Лоуренс Норфолк в обличье вепря


НазваниеЛоуренс Норфолк в обличье вепря
страница23/40
Дата публикации16.04.2013
Размер5.27 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Астрономия > Документы
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   40
* * *



В трубке захрустел незнакомый голос.

— Хорошая новость, плохая новость и так себе новость, ни плохая, ни хорошая. С какой начать, господин Мемель?

После войны он выехал из одного не тронутого боевыми действиями города и прибыл в другой. Сложносочиненное предложение войны было вписано между этими двумя точками, сбивчивая и монотонная скороговорка зданий, от которых остались одни стены, и изрытых воронками дорог; дочитав его до точки, Сол проснулся — поезд как раз простучал по стрелкам на подъезде к Восточному вокзалу и втянулся в его по-отечески покойную тень. Внезапная прохлада, широкая полоса платформы и человеческие голоса, эхом отдающиеся под филигранным плетением стальных балок и закопченным стеклом крыши в десятках метров над головой, на мгновение сбили его с толку. Но в следующую же секунду он почувствовал, как это новое пространство окутывает его и влечет вперед, в толпу, которая словно бы плавилась и таяла при его приближении. Он не знал здесь ни единого человека. Он нес с собой чемодан из армированного картона и, во внутреннем кармане пиджака, двадцать семь вырванных из блокнота страниц, и каждая сплошь исписана мелким неразборчивым почерком. Все, что он значил в этом мире, если он вообще что-то значил, заключалось в этих страничках. Он пребывал во взвешенном состоянии. И в Париж приехал, как это позже до него дошло, чтобы ждать.

Он снял комнату на рю дез Эколь. Номера в «Отеле д'Орлеан» во время войны сдавались с почасовой оплатой. Теперь, когда война осталась в прошлом, здесь поселилась разношерстная и весьма переменчивая публика, человек шестьдесят или даже более того, и на всех приходились три ванные комнаты и один телефон. Предыдущая инкарнация этого здания оставила по себе память в виде потертых бледно-розовых ковров, которыми были покрыты полы, стены и даже потолки, в глубоких раковинах с потеками ржавчины и венчиками накипи на кранах, по одной на каждую комнату.

Единственный телефон был установлен внизу, в холле. Когда он звонил, древняя консьержка давала ему прозвониться с минуту или около того, прежде чем выйти из своей комнатушки со стенами из дымчатого стекла и прошаркать по коридору. Она непременно расспрашивала того человека, голос которого слышала в трубке, насколько важен и срочен его звонок. Если жильца, с которым хотели поговорить, не было дома, она попросту говорила: «Занято» — и вешала трубку, принципиально не желая принимать никаких сообщений. Если он был у себя, звучало: «Ждите»; она опускала трубку на специально приделанную для этой цели возле телефона маленькую полочку, после чего потихоньку перемещалась вокруг своей стеклянной будки к основанию лестничного колодца. Там она проверяла, есть ли среди жильцов человек с таким именем, потом смотрела, в какой комнате он живет, после чего соизмеряла с полученной информацией необходимую силу звука. Комната Сола находилась на шестом этаже, так что к нему она обращалась в полную мощь своих легких.

— Мсье Ме-е-мель!

Сол оторвался от летнего выпуска «Перспектив». На правой стороне его письменного стола лежала небольшая пачка стандартных писчих листов бумаги: плод работы за последние шесть дней. Завтра он снимет с верхушки шкафа пишущую машинку и начнет перепечатывать немецкий текст, который перевел с английского. Сосед справа снова будет возмущаться, он всегда так делает, и предстоит краткий обмен любезностями в коридоре. Но это будет завтра. Он встал, сбежал вниз по лестнице и взял с полочки трубку.

— Плохая новость? Что за плохая новость? С кем я говорю?

— Это Леон Фляйшер, ваш издатель. Я звоню из Вены.

— Простите меня, господин Фляйшер. Голос у вас звучит как-то непривычно.

— А как еще он должен звучать? Я умираю. Плохая новость заключается в том, что я продаю издательство. У вас будет новый издатель, господин Мемель.

— Умираете?

— Вероятнее всего, «Зуррер ферлаг». Мы как раз ведем с ними переговоры.

— Что?

Сол разослал рукопись «Die Keilerjagd» зимой 1950 года, выведя пахнущие ацетоном фиолетовые странички на мимеографе в парижском офисе «Перспектив». «Зуррер ферлаг» вполне мог оказаться в списке адресатов; он точно не помнил. Он уже давно забыл про них всех, кроме Фляйшера.

Приехав в Париж, он нашел работу по переводу протоколов, каталогов, учебников и технических описаний. Он пялился в тексты, которые ему присылали, ел, пил и спал. Он ждал. Может быть, через некоторое время начнется другая жизнь; он этого не знал и не предпринимал никаких усилий к тому, чтобы ее начать. Или, может быть, начнется его прежняя жизнь. Когда они расставались в Венеции, Рут пообещала, что напишет ему в Париж, до востребования, как только бросит где-нибудь якорь на срок, достаточный для того, чтобы дождаться ответа. Поначалу он добросовестно раз в месяц ходил на рю де Лувр, на почтамт. В зале всякий раз оказывались едва ли не одни и те же молодые люди, тщательно причесанные и в потертых костюмах, числом с полдюжины, те же — с бледными лицами и в платках — женщины, те же старики с желтыми от никотина бородами, с одним на всех выражением тихого отчаяния на лице. Он становился в очередь к окошку и ждал тех драгоценных нескольких секунд, которые мог потратить на него служащий. Чувство ожидания нарастало, потом служащий сверялся с его carte d'identité, исчезал примерно на минуту и возвращался, качая головой и уже заглядывая через плечо Сола, поскольку к окошку уже протискивался очередной проситель с зажатым в руках приношением на алтарь надежды.

Но — надежды на что? — спрашивал себя Сол. По мере того как месяцы уходили за месяцами, этот маленький ритуал в честь надежды понемногу утрачивал силу. Сол коротко благодарил вернувшегося ни с чем служащего и разворачивался на каблуках, в раздражении на то, что еще один час его времени потрачен в душной комнате на верхнем этаже почтамта. Каждая такая неудача оказывала свое медленное воздействие на человека, который стоял в очереди (теперь уже гораздо реже, может быть, раз в два-три месяца) за письмом, которое так и не пришло. Чувство предвкушения, с которым он поначалу выстаивал свой очередной час, понемногу становилось скорее похожим на чувство тревоги, и мало-помалу Сол начал ловить себя на том, что, когда служащий опять возвращается с пустыми руками, он испытывает не разочарование, а облегчение, едва ли не радость. Опять никто ему не пишет, ни Рут и никто другой. Он вовсе не чувствовал себя обделенным. Он съежился до рамок той жизни, которую сам себе выбрал. Ни для каких сторонних нужд места в нем просто не осталось. Он не ходил в здание на рю де Лувр уже больше года.

Впрочем, письмо от Леона Фляйшера пришло прямо на домашний адрес, в «Отель д'Орлеан». К тому времени Сол уже привык принимать подобные конверты без каких бы то ни было приятных предчувствий. Те немногие издатели, которые все-таки сочли необходимым прислать ему ответ, ограничивались вежливыми сожалениями по случаю отказа в публикации. Однако на сей раз он прочел: «Благодарим Вас за недавно полученную нами рукопись, которая в данный момент находится на рассмотрении издательского совета „Фляйшер ферлаг“».

— Зуррер! Только не говорите мне, что вы никогда раньше не слышали о таком издательстве!

— Да нет, слышал, конечно. Но что случилось-то, господин Фляйшер?

— Бедность. А разве бывают другие причины, по которым человек может продать издательское дело?

— Я имею в виду, с вашим здоровьем.

— Просто возраст.

Второе письмо от «Фляйшер ферлаг» он получил в конце весны 1951 года. «Издательский совет „Фляйшер ферлаг“ рассмотрел Вашу рукопись и пришел к выводу, что она заслуживает публикации. Пожалуйста, подпишите и пришлите нам приложенные к письму контракты». И ниже, от руки, приписка лично от Леона Фляйшера с приглашением непременно нанести визит, если когда-нибудь он окажется в Вене.

Сол долго смотрел на эту приписку, потом поднялся наверх, закрыл «Руководство по обслуживанию и эксплуатации крупноячеистого фильтрационного насоса Мауэра (модели Р 35, PS 35 и Р 55)» и полез в шкаф за пальто. До него вдруг дошло, что ему очень хочется кому-нибудь об этом сказать. Или чтобы был хоть кто-то, кому об этом можно было сказать. Он еще раз перечитал приписку и отправился на Восточный вокзал узнавать о том, когда отходят поезда на Вену.

— Поэзии у меня хватает. Бумаги маловато.

Леон Фляйшер размахивал полупрозрачным листом бумаги, который обвисал у него в руке, как носовой платок. Потом уставил острый нос в сторону Сола. Его маленькие темные глазки обшарили только что вошедшего незнакомца с ног до головы. Ввалившиеся щеки и лысая шишковатая голова напоминают какой-то диагностический инструмент, подумал Сол. Фляйшер протиснулся между стульями, на которых громоздились стопки книг в типичных для «Фляйшер ферлаг» темно-синих переплетах, и протянул Солу руку. Они обменялись рукопожатием.

— А вы, собственно?..

Ответить он не успел: зазвонил телефон.

Фляйшер послушал секунду, а потом сказал:

— Это ваша проблема. Хотя и за мой счет. Нет, я не хочу говорить с господином Фрисснером.

Последовала еще одна пауза, более долгая, во время которой он жестом пригласил Сола садиться.

— Либо вы доставляете подписчикам все, — сказал Леон Фляйшер, — либо ничего не доставляете.

Трубка с грохотом опустилась на рычаг.

— Соломон Мемель, — сказал Сол, но тут телефон зазвонил снова.

Фляйшер завис над заваленным бумагами столом, оттолкнув назад вращающееся кресло, опуститься в которое, похоже, ему была не судьба. Он говорил по телефону и одновременно строчил что-то в блокноте. В перерывах он отвлекался на лежавшую перед ним стопку машинописных листов, или, может быть, наоборот, телефонный звонок и необходимость что-то записывать отвлекали его от этой рукописи, поскольку и она тоже служила поводом для безостановочного словоизвержения. После каждого словесного залпа он поднимал глаза, словно для того, чтобы поделиться с Солом — как со своим — комментариями по поводу не то рукописи, не то своего телефонного собеседника. Сол кивал или качал головой в подобающих местах, и единственное, что он из всего этого начал понемногу понимать, так это что издательский совет «Фляйшер ферлаг», а также все его прочие подразделения и службы, судя по всему, укомплектованы одним-единственным сотрудником по имени Леон Фляйшер.

— Чушь собачья, и не будет этого никогда, — сказал наконец издатель, единым движением опуская трубку на рычаг и переворачивая последнюю страницу рукописи. — Готово. Господин Соломон Мемель, простите меня великодушно. Я совершенно вас не ожидал и очень рад, что вы приехали. Судя по тому, насколько сильную рукопись вы мне прислали, вы вполне можете оказаться самым сильным поэтом своего поколения. А теперь давайте поговорим.

Сол уехал из Вены через два дня. Через восемь месяцев после этого, в декабре, «Фляйшер ферлаг» выпустил в свет изящный синий томик. К настоящему моменту, когда со времени первой встречи Сола с Леоном Фляйшером прошло уже больше года, продать удалось сорок один экземпляр «Der Keilerjagd».

— Что вы, собственно, имеете в виду, господин Фляйшер, когда говорите «просто возраст»?

— А что вас, собственно, смущает, господин Мемель, наречие или существительное? И почему это поэты никогда не хотят услышать хорошую новость?

— А что за хорошая новость, господин Фляйшер?

— Мне звонил Райхман.

— Вальтер Райхман?

— Он хочет взять у вас интервью.

На следующей неделе в холле «Отеля д'Орлеан» объявился широкоплечий мужчина в черном льняном костюме. Услышав шаги Сола, он едва заметно повернулся на носках туфель. Совиное лицо, в рамке из коротко подстриженной бородки и седых волос — тоже коротких. Он улыбнулся, обнажив желтые от табака зубы.

— Мое почтение, господин Мемель, — сказал Вальтер Райхман. — Имею ли я честь говорить с автором «Die Keilerjagd»?

Они обменялись рукопожатием.

— Здесь неподалеку был один ресторанчик, — продолжил Райхман, — На рю Дома, если я ничего не путаю. Чудесный шпинат. Вы его знаете?

В ресторане сменился владелец. Сезон для шпината был неподходящий, слишком рано. Они ели густое куриное рагу и посматривали друг на друга поверх тарелок. Райхман, буквально излучавший поначалу любезность, теперь вообще едва поддерживал разговор, отпустив несколько замечаний в адрес развешанных на стенах фотографий в рамках, а потом протянутого над барной стойкой шпагата с вымпелами. Когда Сол спросил у своего собеседника, как тот добрался, Райхман ответил, что вопросы вроде бы задавать должен он, — и сгладил эту фразу улыбкой. Хотя сам вопросов не задавал решительно никаких. Сол сидел и смотрел, как пальцы интервьюера аккуратно ломают оставшийся хлеб на кусочки и отправляют эти кусочки в рагу. Время от времени с судомойни доносился приглушенный перезвон тарелок. Руки у Райхмана были непропорционально большими. И такими же невыразительными, как их хозяин. Других посетителей, кроме них, в ресторане не было.

— Ну что, поговорим? — предложил Райхман, когда обед подошел к концу.

Они вышли на улицу и двинулись куда глаза глядят. Магазины были закрыты. Райхман, похоже, цеплялся за любую возможность вспомнить что-нибудь из истории этого квартала. Здесь умер Верлен, здесь между войнами жил известный американский романист, а в этом доме, как принято считать, Декарт написал «Размышление о методе» («Но это неправда»).

Каждое наблюдение Райхман сопровождал легким пожатием плеч, а Сол кивал или соглашался. Никакой иронии в том, что ему, человеку, который прожил в этом квартале три года, теперь показывает местные достопримечательности какой-то приезжий, он не замечал. Я ведь здесь и не жил, думал он. Его Париж тек мимо него, как воздух. В каком таком будущем хоть кто-нибудь поднимет голову возле «Отеля д'Орлеан» и укажет на окно той комнаты, в которой жил Соломон Мемель?

День близился к вечеру. Они углубились в путаницу маленьких улочек, постепенно уходя все дальше от реки. Поначалу бесцельность избранного Райхманом времяпрепровождения озадачивала Сола, чуть позже она стала вызывать легкое раздражение, которое со временем превратилось в откровенную скуку на грани возмущения. Под всеми этим рассказами Райхмана лежало что-то еще, как и под тем неудобным чувством, которое поселилось в душе у Сола. И одно с другим было как-то связано. Они подошли к двери, встроенной в высокую, без единого окна стену. В двери было крохотное зарешеченное окошко. За стеной возвышались розовые луковицы куполов.

— Здесь подают изумительный мятный чай, — сказал Райхман, — Вы, часом, пить не хотите?

Но Солу больше не хотелось принимать участие в этой загадочной шараде.

— Нет, — сказал он и указал на ту сторону улицы. — Пойдемте-ка вон туда.

Величественное здание отгородилось от улицы открытым двориком и пролетом широких каменных ступеней. Колонны с каннелюрами вздымали в воздух огромный постамент, на котором высился тщательно сработанный фриз с фигурами животных.

— В Ботанический сад? — переспросил Райхман. — Ну конечно. Это будет просто замечательно.

Они вошли и поднялись по лестнице на второй этаж. Лакированная деревянная табличка над высоким дверным проемом гласила: «Les Espèces Disparues» 208. Внутри, по всей длине галереи шли два ряда стеклянных вольер. Сол почувствовал запах меловой пыли и застоявшегося воздуха. В шкафах были выставлены чучела животных. Их желтые когти проволокой были прикручены к веткам — для придания телам драматических поз. Сквозь блеклый мех и поредевшее оперение тускло просвечивала набальзамированная кожа. Стеклянные глаза сияли настолько неестественно, что начинало казаться, будто подобных тварей вообще никогда не существовало на земле, а придумали и создали их именно здесь. Скоро, пронеслась в голове у Сола не слишком четко сформулированная мысль, даже само исчезновение их тоже исчезнет.

Галерея была высокой и узкой, и даже самый незначительный звук эхом отдавался под стеклянным потолком. Но здесь тихо, понял вдруг Сол. Райхман перестал болтать. Додо, прочитал он. Квагга. Высушенная кожа морской коровы была растянута на полу вольеры; поверх нее лежала деревянная линейка с указанием длины: четыре метра двадцать два сантиметра.

Чего я жду? — подумал Сол. Он не понял ни легкой застольной болтовни Райхмана, ни его педантических комментариев во время экскурсии по Латинскому кварталу. Но и то и другое стало вполне понятным в здешнем его красноречивом молчании.

— Так когда вы ели этот изумительный шпинат? — спросил Сол.

Они стояли чуть поодаль друг от друга перед вольерой, из которой смотрела на них огромная, похожая на бизона зверюга.

^ L'Aurochs était ип grand boeuf d'Europe, proche du zébu d 'Asie… 209

— Я служил здесь во время войны, — ответил Райхман.

Моа. Гидродрамалис гигас.

Последовала долгая пауза, нарушил которую в конце концов Райхман:

— Я могу задать вам несколько вопросов?

— Конечно, — сказал Сол.

Сол сказал:

— Я не знаю, строго говоря, как я попал в то место, где была написана «Die Keilerjagd», но она просто должна была быть написана. В контексте моей ситуации — я бы даже сказал, нашей ситуации — мое путешествие было неизбежным. О потере принято говорить как о чем-то, что ты несешь в себе, вынашиваешь, но дело не в этом. Я знаю, что мой отец умер в трудовом лагере от тифа, а мать застрелили как «негодную к работе». Для меня они просто исчезли, не оставив никаких следов своего существования. Однажды утром я вернулся в то место, где их оставил, а их там не было. К осознанию подобного рода вещей подойти можно, но исключительно окольными путями. Я имею в виду, к подобным исчезновениям…

— Когда меня нашли andartes, греческие партизаны, я был без сознания. Я сдался. Я не знал, ни в какой я стране, ни сколько мне пришлось пройти, чтобы до нее добраться. К задаче этой я подошел, не имея ровным счетом ничего…

— Там просто должен был быть вепрь, в той или иной форме, в том или ином обличье. И охота. Видите ли, Калидон, где собрались греческие герои, — царство прибрежное. Вепрь мог повести их за собой только на север, в горы. В мою сторону. Вот я и увидел их судьбы, поскольку увидеть их самих не имел возможности. А уже через них стал свидетелем той судьбы, от которой мне удалось сбежать, понимаете?

— Ситуация была довольно сложная. В те времена я мало что понял. В горах я был глух и нем, потому что не знал языка, а в лагере были одни только слухи. Немцы готовились к выводу войск из страны, и об этом знали все. Некоторые группы andartes пытались им в этом помешать, другие, наоборот, спали и видели, чтобы они ушли. Естественно, с обеих сторон были элементы блефа. Расставлялись ловушки. И события, в которых я участвовал, вероятнее всего, были частью всей этой игры…

— Эберхардт, оберфельдкоммандант оберлейтенант Хайнрих Эберхардт, если именовать его полным титулом, нес ответственность за все самое худшее. Там были определенные чисто военные цели, ну, скажем, для того, чтобы обеспечить вывод войск, но ближе к концу даже и этого предлога у него не осталось. Ни цели, ни реальных задач, одна только бессмысленная жестокость, казнь египетская гневом и яростью. Печать вепря, вот что я во всем этом тогда увидел…

— Нет. О Фиелле я больше ничего сказать не могу — больше того, что уже сказал. Имя это она взяла себе в качестве пот de guerre 210. По-настоящему ее звали Анастасия Коста, хотя я об этом узнал только после войны. Именно ее стрела и нашла его, фигурально выражаясь, совсем как в мифе, где Аталанта первой ранила зверя…

— А как еще можно было написать об исчезновении? Как? О событиях, которые не оставляют по себе никакого следа, о существах, после которых на земле не остается отпечатков? Существуют земли, которые никого в себя не впускают и ничего не записывают на своей поверхности. Есть такие места. Если поэма становится, как вы изволите выражаться, «таинственной» после того, как мы попадаем в пещеру, — ну что ж, значит, должна существовать некая тайна, которую нам еще предстоит разгадать. Впрочем, дело, конечно, не в этом. То, что происходит, должно оставаться невидимым. Некоторые события только и могут иметь место в подобной темноте. Я пытался выступить в роли свидетеля того, чего сам видеть не мог. Того, что невозможно увидеть…

— Нет, не вполне. Действительно, первое, что я увидел, когда очнулся, было ее лицо, но как образ я начал воспринимать его только после атаки. Там были такие вспышки, ну, понимаете, как будто прорехи в плотном дыму. И Фиеллу из «Die Keilerjagd» я запомнил именно по одной из таких вспышек. Но и тела убитых партизан я видел точно так же. Они свисали с ветвей дерева. Мгновенная картинка — и все. Похоже на гротескную этакую минору. Этот образ превратится потом в картину смерти сыновей Фестия на высотах Аракинфа. А последний образ был — вход в расселину. Позади деревни был такой разлом в скале, и вокруг него — солдаты. А дальний конец этого разлома выводил к Котлу и к пещере. Я, конечно, уже успел пройти по этой расселине, но в бессознательном состоянии. И в следующий раз увидел ее только через полтора года, в совершенно другой ситуации. Тогда уже охотниками стали мы сами. А Эберхардт — дичью…

— Да, своими собственными глазами. Вас интересует — как именно?

— Да.

— Конечно, это варварство, но в деревнях вокруг того города, в котором я провел детство, подобная практика была делом обычным. Не думаю, что горные греческие деревни в этом смысле не похожи на наши. Крестьяне говорят, что, если не сделать этого, пока кабан жив, мясо потом будет вонючее. Но для детей, а в особенности для детей еврейских, предприятие это, конечно, из ряда вон выходящее по своей притягательности: кровь, смерть, ножи. И вероятно, определенные сексуальные коннотации. Это ведь все-таки гениталии. Да и в том, что это именно свинья, тоже есть привкус возбуждения от того, что переступаешь дозволенные пределы. Я-то сам никогда не принимал в этом участия, даже в качестве зрителя, но вот она наверняка видела, как это делается, не раз и не два. Еще в детстве.

И наконец:

— Да, совершенно верно. Именно так, как я это и описал. Потом она просто его застрелила.

Райхман писал быстро, аккуратным убористым почерком.

Поезд выполз из ангара на запасном пути, поезд, похожий на тот, который привез его в Париж. Он стоял здесь с самого его приезда, то есть по меньшей мере шесть лет. Теперь в углах окон трепалась по ветру паутина. Межвагонные переходы громыхали, с пустых сидений поднималась пыль. Вагоны передернуло дрожью, когда настойчивое усилие локомотива пробежало по всей длине состава. Депо заботливо укутало их тенью, но впереди, там, где раскрылись ворота и рельсы уходили в бесконечность, ждал яркий солнечный свет.

Тупой нос локомотива понемногу выполз на свет божий, вытягивая за собой упирающиеся вагоны. В некоторых совсем не было окон, должно быть, почтовые. За ними шли платформы с накопившимися за долгие годы мусорными отложениями: рваные мешки с цементом, разрезанные пополам бочки из-под топлива, пропитанные смолой деревянные шпалы. Никто не ожидал, что этот поезд когда-нибудь снова сдвинется с места, и вот, поди ты, сдвинулся.

Он обратил внимание, что вагонов из ворот уже вышло гораздо больше, чем могло поместиться в депо. Локомотив успел уйти вперед на несколько сотен метров. Он дал сигнал — ме-е-мель! ме-е-мель! — и как только раздался этот звук, состав поменялся еще раз. Начали появляться закрытые вагоны, сколоченные кое-как из неструганых досок и сплошь заляпанные грязью. И таких становилось все больше и больше. Голова поезда почти уже скрылась из виду, но у него по-прежнему было такое чувство, словно он буквально кожей чувствует каждую его часть. Локомотив подъезжал к городу, который он много лет назад покинул ради того, чтобы перебраться в Париж, городу, где должна была ждать его Рут. Одни части состава были в тоннелях, другие ныряли в выемки или проскакивали по виадукам. А хвостовая часть по-прежнему выкатывалась из депо. Когда закрытые вагоны выходили на свет, к ним сразу же кидались люди, мужчины и женщины, которые какое-то время пытались бежать рядом с ними, а потом отставали, выбившись из сил. Он был внутри и смотрел наружу через щели между досками. Он узнавал некоторые лица — Хаим Фингерхут был здесь, и Густль Рихтер, — но по большей части люди были незнакомыми. Они пытались ухватить маленькие клочки бумаги, которые он просовывал в щели. Ме-е-мель! Ме-е-мель! Ме-е-мель!

Остальные вагоны сплошь были пустые. У него был с собой чемодан — собственно, на чемодане он и сидел — и двадцать семь страничек из блокнота, которые он рвал на клочки достаточно мелкие, чтобы можно было просунуть их между досками, зная, что снаружи каждый такой клочок непременно схватит чья-то машущая ему рука, развернет, разгладит и сохранит. Поезд был бесконечным. Он был единственным пассажиром. Скоро он вернется назад, в Венецию.

Ме-е-мель! Мсье Ме-е-мель!

— Вы получили статью Райхмана? Ах! Почта — это сплошная безответственность, продают тебе марки и тебя же потом обманывают. Да нет, ничего подобного. Совсем наоборот. Вчера заказов у нас набралось на… погодите, я посмотрю. Одну минуту, господин Мемель…

Голос у Леона Фляйшера опять изменился. Теперь он сухо шуршал. Сол стоял в коридоре и смотрел, как возится за своим непрозрачным стеклом консьержка, похожая на безногое насекомое. Мимо медленно проехал грузовик, притормозил, прочихался, поехал дальше. Прошло два месяца с того дня, как он распрощался с Вальтером Райхманом.

Наверху, у него в комнате, на столе лежала книга, раскрытая на странице с черно-белым рисунком, на котором были изображены сидящие за ужином мужчина, женщина и двое детей. Заголовок над рисунком гласил: «La Famille: Une Institution Туре?» А рядом на листе бумаги было от руки написано: «Die Familie: Eine typische Anstalt (?)» 211. Перевод книги «La Sociologie, une Introduction aux Principes Fondamentals» 212 Сол довел почти до самого конца. Быть законченным, однако, этому переводу уже не судьба. Голос Фляйшера вернулся и снова зашуршал в трубку.

— Что? Прошу прощения, господин Фляйш… Не могли бы вы… да-да. В смысле, я не совсем хорошо вас расслышал. Понятно. Да, я понял. Нет, просто я удивлен. Очень удивлен.

Он положил трубку и тихо постоял в коридоре, прикидывая, что за существо родилось на свет при помощи Райхмановой статьи. В рамку из журнальных колонок оказался забран второй Соломон Мемель, понял он через несколько дней, когда по почте все-таки пришел журнал, с его именем, набранным большими буквами на обложке. Протагонист той повести, которую рассказал читателю Райхман, создал себя сам в суровых горных краях, вернулся, чтобы встретить врага лицом к лицу, — и одержал победу.

В течение нескольких последующих месяцев он повторял все то же самое, что рассказал тогда Вальтеру Райхману, бесконечной процессии более молодых коллег и соперников маститого критика. Лицо Соломона Мемеля смотрело с журнальных обложек, и после каждого такого появления еще несколько дней его узнавали в магазинах и кафе. Его приглашали на телевидение, он отказывался. Леон Фляйшер сообщал ему по телефону об очередных коммерческих успехах книги и о деталях своих сражений с представителями «Зуррер ферлаг». Эти переговоры, ликующим тоном рассказывал ему Фляйшер, просто преобразились благодаря успеху «Die Keilerjagd».

— Они такие неловкие охотники, Соломон. Хрустят ветками и ломятся через подлесок. Им никогда не словить вашего вепря, — Чем ближе к осени, тем голос его становился все более и более скрипучим. А осенью появилась свистящая одышка.

В октябре того же года одна швейцарская газета опубликовала явно передержанную фотографию трех стоящих на склоне холма женщин: переброшенные через плечо винтовки, подсумки с патронами. Подпись под снимком гласила: «Анастасия Коста (слева) — „Фиелла“ из „Die Keilerjagd“ Соломона Мемеля, фото сделано на западных склонах Пинда за три года до ее смерти». В сопроводительной статье утверждалось, что снимок был сделан летом 1941 года.

Сол сидел и смотрел на газетную полосу. Роста женщина была правильного. Волевое лицо, даже слишком волевое, чтобы соответствовать принятым нормам женской красоты. Это вполне могла быть и она, однако детали, которые могли бы его в этом убедить, потерялись в слишком ярком солнечном свете, залившем объектив фотоаппарата. За недостатком других более или менее достоверных изображений это начали повторять снова и снова. Иногда она была «andartisse, то есть партизанка», иногда «героиня греческого сопротивления», но чаще всего именовали ее все-таки «Фиеллой» из его поэмы.

Настал новый год, и он начал подыскивать себе другую квартиру: процесс давно намеченный и неоднократно откладывавшийся на потом. Книги, которые стопками громоздились по всем углам своей комнаты в «Отеле д'Орлеан», были разложены по коробкам. Всю одежду, подумал он, можно по-прежнему уместить в тот же картонный чемодан, который стоял на шкафу, рядом с пишущей машинкой. Лежа на кровати с руками, заложенными за голову, и глядя на эту стоящую на шкафу парочку, он вдруг подумал: ну вот, прошел уже целый год, а я не написал ни единой строчки. Фактически с того самого дня, как встретился с Райхманом. Он поднимался по лестницам в крохотные комнатушки в мансардах. Его шаги мерили обширные паркетные просторы. Он поднимал голову и через световой колодец с пропорциями шахты для лифта наблюдал крохотный квадратик неба. В бетонной колонне рядом с Монпарнасом вместо стен были окна. Зато какой вид, говорили ему. Вид на самого себя, думал он, едва не касаясь стекла носом: стекло мутнело, потом расчищалось опять, открывая сотни других окон, или тысячи, или сотни тысяч.

В феврале голос Леона Фляйшера вдруг снова напомнил ему тот самый тембр, к которому он привык с самой первой встречи.

— Я «прошел через небольшую операцию», как принято говорить у обреченных на скорую смерть политиков. В результате умирать я буду обычными темпами, а не ускоренными, — объяснил он Солу, — Кстати, о смерти и о политике: цитата из вас на прошлой неделе прозвучала в бундесрате. Перевранная цитата, если быть точным. Вы видели отчет?

— Умирать? От чего?

— Вы начинаете повторяться, Соломон. Обычно это удел поэтов значительно более старших годами. А теперь последние вести от Зуррера. Это нужно было слышать…

Продажа «Фляйшер ферлаг» издательству «Зуррер ферлаг», казалось, стала для Леона Фляйшера страстью буквально всепоглощающей. Его телефонные звонки все больше и больше походили на резюме последних успехов на этом поприще или, скорее, отсутствия таковых, ибо все его кавалерийские атаки и обманные маневры, насколько мог судить Сол, не приводили ровным счетом ни к чему, если не считать положительным результатом все большую и большую запутанность всего этого дела. Энтузиазм Фляйшера по поводу этих переговоров был положительно неиссякаем, но ничуть не заразителен. Он от души смеялся в Вене, радуясь собственной изворотливости, в то время как Сол в Париже трудил голову, пытаясь понять, почему именно этот пункт соглашения должен вызывать чувства настолько сильные. Он возобновил свою охоту за квартирой и в конечном счете нашел одну, в шестнадцатом округе: единственное, что говорило в ее пользу, так это что у Сола она с самого начала не вызывала отвращения настолько же явного, как все прочие, которые он уже успел к этому времени посмотреть. Освободиться она должна была только в мае. В середине апреля он поднял с полочки в коридоре «Отеля д'Орлеан» телефонную трубку и услышал в ней женский голос.

— Я могу поговорить с господином Мемелем?

— Уже говорите. А могу я поинтересоваться, с кем имею честь?

— Ингеборг Фляйшер, господин Мемель. Я жена Леона Фляйшера.

— Жена? А я даже и не знал… Простите, фрау Фляйшер, но я и понятия не имел, что… Простите меня.

— Я никогда не вмешивалась в дела мужа, господин Мемель.

Уголком глаза Сол заметил, что в дверь кто-то вошел и замешкался в полутьме.

— Вплоть до нынешнего момента, — продолжала между тем жена Фляйшера, — когда не вмешаться я уже просто не могла. Я обзваниваю всех авторов, сотрудничавших с «Фляйшер ферлаг», чтобы известить их о том, что издательство продано «Зуррер ферлаг». «Зуррер ферлаг» принимает на себя все обязательства по контрактам, подписанным моим мужем, о чем в ближайшее время и пришлет вам официальное уведомление. Но мне хотелось связаться с авторами раньше их. Мне кажется, Леон одобрил бы этот мой поступок.

Сол почувствовал, как по спине у него пробежала ледяная волна.

— Прошу вас, простите меня, фрау Фляйшер, но не хотите ли вы сказать, что Леон…

— Мой муж умер позавчера ночью, господин Мемель, от осложнений, возникших в результате рака гортани.

— Но он же сделал операцию, — вскинулся Сол, — Он сам сказал мне, что пошел на поправку.

— Операция была неудачной.

Фигура, зависшая в коридоре, по-прежнему никуда не уходила. Наверняка кто-то из жильцов ждет, пока освободится телефон, подумал Сол. И повернулся к ожидающему спиной.

— Мне очень жаль, фрау Фляйшер. Без вашего покойного мужа я бы никогда не…

— Я понимаю, господин Мемель. Многие из тех писателей, чьи книги публиковал мой муж, могли бы сказать то же самое, но я знаю, что Леону было бы особенно приятно услышать благодарность за поддержку именно из ваших уст.

— Мне действительно очень жаль, — снова сказал Сол.

Повисла неловкая пауза.

— Господин Мемель, — проговорила наконец женщина. — Мне, право, очень неловко это говорить, но я никогда не разделяла интересов своего мужа.

Ингеборг Фляйшер немного помолчала.

— Я крайне редко читаю книги, которые он публикует. Почти никогда. Книги вообще не слишком меня занимают.

Вот теперь Сол вполне мог ее себе представить. Ингеборг Фляйшер была женщина простая, с добрым лицом и светло-русыми волосами, которые она завивала раз в неделю. Муж постоянно ставил ее в тупик; впрочем, по-своему она им гордилась. И вот теперь он взял и исчез, в последний раз поставив ее в тупик. Сол явственно слышал в ее голосе нотку паники — и обиды.

— Но вашу книгу я прочла, господин Мемель.

И с этими словами Ингеборг Фляйшер повесила трубку.

Сол тоже положил трубку на рычаг и повернулся к дверям. Человек, который ждал, пока освободится телефон, тут же пошел ему навстречу. Сол посторонился, чтобы дать ему пройти. Нужно выйти на улицу. Пройтись. Подумать. В руках у человека был большой портфель-дипломат, которым он размахивал так, что едва не ударил Сола. Это был Вальтер Райхман.

Поводом, по которому критик снова здесь появился, стала смерть Леона Фляйшера, — вот первое, что пришло Солу в голову. И нерешительность его объясняется просто: а как еще должен чувствовать себя человек, который принес дурные вести. Но когда он поздоровался с Солом, в манере его не было даже намека на скорбь. Беспокойство — да, было. Нет, решил про себя Сол, со смертью издателя это не имеет ничего общего.

— Что привело вас в Париж, господин Райхман? — спросил он.

Критик пробурчал в ответ что-то невнятное, открыл дипломат и начал рыться в нем одной рукой. Что бы он там ни искал, именно эта вещь и заставила его сюда приехать; а вот теперь он никак не мог ее нащупать и поэтому разочарованно качал головой. А он куда более нервического склада, чем может показаться на первый взгляд, подумал Сол.

— Господин Райхман, мне только что сообщили о смерти моего издателя, Леона Фляйшера. Так что простите меня за прямоту, но — зачем вы сюда приехали?

— Мне, право, очень жаль, господин Мемель, — Круглая голова Райхмана вынырнула из-за крышки дипломата, — Очень жаль. Я был знаком с Леоном Фляйшером. Очень честный был человек, да, честный…

— Господин Райхман, в чем дело?

— Дело?

Критик вынул наконец руку из портфеля и вручил Солу книгу, переплетенную в зеленый картон.

— Вот, господин Мемель, в чем дело. Или, может быть, в честности.

Было такое впечатление, что последняя идея буквально только что его осенила. Сол подождал, пока он соберется с мыслями.

— Честность всегда берет свое, господин Мемель. Через годы. Мне тоже хочется думать, что я работаю честно. Конечно, это честность литературного критика. То, что мне верят, доверяют моему мнению. Что те люди, творчество которых я поддерживаю, тоже заслуживают доверия. И моя собственная честность зависит также и от них, понимаете?

Всю эту маленькую речь критик произнес, глядя в пол, и только на последней фразе поднял голову и посмотрел на Сола.

— Так в чем же все-таки дело, господин Райхман?

— Я должен кое о чем вас спросить, господин Мемель. И вопрос этот для меня очень болезненный, поскольку художника о подобных вещах вообще спрашивать нельзя ни в коем случае.

— Ну так спрашивайте.

Но критик нахмурился, поджал губы, постучал портфелем по внешней стороне ноги, ужом вертясь в коридоре «Отеля д'Орлеан» в тисках какой-то неразрешимой внутренней дилеммы. Он что, совсем рехнулся? — подумал Сол. Но тут Райхман, судя по всему, нашел нужное решение.

— В Коринфском заливе не водятся дельфины, господин Мемель.

— Что?

Райхман указал на книгу, которую Сол держал в руках и о существовании которой уже успел забыть.

— Вот здесь, господин Мемель, — сказал он. — Все мои вопросы — здесь.


1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   40

Похожие:

Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconСергей Полотовский, Роман Козак Пелевин и поколение пустоты
«тридцать – мало, сорок – много». На черно-белом фото знаменитого американского фотографа Ричарда Аведона были представлены Марсель...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДэвид Герберт Лоуренс Любовник леди Чаттерли
Запрет действовал более 30 лет, и лишь в 1960 году после громкого судебного процесса, всколыхнувшего всю Англию, роман был реабилитирован...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДональд Уэйстлейк Джойс Кэрол Оутс Энн Перри Стивен Кинг Лоуренс Блок Уолтер Мосли
ДональдУэйстлейкДжойсКэролОутсЭннПерриСтивенКингЛоуренсБлокУолтерМослиШэринМаккрамбЭдМакбейнДжонФаррисДжеффриДиверВне закона
Лоуренс Норфолк в обличье вепря icon-
Китае и Индии. Меньше всего в подобное верят в Бельгии, Швеции и Нидерландах (8%). А в общем результат составил 20% – немало. Сколько...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДуглас Коупленд Эй, Нострадамус!
Даже те из нас, кто пытается вести праведную и благочестивую жизнь, так же далеки от благодати Господней, как Хиллсайдский душитель...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconТерминатор Судный день Рэндел Фрейкс,Вильям Вишер
Но благодаря своему лидеру Джону Коннору у сопротивления появляется шанс победить. Не имея возможности убить Джона в реальном времени,...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconДевятый вал мерзости
«свободная» пресса даже «А» не сказала, не то что «Б». И даже эти «кое-кто» вовсю стараются впредь такие события не допускать. Но...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconЛоуренс Дж. Питер, Реймонд Халл Принцип Питера, или Почему дела всегда идут вкривь и вкось
Оригинал: Peter, Laurence J; Hull, Raymond (1969). The Peter Principle: Why Things Always Go Wrong. New York: William Morrow and...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconЕго доклада — «Влияет ли культура на экономическое развитие?». Этот...
Одни культурные особенности благоприятствуют модернизации, другие же, наоборот, тормозят экономическое развитие страны, уверен директор...
Лоуренс Норфолк в обличье вепря iconСлучай это обличье, которое принимает Бог, чтобы остаться инкогнито
Лукас посмотрел на отчаянно мигающий диод своего пейджера. Он закрыл книгу и положил ее рядом. Книга его порадовала. В третий раз...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница