Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та»


НазваниеЮ. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та»
страница14/24
Дата публикации21.04.2013
Размер4.4 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Астрономия > Документы
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   24
e:\батюшка\7_kass.gif

— Мать Евдокия, назад! Здесь в пещере чудовище! Выбирайтесь скорей! — крича это, я уже карабкалась на скалу. Примостившись на камне возле наших полотенец, я нагнулась и поглядела вниз. Чудище выплыло на свет и оказалось огромной пятнистой рыбой-змеей с оттопыренным вверх спинным плавником. Она извивалась перед своей пещерой, недоумевая, куда вдруг исчезла добыча. А мать Евдокия еще только плыла к скале. Что делать, чтобы отвлечь мерзкую рыбину? Я завернула в камень полотенце и бросила его вниз. Чудовище резко бросилось к нему, ухватило зубами, дернуло, а потом отпустило — не заинтересовалось. А мать Евдокия еще только встала на дно и медленно, осторожно шла к скале.

Рыба-змеюка, играя кольцами длинного тела, стала разворачиваться в ее сторону. Я поняла, что только настоящая добыча может ее отвлечь. Бежать к джипу за бутербродами уже не было времени. Я сообразила, что ее может привлечь запах крови. Я схватила мыльницу и, зажмурившись, изо всех сил резанула ее краем по левой руке. На счастье, край оказался достаточно острым — из длинного разреза сразу выплеснулась кровь и растеклась по мокрой руке. Я схватила полотенце матери Евдокии, стерла им кровь, а потом завернула в него камень и завязала узел. Это заняло всего несколько мгновений, и приманка полетела в воду между чудовищем и монахиней. Тварь бросилась к ней, схватила зубами и начала заглатывать полотенце вместе с камнем и моей кровью — ну и подавись! Пока она терзала полотенце, тряся башкой и мерзко извиваясь сама вокруг себя, мать Евдокия влезла на скалу и уселась рядом со мной, стуча зубами. Она уставилась круглыми глазами вниз, в бурлящую воду.

— Холодно?

— Нет, страшно!

— А кто это?

— Мурена. Морской угорь. Только очень уж крупная.

— Надо запомнить, как она выглядит. Пригодится для Реальности. Пошли наверх, надо вытереться и согреться, я ведь оба наши полотенца мурене скормила...

— Зачем же?

— Отвлекала от вас.

Мы поднялись к машинам, быстренько вытерлись насухо, взяв другие полотенца из наших запасов, и оделись. Мать Евдокия принялась готовиться к ужину, а я достала нашу аптечку и стала искать в ней бинт, чтобы перевязать руку. Вдруг, совершенно случайно поглядев в сторону террасы, я увидела, как по скале, извиваясь всем своим безобразным пятнистым телом и помогая себе толстыми плавниками, с широко распахнутой страшной пастью к нам поднимается мурена.

— Мать Евдокия! К нам мурена подбирается!

— Неостроумно, Сандра! — сказала мать Евдокия, не поднимая головы от бутербродов, которые она в этот момент чем-то намазывала. — Мурены — рыбы, они по камням не лазают и без воды жить не могут...

Она что-то там еще говорила, по-прежнему не желая отвлекаться от своего занятия, но уже не было времени что-то ей объяснять; я побежала к джипу, вскочила в кабину и тронулась с места. Шум двигателя привлек внимание мурены уже выбравшейся на край скалы. Тварь приподняла верхнюю часть змеиного туловища и водила безобразной головой, выясняя обстановку. С ее пасти свисали и падали на камни длинные сопли желтой слизи. Мы ринулись навстречу друг другу одновременно. Не доезжая до нее метров десять, я подалась назад, чтобы заманить ее за собой и вместе с тем отвести

джип подальше от края скалы. Решив, что добыча уходит, тварь быстро заскользила ко мне по ровной площадке скалы. Отъехав на порядочное расстояние от края, я остановилась и подпустила ее еще ближе, а потом бросила машину ей навстречу, слегка вильнув, чтобы наехать на нее сбоку. Оба передних колеса прошлись по ее туловищу с противным хлюпающим звуком. Я услышала истошный визг матери Евдокии и удары мощного хвоста по капоту. С полу раздавленным телом мурена вывернулась из-под джипа и снова яростно кинулась в атаку. Я дала задний ход и увидела расплющенное в двух местах тело, неистово извивающееся и мотающее зубастой головой. Я опять бросила на нее тяжелую машину, и опять, и опять... Мне пришлось отъезжать и наезжать несколько раз, пока я не убедилась в неподвижности чудовища. Но и теперь куски его, почти отделенные друг от друга, содрогались, кончик хвоста мотался из стороны в сторону, а искореженная пасть кусала воздух окровавленными зубами.

Выйдя из кабины, я первым делом оглядела передние колеса — не прокушены ли они зубами? Ко мне подошла мать Евдокия с совершенно квадратными глазами.

— Господи, да что же это такое? — спросила она прерывающимся голосом.

— Это такая рыбка, мать Евдокия. Мурена называется. Она плавает себе в водичке и на суше совершенно не опасна.

— Да нет же, это какой-то монстр!

— Слава вашему Богу, теперь и вы разглядели! Я думаю, это мурена-мутант.

— Ой, на вас кровь! Она вас задела?

— Нет. Это я о скалу руку поцарапала.

— До того или после того?

— Не поняла вопроса.

— Вы поранили руку до того, как мы сошли в воду или после?

—Ну, скорее всего, когда я спускалась к воде.

— Вот в этом все и дело! Запомните, Сандра, никогда нельзя лезть в воду с открытой раной — запах крови быстро разносится в воде и привлекает морских хищников, — все еще стуча зубами, назидательно произнесла монахиня. — Если бы вы мне сказали про вашу царапину, я бы ни за что вас в воду не пустила. А теперь из-за вас придется нам всю ночь не спать: по следу одного чудовища могут придти и другие.

Вот так, я же и виновата оказалась! Проявила скромность и получила воздаяние. Чтобы всерьез не рассердиться на мать Евдокию, я решила довести ситуацию до абсурда и явила кротость поистине монашескую.

— Простите меня великодушно, мать Евдокия. Это я во всем виновата. Я больше так делать не буду.

— Бог простит. Зато вы сдали экзамен на экологистку — уничтожили животное-мутанта.

Вот тут уж я возмутилась по-настоящему!

— Мать Евдокия, прошу вас, никогда не называйте меня экологисткой!

— Почему, Сандра? Разве в этом есть что-то обидное? Экологисты делают полезное дело — уничтожают животных-мутантов, очищают землю от дьяволоха...

— И от асов тоже.

— При чем тут асы?

— Может быть, вы не в курсе, несмотря на всю вашу образованность и продвинутость, но основная задача экологистов — выслеживание и уничтожение асов. А защита природы — это так, прикрытие.

— Сандра! Вы это точно знаете?

— Абсолютно. Из первых рук, можно сказать. Я встречалась с экологистами и беседовала с ними.

— Господи! Если это действительно так, то теперь мне понятно, почему над нашим островом все время появляются вертолеты Экологической службы! Они нас пока не обнаружили, но мы-то их видели и не придавали этому значения, мы считали, что они охотятся за мутантами. А это они, значит, нас искали! Сандра, спасибо вам огромное, это очень важно — то, что вы мне сказали. Вы это должны непременно рассказать нашей матушке во всех подробностях.

— Ладно, давайте готовиться к ночлегу. Я не думаю, что другие мутанты на нас нападут. Они наверняка подстерегают свою добычу в воде, а эту лжемурену мы просто уж очень здорово допекли: сначала у нее под носом, чуть ли не в самом логове, развели в воде туалетное мыло, потом раздразнили запахом свежей крови, а после нахально увели добычу из-под самого носа. Ее можно понять. Но на всякий случай мы будем спать в джипе, задраив двери и окна. А что делать с этим? Столкнем в воду?

— Страшно прикасаться, вдруг эта тварь покрыта ядовитой слизью? А в воде ее останки могут потревожить других мурен, которые, может быть, тоже обитают теперь в бывших Коршуновых норах. Давайте оставим все как есть!

На том и порешили. Мы отвели машины на другую сторону площадки, я достала мешок с грязным бельем, выбрала полотенце похуже, вытащила канистру с водой и принялась очищать переднее стекло джипа, заляпанное зеленой слизью и багровой кровью мутанта. Мать Евдокия тем временем продолжала готовиться к ужину. Когда я закончила свою работу и вымыла руки, она прочла молитву, мы поели и уселись в кабину джипа, наглухо закрыв окна. Спать пришлось сидя, но, кажется, я уже ко всему притерпелась и потому уснула мгновенно, оставив мать Евдокию молиться и сторожить.

Ночью мне приснился сон, похожий на Реальность: будто мы с матерью Евдокией едем в нашем джипе по гладкой дороге темного асфальта с белыми полосами по краям. Обгоняя нас, проезжают разноцветные машины, и у каждой видно в окно круглое рулевое колесо, за которым сидит то девушка в ярком платье с длинными волосами, то мужчина в цветной майке или белой рубашке, а на задних сиденьях машин сидят веселые ребятишки в пестрых одежках, они нам улыбаются и машут руками; мы проезжаем городки, где под каждым окном в деревянном ящике растут цветы, а стены домов увиты плющом или виноградом, и вслед нам весело звонят колокола церквей; мы пролетаем насквозь деревушки, где каждый дом выглядывает из своего садика, как из корзинки, полной цветов и зелени; мы едем вдоль пляжа, где на солнце лежат почти раздетые загорелые люди, а по воде скользят лодки с белыми и цветными парусами. «Вот так здесь было совсем недавно, перед приходом Антихриста. Потеряв Бога, люди потеряли и все радости, какие были в их жизни»,— говорит мне во сне мать Евдокия. Я проснулась и провела в темноте рукой по лицу — оно было мокрым от слез. Потом я снова уснула и снов больше не видела.

А мать Евдокия, кажется, так и не спала. Разбудила она меня, когда еще было совсем темно. Я включила фары, чтобы не выходить из машины в темноту. При свете фар мы увидели на том месте, где вчера лежал дохлый монстр, только большое мокрое пятно. То ли кто-то сожрал его останки, то ли он ожил и уполз. Мы не стали долго гадать, каким образом и куда он исчез, а поспешили выехать с места ночевки.

Когда немного рассвело, стало видно, что Французская коса сузилась еще больше. Мы ехали по выщербленной и местами размытой до гравийного основания старой асфальтовой дороге; слева весело бежали к берегу темно-синие, с белой кружевной каймой волны Атлантического океана, а справа мертво лежала маслянистая гладь Европейского моря. Разыгравшийся океанский ветер пытался смахнуть джип с узкой полосы асфальта, но еще трудней приходилось легонькому мобишке. Мне пришлось снова взять его на буксир, а матери Евдокии — пересесть ко мне в кабину.

— Скоро начнется самое интересное! — сказала она через некоторое время, пристально глядя вперед. — Вы ведь любите приключения, Сандра? Так вот, скоро мы с вами совершим «хождение», вернее, «проезд по водам». Видите впереди погнутый указатель, на котором написано «Жизор»?

— Вижу. Удивительно, как он сохранился, до сих пор нам не попадались старые дорожные указатели.

— Остановитесь напротив него. Это мы его нашли, установили здесь и постоянно укрепляем и подновляем.

— Зачем? Ведь он указывает не на дорогу, а на воду.

— Вот по воде мы и поедем, — лукавым голоском произнесла мать Евдокия, и я поняла, что тут кроется какая-то хитрость. Она поглядела па свой допотопный «будильник».

— Отлив еще продолжается. Вы поедете за мной, держась как можно ближе. Старайтесь идти так, чтобы колеса мобишки все время оставались как бы между колесами джипа. Учтите, если вы вильнете хотя бы на два-три метра - вы можете утонуть вместе с машиной.

Через полчаса уровень воды Европейского моря понизился еще на полметра, и мне стало ясно, в чем тут дело: прямо напротив указателя на таинственный Жизор под водой стала просматриваться широкая серая полоса.

— Это какая-то затонувшая дорога! — воскликнула я.

— Совершенно верно. Она идет по узкой насыпи, а справа и слева от нее довольно глубоко. По этой дороге мы и доедем до самой обители. Вперед, Сандра, у нас очень мало времени! Через два часа вода начнет подниматься, а здесь высокий прилив — больше двух метров. Мы должны ехать очень быстро и очень осторожно.

— Но это же совершенно невозможно! Нас попросту смоет!

— Все возможно с Божией помощью.

Я не стала напоминать ей, что мне ее Бог навряд ли станет помогать, ведь я Его об этом не просила.

Мать Евдокия перекрестила воду, потом мобишку и мой джип, заодно, не спросясь, и меня в нем, после чего села в кабину мобиля и подъехала к самому берегу, остановившись возле указателя — точно против того места, где начиналась подводная дорога.

— Вы готовы, Сандра? - спросила она, приоткрыв дверцу.

Я крикнула в открытое окно:

— Готова, мать Евдокия!

— С Богом!

Мобишка плавно скользнул с берега и помчался прямо по воде, подняв по сторонам два крыла сверкающих брызг. Я сразу же двинулась за ним, стараясь не думать о том, что еду прямо по воде.

Мне ехать было легче, чем идущей впереди монахине: как ни мал и легок был мобишка, но на несколько коротких мгновений он разгонял воду с бетонного покрытия, и благодаря этому я все время видела впереди серую дорогу и ее резкие черные границы по краям. Я была спокойна: справа и слева от джипа оставалось еще метра по три асфальта.

Так мы неслись друг за дружкой довольно долго, и постепенно напряжение меня оставило. Мать Евдокия держала постоянную скорость, дорожное покрытие под колесами было на удивление ровным, ничто, казалось, нам не угрожало. Время от времени я поглядывала в зеркало заднего обзора и замечала, как узкая песчаная коса, с которой мы свернули в воду Европейского моря, становится все уже и уже, а затем исчезает совсем.

Через некоторое время шелест воды, бегущей от колес, мягкое покачивание джипа начали действовать на меня усыпляюще. Поверхность воды слепила глаза, хотя солнца не было — только серая дымка над мутной водой. Вдруг мне стало совершенно ясно, что эта дорога никуда не ведет, кроме как под воду. Я увидела, что жужжащий черный жучок впереди начинает постепенно уходить в глубину: прежде его бока выступали гораздо выше над поверхностью воды! Я похолодела и в панике надавила на кнопку сигнала, чтобы предупредить мать Евдокию об опасности, и не отпускала кнопку до тех пор, пока до моего слуха и сознания не дошел ответный сигнал. Я прекратила сноп завывания и прислушалась. Мать Евдокия сигналила что-то совершенно определенное: четыре коротких сигнала — пауза, четыре коротких — пауза, четыре коротких — пауза, и так беспрерывно. Я шла за ней как во сне и все старалась понять, почему она так странно сигналит и почему не останавливается?

Потом одурь и паника оставили меня так же внезапно, как и возникли: я вспомнила, что четыре коротких сигнала означают « Все в порядке, продолжаем путь», и я, дождавшись паузы, тоже в ответ просигналила четыре раза. Так мы еще некоторое время перекликались, пока я совсем не успокоилась. Тогда я перестала сигналить, а следом за мной прекратила подавать сигналы и мать Евдокия. И мы продолжали" ехать дальше — «очень быстро и очень осторожно».

Потом впереди показалось какое-то облако или сгусток тумана, и я поняла, что мы идем прямо на него. Через некоторое время мы приблизились к нему, и мобишка, снова просигналив четыре раза, нырнул в облако, а за ним и я на своем джипе. Из тумана впереди раздались три гудка — «стоять на месте». Я остановилась, открыла дверцу и прислушалась. Тишина и туман. Я сидела, уронив руки на колени, и ждала.

— Ну, как вам понравилось «хождение по водам»? — из тумана появилось улыбающееся лицо матери Евдокии.

— Если вы замечаете, что меня до сих пор трясет, то, пожалуйста, не принимайте это за дрожь восторга. Из всех наших передряг это была самая ужасная. Это было даже хуже, чем схватка с лжемуреной; та, по крайней мере, быстро закончилась.

— Ну, теперь все позади. Здесь начинается монастырский парк. Осталось только проехать через стену тумана, и там мы уже дома. Мы сделаем так: вы постоите здесь, а я отгоню к монастырю мобиль и приду за вами пешком. Самой вам через этот туман не проехать — он слишком плотный. Я скоро вернусь, не скучайте!

— Подождите минуточку, мать Евдокия! Скажите мне только одно: бабушка тоже ездила с вами по этой дороге?

— И не только со мной, но и одна. Подводная дорога существует со времен Катастрофы, а Елизавета Николаевна последний раз была у нас два года назад.

Ошеломленная, я осталась сидеть в кабине джипа, а мать Евдокия растаяла в тумане. Ну, бабушка... Ну, Божий одуванчик...

Я вышла из кабины, чтобы немного размяться. Под моими ногами была обыкновенная асфальтовая дорога только мокрая и блестящая от оседающего тумана. Я прошла к обочине и осторожно сунула ногу за край дороги — а что там? А там была трясина, в которую я чуть было не провалилась. Я перешла на другую сторону дороги и обнаружила то же самое. Интересное местечко...

Вскоре из тумана появилась насквозь мокрая мать Евдокия, апостольник облеплял ее лицо как детский чепчик.

— Простите, Сандра! Я забыла вас предупредить, чтобы вы ни в коем случае не сходили с дороги: наш остров со всех сторон окружен топью. И на будущее учтите, что под завесу тумана нельзя и шагу ступать: где туман — там трясина, а дорога только одна — вот эта.

— Уже усвоила опытным путем.

— Ну, этого следовало ожидать! Вас, Сандра, ни на минуту нельзя оставлять одну. Я пойду вперед, а вы садитесь за руль и следуйте за мной. Окно не закрывайте, чтобы слышать меня. Я буду идти шагах в двадцати впереди вас и держаться самой середины дороги, а вы двигайтесь так, как будто хотите на меня наехать. Только не задавите, я еще перед матушкой не отчиталась!

«А грозная у них, должно быть, игуменья», — подумалось мне. Я поехала вслед за смутным черным силуэтом монахини. Боковым зрением я отметила, что справа и слева от дороги появились и проплыли мимо огромные черные деревья, кажется, мертвые, а между ними угадывались какие-то руины. Почти внезапно с левой стороны туман рассеялся, и я увидела длинную стену из дикого камня, увитую плющом. Над нею нависали ветви деревьев, полные разноцветных плодов и листьев. Чуть подальше впереди виднелись черепичные крыши, а над ними — светлое голубовато-дымчатое небо, Я ахнула, остановила джип и выскочила из кабины. Меня окатило волной чудесного воздуха, одновременно теплого и свежего, чистого и в то же время полного нежнейших запахов. А какой свет тут был кругом! Яркий, но не слепящий, чуть золотистый от дымки. Каменная стена, и деревья над стеной, и цветущие кусты шиповника вдоль дороги, и все в этом свете казалось прекрасным — каждый камешек на дороге и веточка плюща на стене. А мать Евдокия, облитая этим чудным светом, выглядела так, будто успела умыться и отдохнуть с дороги, — она стояла возле стены, и лицо ее в обрамлении мокрого и не особенно чистого апостольника сияло и казалось очень молодым. Тут же стоял чистенький мокрый мобишка, и над его просыхающей крышей струился парок.

— Ну, вот мы и добрались до дома, — сказала мать Евдокия. — С прибытием! Теперь идемте в обитель.

— А наши машины?

— Оставим на дороге, тут чужих нет. Возьмите с собой только сумку со своими вещами. Сестры потом разгрузят машины.

В стене были железные ворота с маленькой дверью и окошечком в ней, а рядом висел молоток на цепочке. Мать Евдокия взяла молоток и сначала просто постучала, а потом начала колотить им по железной двери во всю силу.

Отворилась дверца, и в зарешеченном окошке показалось лицо монашки в белом апостольнике, из-под которого выбивалась рыжая прядка.

— Благослови, сестра Дарья! Отворяй поскорей!

— Мать Евдокия! Благословите! — радостно воскликнула монашка и загремела железом по ту сторону ворот. Дверь отворилась, и мы вошли в обитель. Сестра Дарья кинулась к матери Евдокии, накрыв подолом огромного полосатого кота, крутившегося возле ее ног. Кот шарахнулся в сторону с укоризненным видом. Пока монахини трижды расцеловывались, я с удивлением глядела на открывшийся за железными воротами мир.

Больше всего монастырь похож был на разрушающуюся старинную загородную усадьбу, вокруг которой раскинулся столетний запущенный парк. Сразу слева от ворот, на невысоком пригорке, стояла каменная церковь с проломленной крышей, и в этом проломе, немного наискось, лежала упавшая колокольня. Черная графитовая черепица с нее почти осыпалась, и между коричневых балок виден был колокол, от которого прямо по стене церкви спускалась веревка. От ворот вниз уходила гравийная дорожка, и вела она к большому лугу или, скорее, газону, на краю которого возвышалась полуразрушенная кирпичная башня с остатками графитовой кровли. К ней и повели меня монахини.

Когда мы подошли ближе, я поняла, что это вовсе не башня, а уцелевшая часть разрушенного трехэтажного старинного особняка, почти дворца, с мансардными окнами на крыше. Эти руины были явно обитаемы, потому что в раскрытых окнах (на каждом этаже сохранилось по три окна), между горшков с цветами виднелись головы монахинь в белых апостольниках, выглянувших, как я догадалась, на поднятый нами грохот. Все они улыбались и махали нам руками, то есть не мне, а матери Евдокии, конечно.

Несмотря на явные следы разрушений, все в обители говорило о стремлении к порядку: гравийные дорожки были чистыми, кусты — аккуратно постриженными и цветы, которых вокруг было великое множество, имели ухоженный вид. Больше всего тут было роз: они вились по осыпающимся стенам, росли отдельными большими кустами и сплошными куртинами. Все цветы были хороши, но розы просто ошеломляли. Но краям аккуратно выкошенного лужка или газона стояли конусообразно подстриженные темно-зеленые кусты тиса. Вокруг газона шла широкая гравийная дорожка, а по ней прогуливались две необыкновенно стройные девушки в черных подрясниках и белых апостольниках: они шли медленно, величаво и просто, как две мирно беседующие юные королевы. Я невольно ими залюбовалась: надо же, какой у монахинь, оказывается, бывает аристократичный вид!

— Нравится вам наша обитель? — спросила меня сестра Дарья.

— Очень нравится, А какие огромные повсюду деревья!

— Если бы вы знали, как у нас красиво было прежде, до потопа! Нашу обитель паломники называли райским уголком, — со вздохом сказала она. – Но, слава Богу, и за то, что еще уцелело: можно жить, можно молиться, а сад и огород нас кормят. Жаль только, что очень скоро придется все это покинуть.

— Почему? — удивилась я.

— Время теснит.

— Сестра Дарья, а ты знаешь, кто эта девушка? — спросила мать Евдокия, не давая сестре Дарье углубиться в тему о последних временах. — Это внучка Елизаветы Николаевны.

— Кассандра! Так вот вы какая...

— А я тоже знаю, кто вы! Вы — сестра Дарья, бывшая спортсменка. Вы ухаживаете за паломниками, поете на клиросе, убираете двор и кормите кошек.

— И еще немножко молюсь.

— Сандра, я вас поручаю сестре Дарье: она проводит вас в келью, научит пользоваться душем, а потом отведет к матушке. Я вас там найду, — и мать Евдокия быстро пошла вперед, к «башне», а меня сестра Дарья повела вправо, к небольшой группе дворовых построек. Как специалист я еще издали определила, что это остатки старинных конюшен и каретных сараев максимум девятнадцатого века. Один домик, сплошь завитый диким виноградом и казавшийся издали совершенно не разрушенным, стоял чуть в стороне. К нему сестра Дарья и повела меня. Когда мы подошли ближе, я увидела, что он значительно более поздней постройки.

— Тут у нас гостиница для паломников, — сказала она. — Идите за мной! Да не вы — вы подождите на дворе! — Последняя фраза относилась к следовавшим за ней по пятам кошкам, которых теперь уже стало не то четыре, не то шесть. — Сейчас в обители паломников нет, так что вы получите отдельную комнату. Вы надолго к нам?

— Нет, мне скоро надо ехать назад.

— Неужели даже на Успение не останетесь?

Я не знала, что такое «успение», но сказала, что тороплюсь вернуться к больной бабушке.

— Как жаль! А может, поживете у нас немного? Елизавета Николаевна такая самостоятельная, побудет немного без любимой внучки.

И все-то они про нас знают... Комнатка, куда она меня привела, оказалась крошечной, с небольшим окном. Я поставила на пол свою сумку и огляделась. У одной стены стояла кровать, возле другой — стол и два простых деревянных стула, и только узкий проход оставался посередине. Над столом была прибита полочка, на ней стоял подсвечник с огарком свечи, а над нею висели иконы. Слева от двери, за невысокой перегородкой виднелась белая раковина для умывания. Вполне аскетическое жилище. Келья, можно сказать.

Сестра Дарья подошла к окну, раздвинула в стороны пестрые занавески и толкнула раму. Комнатка сразу до отказа наполнилась свежим ветром и птичьим щебетом. Я подошла к ней и тоже выглянула в окно. Странный какой домик: мы вошли со двора, и это был первый этаж, а с этой стороны под окном блестела вода, и окно было довольно высоко над ней. Дальше за ровной гладью воды стеной стоял туман. Удивительное дело, ведь это была все та же вода Европейского моря, но тут она казалась гораздо чище, будто кто-то сдернул с ее поверхности жирную грязную пленку.

— Раньше здесь были парки, река, а за рекой, там где сейчас один только туман, — поля и лес, а за лесом холмы.

— Все это ушло под воду?

— Да, всю округу затопило, только наш монастырь и уцелел. Это было чудо.

— Какое же в этом чудо? Просто вы, наверно, находились на самом высоком месте.

— А вот и нет! Монастырь наш всегда стоял в низине, а вокруг были холмы, маленькие городки, деревни, усадьбы. Ничего не осталось - все до самого города Жизора ушло под воду, да и от Жизора остался один только холм и старинная крепость тамплиеров. Когда начался потоп, мы думали, что нас первыми затопит, к смерти приготовились. Но еще больше мы ужаснулись тому, что потоп этот как бы опровергал Святое Писание, ведь в Библии сказано: Господь обещал Ною, что больше не станет насылать на людей потопа. Но Господь этого потопа не устраивал, он только позволил людям пожинать плоды своих дел: люди бомбили землю, земля отвечала землетрясениями, а землетрясения вызвали потоп. Отец Александр сказал, что этот потоп — последнее предупреждение человечеству. Мы спасались на четвертом этаже, под самой крышей. Сорок дней мы там просидели в темноте, только одна негасимая лампадка у нас горела она и сейчас горит. Если пойдете в лес, то обязательно ее увидите, она в часовенке с иконой Божией Матери. Ой, заговорила я вас, попадет мне от матушки! Вам же отдыхать надо.

— Нет, нет! Расскажите с самого начала, как вы спасались от потопа, сестра Дарья!

— Сперва было просто жутко. Началось все ночью: загрохотало, завыло за окнами, во всей обители потухли свечи. Мы хотели спуститься вниз, в церковь, а там вода плещется и поднимается все выше и выше — уже лестницу заливает. Матушка велела всем нам взяться за руки, пересчитала нас и повела на четвертый этаж, а потом заперла за нами дверь на лестницу. Мы испугались еще и потому, что с нами не было дяди Леши, нашего смотрителя: он как раз в тот день уехал в Париж по делам тогда еще был Париж. А жена его, Лариса Петровна, с нами оставалась. Вот потому она и выглядит теперь втрое моложе своего мужа.

— Почему?

— Потом скажу. Нам было очень страшно, особенно, в первые дни: ухватимся друг за дружку, слушаем, как ветер воет и громыхает гром, молимся, плачем. Уже после, когда от поста мы совсем присмирели, ни о чем не могли больше ни говорить, ни думать, и вся наша жизнь превратилась в одну сплошную молитву, тогда стало легче.

— А что же вы ели и пили? У вас какие-то запасы, наверно, были с собой?

— Мы почти ничего не успели захватить: вода сразу залила подвал с продуктами и первый этаж, где у нас была кухня. Взяли то, что было в кельях: немного хлеба и у кого что было из фруктов — тогда ведь было Преображение. Через несколько дней остались только сухие просфорки и святая вода. Обедницу отслужим, по малюсенькому сухарику просфорному съедим, запьем тремя глотками святой воды и все. Так все сорок дней и постились.

— И никто не заболел и не умер?

— Да что вы — наоборот! Все старые хвори куда-то испарились, шрамы и морщины разгладились, помолодели мы все. Как вы думаете, сколько мне лет?

— Двадцать пять — двадцать семь.

— А мне ровно вдвое больше! До потопа я уже седеть начала, и рыжина моя потускнела с годами. А когда мы вышли из затвора, я глянула в зеркало — тьфу, опять я стала огненно-рыжая, как лисица! Вообще, конечно, монахини из-за постов всегда моложе мирских выглядят, но чтобы так... А мать Наталья, библиотекарь, которая совсем слепенькая была и ходила с костылем, прозрела и стала бегать как молодая. Но самое большое чудо случилось с матерями Ангелиной и Параскевой: они обе уже несколько лет не вставали с постелей. На чердак мы их на руках снесли, а назад они обе по лесенке на своих ногах спустились. Бот радости было! Им обеим уже за сто лет перевалило. Теперь они на службы ходят и даже послушания исполняют: занимаются с молодыми послушницами и помогают резать овощи для кухни. А дядя Леша объявился через месяц. Это он нашел подводную дорогу к монастырю. Но он, бедный, остался таким же старым, каким был до потопа.

— А ваши кошки — они тоже с вами были?

— Нет, кошки на улице остались, они на деревьях спаслись. А другие звери на косу уплыли. Потом они вернулись к нам вплавь и еще других привели.

— А как вы узнали, что потоп кончился?

— Очень просто, у нас ведь окна были на крыше. Однажды утром служба кончается, а мы вдруг лица друг друга начинаем различать, до этого только лики икон видели при свете лампадки — такая тьма за окнами стояла. Чувствуем, что ветер стих, и волны не шумят. А потом взошло солнце — вот радость была! Маленькая сестра Касса уговорила матушку разрешить ей на крышу через окошко вылезти — окна в келейках на потолке были. Матушка говорит: «Ну, будь нам голубкой Ноя. Погляди, что там в мире делается. Да не слети только с крыши-то!» Выбралась наша «голубка» на крышу, а мы ее за подол подрясника держим, чтоб не свалилась. Вдруг она как закричит: «Матушка! Сестры! А Господь-то нас помиловал! Бежим скорей на землю!». Но матушка бежать не позволила, а велела сначала отслужить благодарственный молебен Пресвятой Богородице — ведь это Ей наша обитель посвящена, и перед Ее святой иконой горела все сорок дней негасимая наша лампада. Мы отслужили молебен, пропели акафист, а потом чинно, с иконой Божией Матери впереди, спустились вниз и вышли из дома. А от нашего дома осталась только та часть, над которой мы на чердаке спасались! Спустились мы на землю и видим, что оказались на острове и остров наш укрыт от всего мира пеленой тумана, как покровом Пресвятой Богородицы. Вот так все это был о... Не холодно вам? Давайте-ка я закрою окно. И пойдемте, я покажу вам, где у нас душ и как им пользоваться.

Душ у монашек был аскетический: прямо к дому была пристроена деревянная будочка, а над ней на столбах прилажен большой бак для воды и лесенка к нему по шаткой лесенке надо было поднимать воду ведрами и заливать в бак. Нагревалась вода солнцем, когда было солнце. Сейчас она была чуть-чуть теплой, но меня это не смутило.

Через полчаса я лежала на немного провисшей старой кровати и отдыхала. Я лежала и вспоминала рассказ сестры Дарьи. Я пыталась представить себе темным чердак, огонек лампады, молящихся и плачущих от страха монахинь...

В дверь осторожно постучали, и за ней прозвучал голос сестры Дарьи, вздумавшей зачем-то молиться прямо перед моей дверью: «Молитвами святых отец наших, Господи Боже наш, помилуй нас!» Я несколько растерялась. Сестра Дарья повторила молитву, а потом открыла дверь и просунула голову:

— Сандра! Когда стучат с молитвой в вашу дверь, вы аминькните в ответ.

— Что-что я должна сделать?

— Сказать: «Аминь!» Такой порядок,

— Ну, аминь!

Тогда только сестра Дарья вошла, неся в руках синюю кружку с отбитой ручкой и несколько белых роз. За нею в комнату важно вступила старая рыжая кошка и уселась у порога, обернув лапы хвостом. Сестра Дарья налила в кружку воды из-под крана и поставила розы на стол.

— Это вам от сестры Иоанны, которая у нас ухаживает за розами.

— А с чего это она решила послать мне розы?

— По любви, конечно. Я ей сказала, что приехала внучка Елизаветы Николаевны.

— А! Так это розы не для меня, а для бабушки!

— И для вас тоже. Мы ведь знаем вас очень давно и много лет за вас молимся, а когда долго молишься за человека, обязательно начинаешь его любить. Такой порядок!

— Не хотите ли вы сказать, сестра Дарья, что все монахини в вашей обители питают ко мне великую любовь?

— Конечно. И не только к вам. А теперь пойдемте скорей, матушка вас ждет.

Я пригладила еще не совсем просохшие волосы, и она повела меня к игуменье.

Вблизи «башня» производила странное впечатление. Прямо на гравийную площадку перед нею выходила когда-то находившаяся внутри здания старинная дубовая лестница с чугунной оградой и медными перилами, начищенными до золотого блеска. Под лестницей была дверь, которая вела в уцелевшую часть первого этажа.

— Тут у нас всегда была маленькая церковь, вот она и сохранилась, — сказала сестра Дарья. Она повела меня на второй этаж. Здесь была довольно большая лестничная площадка, почти сплошь заставленная большими старинными книжными шкафами.

— Это наша библиотека. Когда-то было еще две большие комнаты, но одна разрушена, а в другой теперь живут сестры. Наша мать Наталья плачет, что книги хранятся почти на открытом воздухе, но больше их негде держать. Слава Богу, что хоть под крышей и в шкафах, скоро и этого не будет.

На площадку выходило несколько дверей, к одной из них сестра Дарья и подвела меня.

— Это игуменская. Молитвами святых отец... — опять запела она.

— Аминь! — отозвались из-за двери, и мы вошли в игуменскую. Это была совсем небольшая, донельзя загроможденная комната с двумя большими окнами; было видно, что сюда сносили уцелевшие вещи из других помещений. В глаза мне сразу бросился мраморный камин, на котором стояли иконы и медные подсвечники с обгоревшими свечами. За такие подсвечники ди Корти-старший отдал бы вагон макарон. Посреди комнаты стоял не менее чем двухсотлетнего возраста, но отлично сохранившийся овальный ореховый стол, а вокруг — стулья с высокими спинками, обтянутые пересохшей и потертой тисненой кожей: у противоположной от входа стены громоздилась самая настоящая фисгармония, заваленная книгами и нотами. На стенах висели иконы и портреты старичков и старушек в монашеских одеждах. Под большой расшитой бисером и шелками иконой Божией Матери на цепочке висела лампадка. В нише стояла кровать, а над нею, в несколько рядов — снова иконы, иконы, и среди них много старинных, в золотых и серебряных окладах.

За столом сидели мать Евдокия и полная монахиня с круглым детским лицом и большим золотым крестом на груди.

— Это матушка, — шепнула мне сестра Дарья. — Подойдите под благословение!

Я не поняла, где находится это «благословение», под которое я должна подойти, и осталась стоять в дверях. Мать Евдокия подняла голову и выручила меня:

— А вот и вы! Матушка, это Кассандра, или Сандра, или Санечка, — прошу любить и жаловать. Сандра, познакомьтесь с нашей игуменьей, матушкой Руфиной. — Будем любить и жаловать Санечку! — сказала игуменья. — Как же вы похожи на бабушку, дорогая моя. Проходите, садитесь к столу, мы вас сейчас покормим чем Бог послал. Остра Дарьи, поди скажи на кухне, чтобы нашим путешественницам поскорей несли обед. И достань из буфета коробочку с настоящим чаем, отнесешь его на кухню — пусть сестры заварят ложечку для дорогой гостьи.

— Это тот чай, который архиерейский, матушка?

— Вот-вот, архиерейский. Не жадничай, останется и на приезд владыки. Ты, знаешь ли, сестра Дарья, что нам привезла Санечка? Двадцать шесть коробок макарон!

— Ой, матушка, правда? Бегу на кухню! — Сестра Дарья развернулась на одной ноге и бросилась вон, но в дверях обернулась и радостно объявила: — Если б я знала, что они столько макарон привезли, я бы им сразу ворота открывать не стала. Я бы сначала к нашей колокольне сбегала и встретила их архиерейским звоном!

— С тебя станет, озорница! Ну, беги, беги...

Обед нам подали бедненький: какой-то жидкий овощной супчик и немного вареной картошки, посыпанной петрушкой и укропом. Но зато тарелки были фарфоровые, а ложки и вилки — серебряные. Тоже архиерейские, наверно. А вот хваленый чай был и вправду хорош — крепкий, душистый, он сразу взбодрил меня и снял усталость. И только выпив половину своей чашки, я обнаружила, что игуменья с матерью Евдокией наливают себе из другого чайника бледно-зеленый чай с запахом мяты. Вот так, значит, для меня архиерейский чай, а сами пьют какую-то травку!

Пока я сидела за столом и рассказывала игуменье, как живет бабушка, нас посещали монашки. Сначала дверь игуменской с легким скрипом приоткрылась на щелочку, и оттуда высунулся маленький остренький носик.

— Что тебе, мать Тамара? — спросила игуменья, как мне показалось, даже не обернувшись.

— Да я так, матушка... Я только хотела взглянуть на внучку Елизаветы Николаевны.

— Ох, и любопытна же ты, мать Тамара! Девочка с дороги, устала, некогда ей с тобой знакомиться. Завтра увидишь и поговоришь.

— Простите, матушка! — пискнул любопытный носик и исчез. Но следом из-за двери опять прозвучало «Молитвами святых отец...»

— Аминь! — сказала игуменья, нахмурив тонкие бровки.

Дверь отворилась и вошла маленькая копия испанской матери Ольги, только не в красном пиратском платке, а в беленьком апостольнике.

- Простите, матушка, я хочу взять мои ноты... Я их оставила на фисгармонии.

— И не стыдно тебе, сестра Васса? Ноты она забыла... Да вы их после спевки никогда отсюда не уносите, завалили мне всю фисгармонию, мыши скоро заведутся. Уж сказала бы прямо, что хочешь узнать, не заезжала ли мать Евдокия к твоей маме? Заезжала. Там все в порядке, все здоровы, а тебе мама прислала посылочку. Но за свое нетерпение получишь ее только после ужина. Иди, готовься к службе.

Игуменья старалась говорить строгим голосом, но я уже поняла, что никто тут в ее строгость не верит и грозной игуменьи не боится. Даже когда она пыталась сердито нахмурить тонкие бровки, лицо ее оставалось все таким же ласковым и добродушным. Я сама дивилась своему впечатлению, но мне показалось, что эта их милая игуменья была едва ли не добрее моей бабушки.

Мать Евдокия стала рассказывать о том, как живет в горах община матери Ольги, а я начала клевать носом. Мать Руфина вскоре заметила, что я уже почти ничего не вижу и не слышу, и сказала:

— Иди-ка ты, мать Евдокия, приляг, отдохни немного перед всенощной, а я провожу Санечку в ее келью — она уже совсем спит.

И она проводила меня назад в маленький домик, довела прямо до комнаты, зашла и проверила, все ли у меня есть. У меня было все, и даже кое-что сверх того: на столе, рядом с розами, стояла щербатая тарелка с ягодами — малиной, ежевикой и крыжовником.

— Какая умница сестра Дарья, догадалась вам принести гостинчик из нашего сада... Ах, нет, это не сестра Дарья, тут мать Лариса потрудилась! — матушка Руфина вытащила из-под ягод за зеленый хвостик небольшую морковку. — Никто другой не придумал бы положить морковь вместе с ягодками, а она скажет: «У меня морковка тоже сладкая», и все тут. Мать Лариса у нас «зеленый мастер», на ней и сад, и огород держатся. Сама ягодки не съест, веточку петрушки для себя не сорвет, а вам вот принесла — и даже без благословения!

— Не ругайте ее за это, матушка! — попросила я.

— Обязательно поругаю. Как не поругать за самоуправство? Это она потому так расчувствовалась, что Елизавета Николаевна ее старая подружка, она ей помогала в послушании.

— Моя бабушка в послушании?! Км, хотите сказать, матушка Руфина, что моя бабушка здесь кого-то слушалась?

— Конечно, всех сестер и матерей. Но вы учтите, Санечка, что «послушанием» в монастыре еще зовут работу, которую исполняют насельницы и паломники. Нам бабушка разве не рассказывала, что она работала в саду и на огороде, когда приезжала к нам?

— Нет...

— Ну, тогда и я не стану сейчас рассказывать, потому что вам спать пора, а после как-нибудь попросите бабушку рассказать о ее жизни в монастыре. После смерти Ильи Георгиевича, когда вас забрала к себе ваша мама, она несколько лет жила с нами. Она даже домик себе у нас построила.

— А где он теперь?

— Он стоял в низинке, и его затопило водой.

— Как жаль!

— Ничего, для вашей бабушки у нас место всегда найдется. Ну, довольно разговоров. Христос с вами, деточка, спите спокойно!

Игуменья перекрестила меня — так уж полагалось у них, наверное,— и вышла. Я рухнула на постель и мгновенно заснула. Сквозь сон я слышала колокольный звон и приглушенное хоровое пение. Кажется, монахини пели всю ночь напролет.

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   24

Похожие:

Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconЮлия Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макаронами Знаешь...

Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconМои посмертные приключения
Автор этой книги, Юлия Николаевна Вознесенская, родилась в 1940 году, эмигрировала из Советского Союза в 1980 г. Ныне живет при Леснинской...
Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconЗеркало Кассандры «Зеркало Кассандры»
...
Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconРудольф Эрих Распе Приключения барона Мюнхаузена (с иллюстрациями) Палек
«Самая правдивая книга. Приключения барона Мюнхаузена. Приключения капитана Врунгеля»: Культура; 1992
Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconАртур Конан Дойл Приключения Шерлока Холмса Иллюстрированные сборники...
Песчинка, попавшая в чувствительный инструмент, или трещина в одной из его могучих линз — вот что такое была бы любовь для такого...
Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconМои посмертные приключения
«Мои посмертные приключения» – повесть притча, образно повествующая о том, что нас ждет после смерти
Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconдобро пожаловать на наш сайт, чтобы скачать другую христианскую литературу...
Мои посмертные приключения начались с того, что я упала с четвертого этажа и разбилась
Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconЮлия вознесенская паломничество ланселота
...
Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconАлександр Михайлович Некрасов Приключения капитана Врунгеля
Фукса, совершивших кругосветное путешествие на яхте «Беда». С героями повести случаются новые смешные приключения, они подвергаются...
Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макарона ми. М: «Леп та» iconTaekwondo is a Korean martial art and the national sport of South Korea
На корейском языке Tae значит "ударять или порывать ногой"; Kwon, "ударить или порвать кулаком"; и Do означает "путь", "метод", или...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница