буквально в нескольких метрах впереди них трамвайные рельсы выходили на дорогу. Молодые люди разбежались по сторонам от полотна, растянув девушку за руки в разные стороны — а трамвай тем временем, грохоча, взобрался на пригорок и свернул на дорогу. Они бежали впереди него и держали Рут прямо у него по курсу. Трамвай рокотал сзади, набирая скорость.

— Ма-а-мочки! — взвизгнула Рут и, будто бы и впрямь выбившись из сил и поминутно теряя равновесие, еще прибавила ходу.

Звякнул трамвайный сигнал. Она попыталась выдернуть руку, сперва у Сола, потом у Якоба, но ни тот ни другой не отпускали. Трамвай скрежетал и лязгал, надвигаясь сзади. Лицо Рут перекривилось гримасой неуемного страха — или удовольствия. Чугунный ритм приближающегося трамвая отдавался у нее в ногах. Каблуки выстукивали мостовую. Как же от них вырваться? На короткое время она обогнала их обоих — с руками, по-прежнему накрепко зажатыми с обеих сторон, с юбкой, летающей вокруг колен. С площадки трамвая что-то крикнул кондуктор, сигнал прозвенел опять, уже громче. И на сей раз кондуктор явно собирался звонить столько, сколько потребуется.

Якоб отпустил руку. Рут соскочила с рельсов, крутанулась вокруг своей оси и обняла Сола. Трамвай с разочарованным видом прогромыхал мимо и заскрежетал тормозами, выруливая к остановке возле вокзала. Якоб бросил многозначительный взгляд на Сола и Рут и потрусил следом за вагоном. Рут пыталась отдышаться сквозь смех; Сол все еще не разжимал рук. Потом она высвободилась и пошла вслед за Якобом.

На привокзальной площади уже ждала трамвая небольшая кучка пассажиров, сошедших с лембергского поезда. Теперь они начали подниматься с расположенных вдоль фасада скамей и протискиваться со своими коробками, свертками и чемоданами в трамвайные двери. Сол, Рут и Якоб дождались, пока последний из них не окажется внутри вагона, а потом в одну секунду заскочили на заднюю площадку; краснолицый кондуктор в форменной фуражке неодобрительно посмотрел на них и покачал головой. Он был отцом их одноклассника, Густля Риттера. Якоб извиняющимся жестом развел руки, и все трое протиснулись к самому последнему сиденью. Отец Густля дал сигнал к отправке, и трамвай тронулся.

Ноги, даже сквозь одежду, липли к планкам скамьи. Рут сцепила пальцы, сложила руки, зевнула и откинула голову назад. Глаза у нее были закрыты. Лето сделало тон ее рыжих волос еще более ярким, а под глазами разбросало россыпь веснушек. Сол и Якоб встретились взглядами — поверх ее лица.

Трамвайные рельсы шли все дальше в гору, от вокзала к городскому центру. Их то и дело кидало друг на друга, когда трамвай поворачивал. Дома постепенно становились выше, отращивая себе вторые и третьи этажи, улицы — все уже, а подъем все круче и круче, покуда наконец, между Урмахерштрассе и польским костелом, в квартале, который в просторечье именовался просто «Горб», трамвай был вынужден почти остановиться, завывая мотором и визжа по рельсам прокручивающимися на ходу колесами. Они проехали мимо извозчика, который слез с подводы, чтобы под уздцы втащить лошадь на пригорок, а теперь стоял и переводил дух, положив на всякий случай руку на тормозной рычаг. От волос Рут едва заметно пахло речной водой. Казалось немыслимым, чтобы трамвай смог втащить на эту гору даже свой собственный, природный вес, не говоря уже о набившихся в салон пассажирах.

Но, едва миновав костел, вагон опять набрал скорость. Он остановился сперва возле местного правительственного учреждения, где в него села группа мужчин, одетых в костюмы при жестких крахмальных воротничках, а потом на углу Лауринер-штрассе. Когда заполнились все сиденья, отец Густля перешел для порядка на заднюю площадку. Сол поинтересовался у него успехами сына, и кондуктор отрицательно покачал головой. Густль аттестата так и не получил. Экзамены они все сдавали полтора месяца тому назад, в гимназии, в гулких классных комнатах которой ныне царили только меловая пыль и жара, — в двух кварталах к востоку отсюда. Рут улыбнулась, открыла глаза и уставилась в светло-кремовый потолок трамвая. Как масло, подумала она, прохладное и лежит в кладовке. В трамвае стало душно.

Внезапно улица стала шире. Город будто набрал полную грудь воздуха, а потом выдохнул весь жар своего тела, как только трамвай въехал на Рингплатц, где внезапно разбежавшиеся по сторонам здания создали вакуум, мигом высосавший пассажиров из вагона, соединив и смешав их со всеми теми, кто уже собрался на площади: с мужчинами в сорочках, мужчинами в темно-синих фартуках, мужчинами в коричневых и черных костюмах, с женщинами, которые несли корзины или младенцев. То одна, то другая боковая улица раз за разом выпускала на площадь тележку, груженную ящиками или бутылями, переложенными соломой; тележки катились через ярко освещенное солнцем пространство и снова исчезали в тени. Домохозяйки несли завернутые в бумагу и перетянутые тонким белым шпагатом куски мяса и бугристые авоськи с овощами. Ратуша отбрасывала на теплую булыжную мостовую косой параллелепипед тени с тупым квадратным отростком часовой башни. Было семь минут пятого. Единственный на весь город светофор, на который никто не обращал внимания, пробежался по всей доступной ему цветовой гамме.

— Кофе, — сказал Якоб.

— Пирожное, — сказала Рут.

— «Пить не хотелось мне, — процитировал Сол, — Сей… что-то там… меня наполнил ключевой водой», — Он сделал паузу, — А мне казалось, мы собирались идти в парк.

— Потом, — сказал Якоб, отлепляясь от сиденья.

Он спрыгнул с подножки и двинулся по направлению к кафе. Сол и Рут пошли следом.

«Шварце Адлер» был расположен прямо напротив ратуши. Его причудливо изукрашенный фасад протянулся вдоль северной стороны площади чуть не до самого угла, где узенькая улочка, сплошь составленная из магазинных витрин, уводила к старому хлебному рынку. Каждое лето, по мере того как погода делалась все лучше и лучше, из кафе наружу выставляли все больше и больше столиков, пока они практически напрочь не перегораживали вход в улочку. Каждый год префект писал Августу Вайшу, владельцу кафе, письмо с претензиями по этому поводу — как правило, уже в сентябре. И столики послушно начинали исчезать один за другим, пока не пропадали полностью: в любом случае в октябре было уже либо слишком холодно, либо слишком сыро, чтобы сидеть под открытым небом. Газеты из Берлина, Мюнхена, Франкфурта, Граца, Будапешта, Бухареста и Вены, вместе с местным «Моргенблатт», висели на стойке у входа, а само кафе гудело от разговоров на румынском, на немецком, на идише, на русском и на том диалекте, на котором говорили местные крестьяне, которые выбирались в город пару раз в месяц и заходили сюда, чтобы пропустить стаканчик-другой и тем вознаградить себя за проявленную смелость, прежде чем отправиться в неспешный и спотыкливый обратный путь, под горку, через Хапсбургхёэ, и воссоединиться с оставленными у подножия горы под присмотром хулиганистых детишек лошадьми и подводами.

Сол прошелся взглядом по лицам людей, сидящих за столиками. Иногда по уграм его отец предпочитал назначать деловые встречи именно здесь, но после полудня встретить его где-то еще, кроме как на складе пиломатериалов, было почти невозможно. Рут провела инспекцию местной выпечки и ткнула было пальцем в эклер, а потом передумала и остановила свой выбор на пирожном, покрытом целой горой ярко-желтого крема, и венчала эту гору одинокая вишенка. Якоб попросил melange, и официант едва заметно кивнул, приняв заказ. Они вышли наружу и нашли свободный столик на самом краю незаконно эскпроприированного «Адлером» у площади анклава — где и уселись все трое в ряд, вытянув ноги и подставив их теплому вечернему солнышку. Якобу и Рут принесли кофе и пирожное. Официант посмотрел на Сола, и тот покачал головой.

— У Рильке совсем ничего нет о еде, — неожиданно проговорил Сол. — Ни единой строчки.

Рут и Якоб подняли головы: с одинаковыми кремовыми усами на верхней губе.

— А спрашивается, почему?

Сол говорил довольно громко, и две хорошо одетые дамы за соседним столиком неодобрительно на него посмотрели.

Якоб сглотнул и пожал плечами.

Рут облизнула пальчики:

— Что-что?

В этот момент кусочек крема сорвался с вершины уже наполовину съеденного пирожного, ударился о вишенку, которую она успела сдвинуть на нижние предгорья, и оба камнем упали за вырез ее платья. Оттянув кончиками пальцев ткань, она заглянула внутрь. Сол и Якоб заинтересованно за ней наблюдали.

— Вместо того чтобы пялиться, сходил бы кто-нибудь из вас и попросил у герра Вайша щипчики для пирожных, — предложила она своим внимательным спутникам, — А с чего это вдруг ты заговорил о Рильке?

— Я заговорил о еде, — сказал Сол.

Народу на Рингплатц явно прибавилось. Мужчины и женщины валом валили на площадь, уличная суета, царившая вокруг нашей троицы, набирала обороты. Где-то далеко звякнул звонок, возвещая о возвращении трамвая со стороны Зибенбюргерштрассе. А потом появился и сам вагон, выбросил партию пассажиров, набрал новых и покатился под горку. Они сидели втроем за крайним столиком «Адлера» и молча наблюдали за тем, как появляются и исчезают люди, а тени от стоящих на площади зданий дюйм за дюймом подползали к ним с противоположной стороны площади.

— Пойдем, — сказал, потягиваясь, Сол. — В парк. Выкажем дань уважения.

Якоб недовольно выдохнул, но тоже встал. Рут чуть помедлила: вишенку она держала кончиками пальцев и делала вид, что внимательно ее рассматривает. Достала она ее быстрым, ловким движением, замаскированным под чих. Маленький мальчик, которого вели мимо за руку, с беззастенчивым выражением восторга глазел на красную ягодку, и голова его с каждым шагом поворачивалась под все более и более немыслимым углом. В тот самый момент, когда, с точки зрения физиологии, она должна была при следующем шаге хрустнуть и отломиться напрочь, Рут сунула вишенку в рот. На лице у мальчика тут же появилась такая яростная мина, что Сол и Якоб, не сговариваясь, покатились со смеху. Секунду спустя мальчик вместе с матерью растворился в толпе.

Сколько их уже кануло в небытие? Ленивый круговорот мысли, пока протискиваешься вместе с Якобом и Рут к ближайшему переулку. Столько лиц ты видишь один-единственный раз в жизни. Куда они все деваются? Этот мальчик до конца своей жизни будет ходить через Рингплатц, покуда женщина, которая держит его за руку, не превратится в его внучку — или мир не пойдет прахом. Он повернулся к Якобу, мысль так и вертелась на языке. Но что ему ответит Якоб? «Они просто исчезают, и все. Уходят и не возвращаются. И что с того?» Или еще что-нибудь в этом же духе.

Сол промолчал, стараясь не отстать от друзей; они свернули на Театерплатц, уже наполовину залитую вечерней тенью и почти пустынную, если не считать столиков возле «Кайзеркафе». Несколько десятков лет тому назад город принадлежал австрийцам, и до них было далеко. Теперь хозяевами были румыны, и жили они гораздо ближе. В полном соответствии со сменой патриотических приоритетов статую Шиллера, которая стояла напротив театра, заменили на статую Михая Эминеску. Завсегдатаи «Кайзеркафе» тихо сидели за столиками, словно в ожидании спектакля, которым в любой момент могло разродиться соседнее здание.

— Как не стыдно, — негромко сказал Сол, обращаясь к каменной фигуре, которая утратила всякое сходство с Шиллером.

— И нечестно, — добавил Якоб.

— Да ладно вам, — возмутилась Рут, — В конце концов, книжки-то читать никто не запрещает.

Год назад в этом самом театре она три вечера подряд смотрела три части «Валленштейна».

— Смотрите, там Лотта и Эрих. И Рахиль.

Между столиками «Кайзеркафе» взметнулись в приветственном жесте три руки. Рут помахала в ответ и пошла в ту сторону, обернувшись через несколько шагов и скорчив рожицу двоим молодым людям, которые даже и не думали двигаться с места.

Когда она отошла на безопасное расстояние, Якоб повернулся к Солу.

— Она в тебя влюблена, — сказал он.

— Или в тебя, — тут же отозвался Сол.

Якоб покачал головой. Оба подняли глаза на Эминеску, но в темных бронзовых чертах лица, взиравшего на медленные перемещения людей по Театерплатц, не было ничего, что заслуживало бы комментария. Рут присела на корточки между стульями подруг, и те подались вперед, чтобы лучше ее слышать: две взъерошенные головы в качестве рамки к еще одной, рыжей. Потом она вдруг резко встала — с откровенно наигранным возмущенным жестом. Девушки рассмеялись.

— Про тебя говорят, — сказал Якоб.

— Про нас, — ответил Сол. — Или про тебя. Или вообще о чем угодно.

Он стоял и смотрел, как девушки сбились в кучку: пересказывают друг другу собственные тайны или строят догадки насчет тайн чужих. Для одноклассников он был фигурой загадочной, и это их к нему притягивало. И в то же время они старались держаться от него на расстоянии, из страха, что при ближайшем рассмотрении он окажется точно таким же, как они сами. Попробуй он подойти поближе к той же Лотте, или к Лизль, или к Эдит, и любая из них тут же отпрянет в сторону, заподозрив в нем совершенно неуместную, неподобающую такому человеку, как он, тягу к общению, чего бы он там в действительности ни пытался, без особой надежды на успех, в них найти. Якоба он знал с шести лет, Рут — с девяти. Для всех остальных он был неприкасаемым. В гимназии его роль была сродни роли народного героя. Когда в один прекрасный день он встал и задал герру Цоллеру вопрос: если идиш действительно язык настолько грубый и примитивный, как тот берется утверждать, каким образом на этот убогий язык умудрились перевести самого Шекспира? — то за спиной он чувствовал поддержку всей этой компании: Лотты, Рахиль, Эриха, Якоба и даже Густля Риттера, который, по сути, был парень простой и добрый. Даже Рут. Цоллер тогда ничего ему не ответил. Но никакой тайны здесь не было. Сол проводил массу времени в библиотеках: на Тойнбихалле и в университетской. Он говорил по-французски, кое-как — по-английски. Немецкий был родным языком его матери. Он трудил голову над латынью и греческим — и над ивритом, которым его заставлял заниматься отец, с шести до четырнадцати лет, пока он наконец не взбунтовался и не забросил этот язык. Он был одиночкой: совершенно непоэтическая на вид фигура poete maudit 194. Рут уже протискивалась между столиками — обратно.

Он писал по ночам или ранним утром, когда мог быть уверен в том, что единственная душа в доме, которая бодрствует, — его собственная, нагромождая неподатливые строчки одна на другую до тех пор, пока получившаяся в итоге груда не становилась слишком тугой, чтобы затолкнуть туда еще хотя бы одну, лишнюю, или не рассыпалась. Через несколько недель после того, как он перестал ходить в ивритскую школу «Сафах-Ивриах», отец вошел к нему в комнату и застал его отрешенно взирающим через окно на голые ветви росшего перед домом каштана. Сперва он оценил отсутствующее выражение лица, потом — лежащий перед сыном на столе лист бумаги, густо исписанный строчками, по большей части перечеркнутыми. «Вот, значит, как, — сказал он, отводя в сторону руку Сола, которой тот пытался прикрыть бумагу, — Вот, значит, на что ты предпочитаешь тратить свое время». Смысл этой фразы так и остался до конца не ясным. Но несколько дней спустя Сол вспомнил ее и понял, что за ней стояло, — когда никаких неясностей уже не осталось. После этого Сол перестал говорить о том, чем он занят, кому бы то ни было, даже Якобу. Он наблюдал за тем, как его друг смотрит на Рут, переходящую площадь. У каждого есть свои тайны.

— «Я пришла, чтоб выговорить время. Высказать! Провозвестить!» — затараторила на ходу Рут.

Три быстрых шага — и она уже тут как тут. Протиснувшись между ними, она подхватила их за руки и поволокла за собой прочь.

— Мы вовремя пришли, чтобы проговорить невысказанное и возвестить вам… весть! — из-за правого ее плеча подхватил Якоб.

Сол вздохнул. Прошлой зимой он пришел к ним с единственно верным вариантом этой строки и повторял ее настолько часто, что даже эти, самые верные и терпеливые его друзья в конечном счете восстали и начали отыгрываться на нем, возвращая ему его же собственные слова в виде полной бессмыслицы. Тогда он сорвался, он ушел от них через эту же самую площадь, где ему как-то сами собой вспомнились вдруг слова дяди Давида: никто и никогда не будет принимать тебя настолько же всерьез, насколько ты сам готов это делать, а упрямство — почти гарантия, что будешь несчастлив до конца дней своих. Он простил Рут и Якоба, или они его простили, и вертеть одними и теми же словами постепенно вошло у них в привычку, стало чем-то вроде игры, правила которой известны были только им троим. Он улыбнулся одними уголками губ и подумал, что давно успел свыкнуться с мыслью о том, что ему уже девятнадцать.

Сразу за Театерплатц город привычно разыграл одно из нескольких своих чисто театральных исчезновений. Частные дома и общественные здания разбежались по сторонам, и на их месте возник Шиллерпарк. Шиллераллее вела к парковой зоне, постепенно поднимавшейся в гору, по гребню которой тянулась шеренга каштанов, еще даже и не начавших желтеть. Корни одного из них, извиваясь, словно якорные канаты, уходящие в темное море земли, разметили для них три тронных места. На той стороне, чуть вправо, играли в футбол какие-то подростки, много, но слишком мелкие, чтобы от них можно было ожидать серьезных неприятностей. Рут, Сол и Якоб расселись по привычным местам и откинулись к стволу дерева. Прямо у них из-под ног уходил склон холма, и они смотрели через всю равнину на далекие Чечинские горы, очертания которых казались отсюда чередой размытых серо-голубых теней. Солнце натужно изливало на землю последние заряды дневного света. Кожей лица Сол чувствовал, как убывает тепло. Рут закрыла глаза; Якоб сидел и смотрел на хаотически движущихся мальчишек, которых игра уводила все дальше и дальше вниз по склону холма. Троица эта была вместе все это лето, также как и прошлое, и позапрошлое. И дни, проведенные ими втроем, чаще всего заканчивались именно здесь.

— Весь остаток дней своих ты проведешь, тоскуя по нам, — сказал Якоб, — Когда уедешь.

Рут открыла глаза.

— Если уеду, — отозвался Сол, стараясь не показать, что его застали врасплох.

Разговор был старый. Вена или Париж, Флоренция или Берлин — далекие города плавали среди его мыслей, заставляя их вращаться по таким орбитам, которые уводили его бог весть в какие дали. Невообразимое здесь и сейчас будущее поджидало его — неведомо где. Они втроем могли сидеть здесь и думать о прошлом, но в любой момент он мог сорваться и исчезнуть, погрузившись в сказочное инобытие тех, кто уехал, чтобы не вернуться уже никогда.

— Мне бы до Клокуши добраться, и то проблема, — сказал он.

Он встретился было взглядом с Якобом, но тот сразу отвернулся и стал искать глазами футболистов. Те уже успели окончательно исчезнуть из виду, но тихий воздух настолько легко пропускал их голоса и даже тупые звуки ударов башмака по мячу, что казалось, они теперь были ближе, чем раньше: команда гомонливых призраков.

— А может, это мы уедем, а Сол останется, — нарушила молчание Рут, — Предположим, у меня в Венеции живет тетка. Будем жить с тобой над каналом, Якоб, только ты и я. А если он и в самом деле нас бросит, купим где-нибудь неподалеку деревенский домик и будем читать друг другу Шиллера.

Она и еще целая компания их одноклассников участвовали в постановке «Die Jungfrau von Orleans» 195 и бегали на репетиции.

— Соседи выгонят нас из деревни вон, — сказла Якоб.

— Ну, тогда Рильке.

— Забросают нас камнями.

Быстрая улыбка на лице Якоба, сразу после сказанной фразы. Рут старательно выводит его из темной чащи невеселых мыслей о том, что рано или поздно кто-то из них все равно уедет, подумал Сол.

Самое время Сказать. То, что Может Быть Сказано. Вещай. Говори.

Говорить было не о чем. Никаких тайн ни за кем из них не стояло. Он никак не мог взять в толк, к чему Рут пытается подтолкнуть Якоба. Может быть, просто к очередной шутке на его счет. А когда будет самое время Сказать? Назовите точное время.

— Или даже не камнями, а чем похуже, — немного помолчав, добавил Якоб. Он поднялся на ноги и посмотрел вниз, на Сола, — Впрочем, к этому времени тебя уже давно здесь не будет, — сказал он неожиданно резким тоном.

А потом, не добавив ни слова, развернулся и пошел вверх по склону.

— Якоб! — окликнула его Рут. — Якоб, погоди, ты что?

Они тоже встали, оба, и Сол дернулся было вслед за другом.

Пальцы Рут коснулись его руки.

— Без толку. Когда он такой, все без толку.

— Какой это «такой»?

Якоб взбирался все выше, а Сол стоял и смотрел ему в спину. Пальцы Руг сомкнулись у него на запястье.

— Что значит «такой»?

— Не уходи, — сказала она.

Над гребнем холма торчали только самые кончики крыш самых высоких домов города. Сол и Рут увидели, как Якоб немного постоял наверху, прежде чем скатиться вниз по противоположному склону. На секунду его узкий пиджак и всклокоченные волосы силуэтом нарисовались между башен и шпилей: великан, который решил спуститься в затопленный город. Подул легкий восточный ветерок, и флюгеры на церквях Святой Марии и Святого Креста качнулись в медленном синхронном ритме. Рядом с ними в этой безлонной панораме часовая башня ратуши казалась маленьким храмом с двуглавым орлом наверху. Они тоже пошли вверх, и перед ними постепенно всплыли из глубин купола православного собора, а потом контрфорсы и шпили храма армянского. Последний шаг подарил им приземистые, прочерченные замысловатыми спиралями башни церкви Святого Николая и самую маковку старой деревянной церквушки, которая выполняла роль приходской, пока не построили эту, новую. За ней, чуть дальше вниз, была синагога, отсюда невидимая. Ветерок долетел и до них. Далеко внизу, справа от них, всплеснул одинокий вымпел над зданием казино в Фольксгартене, потом — триколор, вывешенный чиновниками из Тойнбихалле; последним к ним присоединилось знамя со свастикой, гордо реявшее над Дойчехаусом. Город поблескивал в будто пудрой подернутом закатном свете солнца.

— Ты выглядишь как самая печальная лошадь на свете, — сказала Рут. Он улыбнулся, и она толкнула его локтем в бок. — Не переживай ты насчет Якоба. Все будет хорошо.

Домой он шел через южную часть Шиллерпарка. Ухабистая луговина, зажатая между тополевой аллеей и стоящими в ряд сельскими домами, перед каждым из которых был разбит огород, становилась все уже, пока не сжалась окончательно до ширины проселочной дороги. Дорога превратилась в улицу, и отсюда Солу оставалось только повернуть налево, направо, а потом еще раз налево, чтобы оказаться на Масарикгассе, то есть дома. Но вместо того чтобы выйти на улицу, Сол двинулся к первому ряду деревьев. Впереди показалась старая тюрьма, зарешеченные окна которой так пугали его в детстве. Теперь страшного в ней не было ровным счетом ничего, не больше чем в обычном складе, в который ее, собственно, и превратили. За тюрьмой был склад пиломатериалов, окруженный высокой кирпичной стеной.

Прежде чем расстаться с Рут, он спросил ее, не зайдет ли она к нему на чашку чая. Она едва заметно покачала головой, и тут он вспомнил, что четверг — день репетиций. Как у него раньше это вылетело из головы! Если бы они пошли к нему сразу, с Театерплатц, тогда и Якоб не надулся бы и не утопал прочь. И можно было бы прихватить с собой Эриха, и Логгу, и Рахиль. Нужно было озвучить эту идею давным-давно, еще когда они шли от реки. Разочарование, судя по всему, настолько явно отразилось у него на лице, что Рут спросила его, что случилось. Не поняла; никто из них так ни о чем и не догадался. Маминому поведению в компании его друзей уже давно никто не удивлялся. В этот момент ему в голову пришла мысль: а отчего бы не взять и не попросить ее, вот так, просто и прямо, пропустить сегодняшнюю репетицию и вместо этого пойти к нему, пусть даже и вдвоем — что с того? Но импульс этот он тут же в себе подавил. Она сбежала вниз по склону, а он отправился домой.

Задние ворота склада пиломатериалов оставались незапертыми до захода солнца, и конторские служащие, которые жили в юго-западной части города, пользовались ими, чтобы срезать дорогу до дома. Так что можно было, не привлекая к себе особого внимания, пройти вместе с ними и вынырнуть уже на Зибенбюргерштрассе. Он представил себе, как мать ждет его сейчас: наверняка сидит у окна, которое выходит на улицу. Интересно, надежды ее укрепляются или тают по мере того, как тикают минуты?

Иди домой, приказал он себе. Улицы, лежащие за южной оконечностью парка, втянули его в себя. Мужчины в поношенных костюмах и рабочих робах, с портфелями или коробками из-под домашнего обеда, шли в ту же сторону, что и он. Дома принимали их в себя, по одному, и по плавно уходящей вниз Масарикгассе он спускался уже в одиночестве. Когда чуть больше половины улицы осталось позади, свет издалека выдал ему нужное окно во втором этаже. Он втянул воздух ртом и поджал губы.

Дверь открыла мама.

— Отец ушел в город. Вернется поздно.

На ней было хлопчатобумажное летнее платье в мелкий синий цветочек. Едва заметный макияж, небрежно подколотые волосы. Он заглянул в переднюю гостиную. На столе печенье и пирожные.

— Куда — в город? — спросил он, хотя ответ знал заранее.

Отец выпивает с Петре Вальтером, который работает доводчиком на мебельной фабрике Люпу и живет на Флюргассе. У них был план эмигрировать вместе с семьями в Южную Америку; оба прекрасно знали, что плану этому воплотиться в жизнь не суждено ни при каких условиях, но тем не менее он требовал длительных и усердных обсуждений, по два-три раза в неделю. До этого был другой план: построить на маленьком клочке земли, который достался двум братьям, работающим на складе пиломатериалов, в наследство, несколько домов двойного назначения. Внизу мастерская, наверху жилые комнаты. А до этого речь шла об организации маклерской конторы по грузовым перевозкам — или все-таки в промежуток вклинивается та несчастная авантюра, на паях с шурином, дядей Давидом?

— Где все? — спросила мама, — Где Рут?

— На репетиции, — без всякого выражения в голосе ответил он. — Она же тебе говорила.

— По понедельникам и четвергам, — с отсутствующим видом повторила мама, — Ну что же, значит, придется удовольствоваться обществом Якоба, Лотты и — кто там еще? Эрих? В прошлый раз у нас вышел чудесный разговор о… О чем бишь мы говорили в тот раз? И столько всего недоговоренного осталось.

Она заглянула ему через плечо, так, словно ожидала увидеть лестницу, битком забитую гостями, которых — и она прекрасно об этом знала — там, конечно же, не было. Продолжения «того» разговора не будет, да и сам разговор состоялся уже более двух месяцев тому назад.

— Ведь ты же мне обещал, Сол, — сказала она с упреком в голосе. И сделала не слишком определенный жест в сторону кухни, — Я на эти приготовления целый день убила, а ты даже не удосужился привести друзей просто попить чаю. Почему?

Он уловил в ее голосе нарастающую звонкую нотку и подавил в себе желание ответить, что ничего подобного он ее делать не заставлял. «Самая печальная лошадь на свете». Что Рут имела в виду?

Тон у мамы стал более резким. Она покачала головой и сказала:

— Я так от тебя устала, Сол. Я за последнее время вообще очень устала.

Это была правда, и Сол это знал. Часто он возвращался домой и обнаруживал, что она даже не вставала с постели и пролежала весь день, глядя прямо перед собой, в потолок, в одну точку. Что-то с ней было не так, и говорить об этом было не принято. Однажды он услышал, как она плачет в передней гостиной, вышел к ней и сказал, что дальше так продолжаться не может. Она улыбнулась сквозь слезы, тронутая его заботой, и сказала, чтобы он по этому поводу не переживал. Он взял обеими руками ее ладонь и попытался поговорить с ней начистоту. Им всем нужно будет измениться, всем троим. Она кивнула, потом высвободила руку, поднялась и пошла через всю комнату к буфету, где в хрустальной вазе стоял букет сухих цветов.

Потом вынесла вазу в выложенный плиткой коридор и уронила ее на пол.

А сейчас она просто повернулась к нему спиной, быстрым шагом ушла на кухню и затворила за собой дверь. Перезвон посуды и звук чая, который выливают из заварочного чайника. Должно быть, не час и не два простоял на столе, совершенно холодный. Тарелки и блюдца составить в стопки, чашки повесить на место. Потом на несколько секунд — тишина. А потом он услышал, как она плачет.

Он стоял и слушал, не в силах сделать шаг ни вперед, ни назад. Ему не хотелось ни оставаться здесь, ни уезжать отсюда.

Вена. Париж. Берлин.

— Что такое ты на этот раз натворил?

Он вздрогнул, услышав голос отца. Сквозь легкую одышку после подъема по лестнице.

— Что ты натворил? — повторил отец.

Сол покачал головой и отвернулся.

— Ничего.

— Вот именно, — тут же среагировал отец. — Ни на что другое ты и не способен.


1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   40

Похожие:

Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconСергей Полотовский, Роман Козак Пелевин и поколение пустоты
«тридцать – мало, сорок – много». На черно-белом фото знаменитого американского фотографа Ричарда Аведона были представлены Марсель...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДэвид Герберт Лоуренс Любовник леди Чаттерли
Запрет действовал более 30 лет, и лишь в 1960 году после громкого судебного процесса, всколыхнувшего всю Англию, роман был реабилитирован...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДональд Уэйстлейк Джойс Кэрол Оутс Энн Перри Стивен Кинг Лоуренс Блок Уолтер Мосли
ДональдУэйстлейкДжойсКэролОутсЭннПерриСтивенКингЛоуренсБлокУолтерМослиШэринМаккрамбЭдМакбейнДжонФаррисДжеффриДиверВне закона
Лоуренс Норфолк в обличье вепря icon-
Китае и Индии. Меньше всего в подобное верят в Бельгии, Швеции и Нидерландах (8%). А в общем результат составил 20% – немало. Сколько...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДуглас Коупленд Эй, Нострадамус!
Даже те из нас, кто пытается вести праведную и благочестивую жизнь, так же далеки от благодати Господней, как Хиллсайдский душитель...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconТерминатор Судный день Рэндел Фрейкс,Вильям Вишер
Но благодаря своему лидеру Джону Коннору у сопротивления появляется шанс победить. Не имея возможности убить Джона в реальном времени,...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДевятый вал мерзости
«свободная» пресса даже «А» не сказала, не то что «Б». И даже эти «кое-кто» вовсю стараются впредь такие события не допускать. Но...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconЛоуренс Дж. Питер, Реймонд Халл Принцип Питера, или Почему дела всегда идут вкривь и вкось
Оригинал: Peter, Laurence J; Hull, Raymond (1969). The Peter Principle: Why Things Always Go Wrong. New York: William Morrow and...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconЕго доклада — «Влияет ли культура на экономическое развитие?». Этот...
Одни культурные особенности благоприятствуют модернизации, другие же, наоборот, тормозят экономическое развитие страны, уверен директор...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconСлучай это обличье, которое принимает Бог, чтобы остаться инкогнито
Лукас посмотрел на отчаянно мигающий диод своего пейджера. Он закрыл книгу и положил ее рядом. Книга его порадовала. В третий раз...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница