Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис»


НазваниеКинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис»
страница13/32
Дата публикации13.03.2013
Размер5.31 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Астрономия > Документы
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   32

Глава 6



Эльзас ранним утром был спокойным и мирным, словно убаюканным какими то тихими надеждами. Когда мой наемный экипаж остановился в начале Уайтфрайерс стрит, дома здесь, окутанные сероватым светом, еще выглядели совершенно нематериально, подобно театральному заднику, ожидающему, когда рабочие сцены снимут его и оттащат обратно на склад декораций. Казалось, за ними вот вот проступят очертания первых поселений, основанных столетия назад, — темные монастыри, церковные колокольни с десятком колоколов, кармелиты во власяницах, под своими белыми капюшонами, бродят туда сюда, работают в библиотеке или вместе шепчут молитвы в часовне по утрам или перед обедней. В прошлом столетии, разумеется, этот небольшой монастырь был разрушен, точно так же как Понтифик Эбби. Теперь здесь больше не было ни библиотеки, ни часовни, ни монахов в белых капюшонах, от них остались лишь безмолвные руины — полуразвалившаяся колонна, фрагмент фундамента, несколько стойких кирпичей, заросших мокричником и пыреем. Вокруг этих остатков выросла россыпь таверн, пивных и прочих заведений, не афиширующих свое несомненно более дурное и грешное назначение.

— Неужели вы хотите ехать сюда, сэр?

— Да да, езжай прямо.

Я давал указания извозчику, который заявил, что ноги его не будет в Эльзасе, и упорно держался за свои слова, пока я не посулил ему еще два шиллинга. Высунув голову в окошко, я смотрел вверх, пытаясь припомнить свое позавчерашнее случайное путешествие. По обеим сторонам улицы, точно пьяные, стояли дома с перекосившимися дверями и закрытыми ставнями окнами. На сей раз при нашем появлении улица не огласилась блеянием рожка; но возможно, два дня назад оно мне просто пригрезилось в полудреме. А может быть, существовали другие, тайные сигналы, некий безмолвный язык, на котором переговаривались обитатели соседних домов. Если верить слухам, все таверны в Эльзасе изобиловали потайными каморками, двойными полами и тайными проходами, множеством укромных местечек, где прятались сами преступники и контрабандисты или же их добыча. Прокопченные фасады деревянных и каменных домов с соломенными крышами скрывали другой Эльзас, таившийся в их недрах за множеством стенных панелей и обшитых досками лестничных площадок. Я весь извертелся и вновь, десятый раз за эту утреннюю поездку, высунулся в окно, чтобы обозреть оставшуюся позади улицу. Ничего. Чуть позже на глаза мне попалась знакомая ноздреватая вывеска.

Если уж говорить откровенно, я понятия не имел, чем меня может порадовать этот аукцион. К началу нынешнего лета, лета 1660 года, я успел побывать всего лишь на четырех или пяти таких распродажах, но это не было проявлением нерадивости или безразличия с моей стороны, ведь книжные аукционы, как и кофейни, появились совсем недавно. В сущности, два эти института были в некотором роде взаимосвязаны. Большинство аукционов в те дни проводилось в помещениях, арендуемых в кофейных домах, в «Голове грека» к примеру, где аукционист, как правило бывший книготорговец, председательствовал на распродаже примерно тысячи книг, владелец которых либо обанкротился, либо отошел в мир иной. Такие книжные распродажи обычно проходили оживленно, и на них собиралось много народа. Аукционист рекламировал свой аукцион с помощью рассылаемых по подписке ведомостей, рекламных объявлений и каталогов с названиями книг, предполагавшихся к распродаже. Посетители — такие же книготорговцы или другие коллекционеры — всегда с готовностью повышали ставки, борясь друг с другом за приобретение того или иного редкого издания Гомера или Аристотеля.

Именно так, исходя из моего небольшого опыта, и работали аукционы. Но распродажа в «Золотом роге» обещала нечто иное. С одной стороны, о нем не сообщалось в ведомостях. Мне не удалось отыскать ни единого упоминания об этом аукционе в официальных газетах, как их называют, хотя я прошерстил их за последние две недели. Я также не встретил никаких других объявлений, за исключением того, что висело в самом «Золотом роге», хотя внимательно приглядывался к глухим стенам, угловым тумбам, позорным столбам и всем тем разнообразным местам, которым оказывали предпочтение городские расклейщики объявлений, включая внутренние помещения пары популярных таверн и кофейных домов. И те несколько покупателей — мои постоянные и самые благоразумные клиенты, — с которыми я осмелился переговорить на эту тему, как оказалось, пребывали в полном неведении: они признались, что ничего не слышали ни о докторе Пиквансе, ни о кофейне «Золотой рог», не говоря уже о предполагаемом аукционе. Их взгляды стали еще более недоумевающими, когда я пояснил, что «Золотой рог» находится в Эльзасе, недалеко от Флит ривер. С тем же успехом я мог бы сообщить им, что собираюсь отправиться на аукцион в Патагонию или Оттаву.

Я стремился узнать все возможное о пропавшем манускрипте, о расшифрованном четверостишии, равно как и о самом «Золотом роге», поскольку за предшествующие дни мне удалось выяснить совсем немного. Я провел несколько часов у моих книжных полок, ища информацию о «герметическом своде». Не представляя даже, с чего начать, я просмотрел все таки издания Лефевра и Турнеба, которые завели меня в прошлое, в глубь веков, к горстке греческих и римских писателей, а те вдруг повели меня вперед — самыми неожиданными путями, выделывавшими странные и гипнотические извивы. Я выяснил, что герметические тексты, словно некое подводное течение, исподволь подпитывали почву почти двух тысячелетий мировой истории. Они могли забурлить где то на поверхности — в Александрии или Константинополе — лишь для того, чтобы вновь ускользнуть в незримые каналы под пустынями, горными кряжами и разрушенными войной городами… а затем вдруг прорваться в новом месте, отделенном от прежнего несколькими столетиями и тысячами миль.

Самые ранние комментаторы полагали, что родиной этих книг являлся Египет, Гермополис Магна, который древние называли старейшим местом на земле. Считалось, что эти книги были откровениями некоего жреца, известного египтянам под именем Тот, а их последователям грекам под именем Гермес Трисмегист, или Гермес Триждывеличайший, которого Боккаччо называет «interpres secretorum» , или «толкователь тайн». Тот — в египетской мифологии бог мудрости, счета и письма, который, согласно Phaedrus Сократа, дал миру арифметику, геометрию и письменность, а на досуге изобрел такие развлекательные игры, как шашки и кости. Полагали, что мудрые сочинения Тота изначально были вырезаны на каменных плитках, позднее их скопировали на листы папируса и в третьем столетии до Рождества Христова, во время правления Птолемея II 107, эти свитки привезли в недавно основанную Александрийскую библиотеку, где Птолемеи надеялись сохранить копии всех когда либо написанных сочинений. Именно здесь, в Александрии, в этой великой библиотеке, давшей пристанище тысячам свитков и ученых, знаменитый историк Египта, священник по имени Манефон перевел египетские иероглифы откровений Тота на греческий язык.

И именно отсюда, из Александрии, герметический поток разливается, как Нил. Из великой библиотеки эти тексты распространяются во все уголки Древнего мира, и в последующие семь сотен лет любой заслуживающий внимания трактат — не важно, посвящен ли он был вопросам астрологии, истории, анатомии или медицины, — обязательно включал в себя какие нибудь (на выбор автора) ссылки на этого египетского жреца, откровения которого, по общему мнению, были неисчерпаемыми источниками разнообразных знаний. Со временем поток этот замедляется, мельчает, разделяется на ручейки и — после указа императора Юстиниана, который закрыл академию в Афинах и сжег греческие свитки в Константинополе, — вовсе исчезает. Никто не слышал о герметических текстах в течение нескольких сотен лет. И вот, в начале девятого века, эти тексты появились в новом городе Багдаде, среди сабеев 108 — религиозной секты немусульманского толка, которая пришла из северной Месопотамии. Они превозносили откровения Гермеса как священное писание, и их величайший писатель и учитель Табит ибн Курра утверждает, что сабейские тексты содержат «сокрытую мудрость». Но часть этой мудрости, видно, припрятали не слишком хорошо, поскольку вскоре она попала в руки мусульман. Следующее упоминание о Гермесе Трисмегисте уже встречается в труде «Китаб аль улуф» мусульманского астролога Абу Машара, и алхимик ар Рази изучает некий герметический текст под названием «Изумрудная скрижаль», являющийся частью более значительного сочинения, известного как «Книга о тайне творения».

Но вскоре после этих арабских писателей герметический поток сужается и исчезает из Багдада, опять таки по политическим и религиозным причинам. Начиная с двенадцатого столетия строгая мусульманская ортодоксия торжествует во всем халифате, и о сабеях из Багдада больше нет ни слуху ни духу. Однако герметические сочинения вновь почти сразу всплывают на поверхность в Константинополе — этот город, возможно, подразумевается в расшифрованном мною стихе, — где в 1050 году в руки ученого монаха Михаила Пселла попадает поврежденный манускрипт, написанный на древне сирийском, на языке сабеев. И вот одну из таких скопированных писцом на пергамент рукописей увозят из захваченного турками Константинополя, а в итоге, примерно четыре века спустя, она попадает во Флоренцию, в библиотеку Козимо де Медичи.

Но в какое же место этой длинной и запутанной истории может вписаться «Лабиринт мира»? Мне не удалось найти упоминания об этой книге ни среди герметических изданий, ни в комментариях к ним — нет их даже в Stromaties Климента Александрийского 109, который перечисляет названия нескольких десятков священных текстов, написанных Гермесом Трисмегистом. Судя по всему, «Лабиринт мира» был еще гуще окутан покровом тайны, чем остальные герметические книги.

Обескураженный итогом моих поисков, я выбрал для них несколько иное направление и нанял лодку до Шедуэлла, решив навестить бумажную фабрику Джона Тимбльби. Много лет я вел дела с Тимбльби, и, по моим подозрениям, именно его водяной знак «ДТ» был на вставленном в атлас листке. Но Тимбльби не смог сказать точно ни когда был сделан мой таинственный листок бумаги, ни кто был его покупателем.

Образец, заметил Тимбльби, довольно низкого качества. Будто я сам не видел, какая тонкая эта бумага. Что она уже пожелтела и покоробилась. Что она почти прозрачна, если поднести ее к свету. Все это означало, что ее, возможно, сделали в сороковых годах, вероятно между 1641 и 1647 годами. В те годы Тимбльби был основным, хотя и не единственным поставщиком бумаги для роялистских печатных станков, включая королевскую типографию, которая сопровождала в походах поредевшие и осаждаемые роялистские войска и выпускала пропагандистские памфлеты так быстро, как успевали писать. В те дни производилась бумага низкого качества, пояснил он, поскольку спрос резко превосходил предложение.

Тимбльби пригласил меня в свой производственный цех, где два человека загружали нечто похожее на овсянку в огромный котел. Именно так обычно изготовляют бумагу, пояснил он, махнув рукой на овсянку, которую третий работник старательно помешивал: в дело идут тряпки, разорванные книги и брошюры и прочая рвань, собираемая старьевщиками. Все сырье разрезается на полоски, измельчается, кипятится в чане, выдерживается в кислом молоке, бродит в течение нескольких дней, затем, как правило, процеживается или протирается через проволочную сетку. Однако из за нехватки льняного тряпья приходилось импровизировать. Морские водоросли, солома, старые рыболовные сети, банановая кожура, мотки веревок, даже коровий навоз и прогнившие похоронные саваны со скелетов, эксгумированных для кремации, — то есть Тимбльби вынужден был использовать почти все. В результате бумага получалась сомнительного качества, которую он тем не менее отправлял войскам роялистов. Проверив свои записи, он сообщил мне, что в 1645 году отправлял большие партии в Шрусбери, Вустершир и Бристоль, и в 1646 году — в Эксетер. Но он ежегодно изготовлял сотни стоп бумаги, и мой таинственный листок, по его словам, мог быть взят из любой пачки.

В общем, в тот вечер я вернулся в свою «Редкую Книгу» лишь с весьма неопределенным указанием на то время, когда сэр Амброз мог зашифровать этот стих. И все же рассказ Тимбльби приободрил меня. Если четверостишие написано в сороковых годах, перед началом или даже во время Гражданской войны, то моя первая версия имела смысл. То есть шифровка должна иметь отношение к неким сокровищам, включавшим, быть может, и искомую рукопись, которые надежно спрятали — в Понтифик Холле или где то еще, — и их надлежало вновь вытащить на свет Божий, когда сторонники парламента потерпят поражение и можно будет спокойно вернуться в Понтифик Холл. Но пока эти сокровища никто не нашел. Почему же? Потому что сэра Амброза убили, как утверждала Алетия? Но когда убили? Я понял, что не знаю, когда умер сэр Амброз. Должно быть, до 1651 года, до окончания Гражданской войны, во время которой Понтифик Холл был конфискован, но я не помнил, что говорила Алетия.

Перед тем как засунуть шифровку обратно под половицу, я внимательно изучил ее, поднеся к пламени свечи и посмотрев сначала на водяной знак, затем на близко расположенные строки, на слабый отпечаток формирующей сетки на поверхности бумаги. Я вспомнил подробное описание Тимбльби и подумал, из чего же именно сделали эту самую страницу. Из рыболовных сетей? Из отбеленных страниц книг или брошюр? Или из савана какого то древнего скелета? Как странно, что каждая страница, даже самая белая или даже с какими то надписями или водяными знаками, всегда скрывает в себе другой текст, другую самобытность, не явленную на поверхности, а мы видим только то, что написано на месте прежнего, незримого текста, который можно прочесть, лишь разгадав тайну секретных чернил, проявляющихся под воздействием магического порошка или жара. Но какой порошок и какое пламя, подумалось мне, могут прояснить сообщение сэра Амброза, дать ему новую жизнь?

Я засунул шифровку под пол между досками, к другому листу бумаги, такого же, как оказалось, низкого качества и написанному старым гусиным пером. Это было письмо от Алетии, отправленное пять дней назад, которое Монк притащил с Главного почтового двора. Какое же тайное сообщение, размышлял я, скрыто за его расплывающимися чернилами, за этими вежливыми и загадочными фразами, которые леди Марчмонт вывела на странице старомодным корявым почерком?

Я вновь перечитал письмо, чувствуя странное брожение в животе и какие то упорные и непонятные толчки и корчи в груди.
^ Милостивый государь.

Не сочтите за обиду, что я обращаюсь к Вам вторично. Не могли бы Вы встретиться со мной примерно через неделю, 21 июля, в шесть часов вечера? Прошу Вас навестить меня в Лондоне, в Пултени хаус, на северной стороне Линкольн Инн Филдс. На данный момент достаточно будет сказать, что в нашем деле появились новые важные обстоятельства.

^ Я с нетерпением буду ждать Вашего прихода. К сожалению, пока все еще необходимо соблюдать прежнюю осторожность.

Всегда к Вашим услугам,

Алетия.
«Прежнюю осторожность», — уныло подумал я, лежа в кровати часом позже и вспоминая тот шеллак, которым была сделана — или подделана — ее печать. Алетия, очевидно, крайне неосторожно относилась к почтовому ведомству: совершенно удивительное легкомыслие, думалось мне, для человека, во всех иных отношениях одержимого секретностью. Поначалу я не слишком серьезно относился к ее предостережениям. И даже убедил себя, перечитав письмо пару раз, что, возможно, я ошибался и письмо ее вовсе не вскрывали. Но на следующий день я отправился в Шедуэлл, и у меня создалось впечатление — крайне смутное впечатление, — что во время этой поездки, и туда, и обратно, меня кто то сопровождал. Возможно, за мной просто присматривали. В общем, не происходило ничего особенного, просто ряд странных случайностей, на которые я не обратил бы внимания, если бы не ее письмо и еще множество других вещей, последние дни сильно действовавших мне на нервы. К примеру, ялик, отчаливший от пристани всего лишь через мгновение после меня. Фигура, маячившая за моей спиной и отражавшаяся в застекленной двери, когда мы с Тимбльби зашли пообедать в «Старую шхуну». Пара прищуренных глаз, следивших за мной сквозь узкую щель между книгами, когда я в тот же день, ближе к вечеру, прочесывал полки одного книжного магазинчика на саутворкском конце Лондонского моста. Даже моя «Редкая Книга», казалось, как то изменилась. Совершенно незнакомые мне люди входили и, окинув беглыми взглядами полки, уходили без всяких покупок; другие просто пялились через окно, а потом внезапно скрывались, ныряя в толпу. А когда я вышел на улицу, чтобы поднять тент, какой то мужчина на другой стороне вдруг глянул на меня с виноватым видом и лениво пошел прочь.

Нет, конечно, все это ерунда. Чистейшая ерунда. По крайней мере, так я упорно твердил себе, направляясь следующим утром в Эльзас. Но почему же тогда я поминутно оглядывался назад, боясь, что увижу второй экипаж в крошечном овальном оконце заднего вида?

Однако в оконце ничего не появлялось, и я выкинул из головы моих таинственных преследователей — по правде говоря, я забыл почти обо всем, включая Алетию с ее «новыми важными обстоятельствами», когда, обойдя слугу, вошел в дверь «Золотого рога».
Ровно в девять часов доктор Самюэль Пикванс вышел к столу, громко постучал по нему молоточком и откашлялся в ожидании тишины. Это был мужчина лет сорока, высокий, худой как жердь, с вдовьим мыском 110 на лбу, с бросающимся в глаза носом и тонкими, аскетическими губами, изгиб которых производил впечатление презрительной гримасы. Он маячил перед нами на небольшом возвышении, где он расположился, точно судья в зале суда или, скорее, как священник у алтаря, и орудовал своим молоточком, как церковным колокольчиком 111 или кропилом. Он постучал им второй раз, еще громче, и в помещении наконец установилась тишина. Церемония готова была начаться.

Я проскользнул на одно из последних свободных мест в заднем ряду, ближайшее к двери. В «Золотом роге» было по прежнему темно, если не считать единственной свечи с фитилем из сердцевины ситника и задымленного солнечного луча, который, словно упавшая балка, наискосок прорезал комнату. Но вот Пикванс извлек фонарь и торжественно зажег с помощью вощеного фитиля, принесенного его помощником, молодым человеком с рыжеватой шевелюрой. Теперь ряд голов впереди меня приобрел четкость, включая и автоматическую голову в угловом шкафу. Она все так же ухмылялась, самодовольно и хитро.

Войдя в этот зал несколькими минутами раньше, я застал беспорядочную толчею — рай для карманника. Собравшиеся по большей части рвались занять сорок или около того стульев, расставленных рядами перед возвышением, на котором стоял стол, а через минуту появились Пикванс и его помощник. Я ожидал, что увижу знакомых — возможно, кого нибудь из моих клиентов или парочку других книготорговцев. Но знакомых не оказалось, даже когда зажгли фонарь. Вид собравшихся поразил меня. Публика, пришедшая послушать Пикванса, — а похоже, все мы именно ее и составляли, — не слишком отличалась от завсегдатаев этой кофейни, которых я видел позавчера вечером; в сущности, я сказал бы, что это могла быть та же самая компания. Наряды в большинстве своем не отличались разнообразием: кожаные бриджи, помятые льняные куртки да низко надвинутые на лоб фетровые шляпы с заломленными полями; было еще несколько человек в черных домотканых одеждах с мрачными лицами квакеров или анабаптистов. Довольно примечательно, что на этом аукционе присутствовало также несколько дворян — из тех, что вернулись в Англию вместе с королем; вид у них был порочный и цветущий — они то и дело ухмылялись или непристойно подмигивали друг другу, скрестив ноги, топорща холеные остроконечные испанские бородки. Непостижимо, какие интересы могли собрать вместе столь разношерстную компанию?

Но когда начался аукцион и был объявлен первый лот, я понял, почему мне не удалось встретить здесь знакомых, — почему ни один из участников этого аукциона не бывал в моем магазине и почему сюда не заглянул ни один из книготорговцев или, по крайней мере, никто из известных мне почтенных книготорговцев. Доктор Пикванс напоминал скорей шарлатана с Варфоломеевской ярмарки, морочащего головы доверчивым зрителям, чем священника или судью. Он был либо невеждой, либо обманщиком, поскольку даже издалека я видел, что он приукрашивал и преувеличивал качества каждой книги, которую его помощник, представленный как господин Скиппер, подавал ему для демонстрации. Возмутительно. Обычные переплетные материалы, клееный холст или даже простая бортовка, величались "прекраснейшей doublure 112 " или «великолепно тисненным левантийским сафьяном», а все прочие книги на этой распродаже, естественно, были «ручной работы», «с рельефным тиснением», «роскошными» и «изысканными», сплошь «альдины» и «плантены» 113, либо переплетенными собственноручно «личным переплетчиком покойного короля Карла», либо еще хлеще — «бесподобным Николасом Ферраром из Литтл Гиддинга».

Меня так и подмывало встать и раскрыть эти нелепые выдумки, но всех остальных Пикванс, похоже, околдовал своими чарами. Зачастую он устанавливал начальные цены в один и два пенни, но они быстро вырастали до шиллинга и фунта, а через считанные минуты раздавался очередной удар молотка и наш порочный аукционист торжествующе выкрикивал: «Продано! За тридцать шиллингов! Джентльмену во втором ряду!»

Я был настолько потрясен этим надувательством, что лишь после двух или трех лотов вдумался в то, какого типа книги предлагаются покупателям. Первыми ушли переплетенные сборники политических или религиозных трактатов, включая памфлеты таких преследуемых сект, как рантеры, квакеры и самая многочисленная из них — Банхиллские братья, — другими словами, сочинения, противоречащие закону о богохульстве, который был принят парламентом лет десять назад. Посему ни один почтенный книготорговец не притронулся бы к ним, по крайней мере ни один торговец, дороживший своим предприятием, поскольку государственный министр постоянно посылал своих досмотрщиков в магазины для изъятия и сжигания любых богохульных и мятежных книг и памфлетов, которые могли попасть им в руки.

Так вот почему, подумал я, доктор Пикванс проводит свой аукцион в «Золотом роге» — чтобы избежать глаз этих досмотрщиков. Ибо, очевидно, ни одна из продаваемых книг не имеет лицензии государственного секретаря. Но ни одного из участников торгов это не отпугнуло. Я изумленно смотрел, как облаченные в черное сектанты борются за эти брошюры с парочкой ухмыляющихся, надушенных розовой водой кавалеров роялистов, для которых, должно быть, даже самые скользкие моменты в учении Банхиллских братьев были не более чем шуткой. Но я полагал, что министерские соглядатаи в Эльзасе появлялись не чаще, чем бейлифы или судебные исполнители, поэтому нам не грозило попасть — если можно так выразиться — в лапы закона.

Вскоре лоты стали еще более скандальными, а торги — более оживленными. Через полчаса стали объявляться издания с наспех выполненными ксилографиями и гравюрами, изображающие самые пикантные подробности непристойных сцен между господами и их кухарками или между дамами и их кучерами или садовниками. Другие книжицы представляли собой скромные собрания откровенно дилетантских виршей, воспевавших подобные связи, а также благопристойные с виду медицинские трактаты в прозе, иллюстрированные изобретательными, но практически невыполнимыми сексуальными позициями, гарантирующими — тем акробатам, что попытаются их выполнить, — почти невероятную степень наслаждения.

При оглашении каждого лота доктор Пикванс или господин Скиппер с живостью безумных кукловодов представляли эти гравюры на всеобщее обозрение. Кроме того, Пикванс своим визгливым тонким голоском еще и зачитывал вслух пассажи из этих книжиц, глаза его при этом стекленели и на лбу проступали бисеринки пота, а господин Скиппер скромно стоял в сторонке с лицом почти малиновым от стыда.

Я увидел и услышал достаточно. Среди этих кричащих изданий не могло быть ничего подходящего для моих поисков. Следующие десять или двенадцать лотов имели отношение в тому роду оккультной литературы, что я видел в Понтифик Холле, но они находились в гораздо более плачевном состоянии и отличались плохими переплетами, в основном из телячьей кожи, и экслибриса сэра Амброза Плессингтона, на мой взгляд, на них просто не могло быть. Я собрался уходить. Скрипнув стулом, я привстал со своего места как раз в тот момент, когда Пикванс выкрикивал очередной лот, подобный, казалось, предыдущей паре дюжин.

— Джентльмены! Вот перед вами лот шестьдесят шестой, — хвастливо объявил он, эффектно понижая голос, — книга из знаменитого собрания Антона Шварца фон Штайнера!

Я встрепенулся, вспомнив, что уже слышал это имя прежде. Пикванс с гордостью демонстрировал штайнеровскую книгу, обхватив ее своими пальцами, должно быть изуродованными какой то болезнью: его ладонь напоминала когтистую лапу животного. И тут я вспомнил. Когда мы с Алетией поднимались из подземелья Понтифик Холла, она шла на два шага впереди меня и, описывая подвиги сэра Амброза, рассказывала, как он организовал для императора Священной Римской империи покупку целой библиотеки одного австрийского дворянина, знаменитого коллекционера оккультной литературы по фамилии — я был уверен — фон Штайнер.

Ставки на лот 66 начались с десяти шиллингов. В основном торговались два мужчины: один из них сидел в первом ряду, другой — слева от меня. Пикванс азартно выкрикивал все новые и новые, более высокие предложения. Двадцать шиллингов… тридцать… тридцать пять…

Во рту у меня пересохло, и по позвоночнику поднялась щекочущая дрожь, словно по нему прокатился ртутный шарик. Прищурившись, я пытался рассмотреть книгу, которую демонстрировал господин Скиппер, гордо вышагивая взад и вперед по своеобразной сцене. Каковы шансы, учитывая все предыдущие обманы Пикванса, что она действительно была из библиотеки Шварца, не говоря уж об Императорской библиотеке? Но звено цепи, связующей сэра Амброза Плессингтона с «Золотым рогом» или, по крайней мере, с доктором Самюэлем Пиквансом, каким бы тонким оно ни было, уже выковалось.

Подавшись вперед на стуле, я облизал губы. В помещении, казалось, воцарилась невозможная тишина. Мужчина в моем ряду перестал увеличивать ставки. Пикванс поднял молоток.

— Тридцать пять шиллингов раз… два…
К тому времени, когда последний из трех сотен лотов был продан, колокола Святой Бригитты отзвонили четыре часа. С трудом выбравшись на улицу, я щурился и моргал от яркого солнечного света, неуклюже толкаясь в потоке уходящих посетителей аукциона, к которым сейчас, после столь долгих проведенных вместе часов, испытывал чувство нежелательной близости. Чтобы избавиться от них, я направился вниз к Флит ривер и постоял немного на берегу, наблюдая, как лениво плещутся волны, медленно откатываясь назад. На поверхности воды дрожала маслянистая пленка, переливаясь всеми цветами радуги. Наконец голоса за моей спиной утихли, и я сунул руку в карман куртки.

Лот 66, по меркам этого аукциона, был изданием весьма примечательным: настоящий сафьяновый переплет, аккуратно сброшюрованная книга, напечатанная на тряпичной бумаге, не поврежденной ни влагой, ни книжной вошью. Мое приобретение оказалось трудом Корнелия Агриппы фон Неттесгейма Magische Werke , опубликованным в Кельне в 1601 году неким издателем по имени Манфред Шлоссингер. Я мало знал об этом сочинении, кроме того что это был перевод на немецкий De occulta philosophia 114 , книги заклинаний или магических формул, в которой помимо прочего впервые упоминалось слово «абракадабра». Она обошлась мне почти в пять фунтов, что было, конечно, чересчур дорого. Едва ли мне удалось бы продать ее даже за два фунта, не говоря уж о пяти. Но меня интересовало не само сочинение, а экслибрис, приклеенный к внутренней стороне обложки. На нем изображался герб с девизом — Spe Expecto 115 — и имя, оттиснутое под ним крупными готическими буквами: Антон Шварц фон Штайнер.

Разумеется, экслибрис мог быть поддельным. Книготорговцы привыкли недоверчиво относиться к таким второстепенным доказательствам подлинности. Как говорится, нельзя судить о книге ни по ее переплету, ни по ее экслибрису. К примеру, этот экслибрис могли взять с другой книги — той, что действительно принадлежала фон Штайнеру, — и наклеить на внутреннюю сторону обложки другой, ничем не примечательной книги Агриппы Magishe Werke . Известно, что некоторые неразборчивые в средствах книготорговцы прибегали к таким средствам, чтобы набить книге цену, — что, по моему, было бы вполне в стиле Пикванса. Да и сам экслибрис фон Штайнера мог оказаться подделкой. Но судить об этом я смогу, только если увижу подлинный образец экслибриса фон Штайнера, что в ближайшем будущем не представлялось мне вероятным.

С другой стороны, говорил я себе, ведь хорошо известно, что содержимое Императорской библиотеки в Праге было разграблено и рассеяно по миру во время Тридцатилетней войны. То, что не захватили наемники, разграбившие Пражский замок в начале войны, заполучила по ее окончании, тремя десятилетиями позже, королева Швеции Кристина 116. То есть, возможно, экслибрис Штайнера был подлинным и его книга каким то образом попала в Англию. Ее мог привезти сюда сэр Амброз, к которому она попала благодаря его деловым связям с императором Священной Римской империи. Возможно, этот англичанин действовал не только в интересах Рудольфа и, особо не церемонясь, оставил некоторые тома для своей собственной личной коллекции, которая со временем вполне смогла бы поспорить с императорской. Но в таком случае, почему этот том не доехал до Понтифик Холла? Почему сэр Амброз не приклеил свой экслибрис на внутреннюю сторону крышки? А если книга была утрачена или пропала, как многие другие, то почему Алетия не упомянула ее в своем списке?

Я закрыл книгу, и мне почему то вспомнилось, что Агриппа, так называемый «король магов», приятель как Эразма, так и Меланхтона, секретарь императора Максимилиана, а позднее врач и астролог при дворе Франциска I 117, почитался в Европе большим знатоком герметических писаний. Несмотря на все эти обстоятельства — путь от Magishe Werke к украденному из Понтифик Холла герметическому манускрипту обещал быть длинным и извилистым. Подлинная это «шварциана» или нет, в любом случае она, возможно, вообще не имеет отношения ни к сэру Амброзу, ни к его пропавшему манускрипту. Неужели я напрасно потратил пять фунтов и целый рабочий день?

Надеюсь, что нет. Я выудил из кармана визитную карточку, которую Пикванс вручил мне, когда я протолкался к столу за своим приобретением. Вблизи аукционист оказался более низкорослым и выглядел гораздо старше. Глубокие складки изрезали его чахоточное лицо, а белки глаз — или, точнее, их желтки — покрывала филигранная красная сеточка. Его длинные пальцы были, как я уже заметил, странно скрючены, как будто изуродованы подагрой, — а может, сломаны пыточными тисками. Интересно, пытал ли Пикванса один из министров Кромвеля, или его пальцы просто придавило упавшим подъемным окном? Взяв экземпляр Агриппы из этих ужасных лап, я нашел в себе достаточно смелости, чтобы спросить, кто предоставил эту книгу на продажу.

— Может быть, меня заинтересуют другие книги подобного происхождения, — сообщил я ему, понижая голос. — Из собрания фон Штайнера.

Пикванс, казалось, испугался моего вопроса. И мне уже не в первый раз пришла в голову мысль, что это могла быть краденая книга: еще одна причина, чтобы выбрать для аукциона именно «Золотой рог». Возможно, его каталог — те лоты, что не являлись подделкой, — сплошь состоит из добра, награбленного в библиотеках имений, принадлежавших роялистам и, подобно Понтифик Холлу, разоренных или конфискованных. Его ответ ни на йоту не уменьшил моих подозрений. Он пожал плечами и заявил, что не имеет права разглашать свои источники. Его истощенное лицо растянулось в отвратительной усмешке.

— В конце концов, существуют же профессиональные тайны.

Я удержал его за рукав, когда он уже разворачивался, чтобы заняться очередным покупателем. Мне подумалось, что звон нескольких золотых соверенов с легкостью заглушит те легкие сомнения или чувство осторожности, которые могли владеть им, поэтому я сказал ему таким же приглушенным голосом, что мой клиент охотно заплатил бы изрядную сумму — более значительную, чем пять фунтов, — за нужную книгу. Он задержался и, медленно повернувшись, взглянул на меня. На секунду я усомнился в правильности своих действий… возможно, за маской вора и обманщика, нацепленной Пиквансом, скрывается нечто большее. Как бы то ни было, он, казалось, сразу отбросил в сторону все сомнения и с готовностью заглотил наживку.

— О, надо подумать. Пожалуй, да, у меня, возможно, имеется что то в таком роде. — Его тон стал более уважительным. Вероятно, говоря все это, он уже строил планы для обширной «шварцианы», для серии новых фальшивых книг. — Конечно, мне нужно свериться с моими каталогами. Но, пожалуй, да, там вполне может оказаться…

Теперь настала моя очередь заглотить наживку.

— Вы храните каталоги? Записи ваших распродаж?

Этот вопрос, видимо, оскорбил его.

— А как же?! Конечно же храню.

— Ну да, разумеется. — Я продолжал натиск с прежними вежливостью и усердием. — Как интересно, а не позволите ли вы мне справиться…

Но меня прервали крики, доносившиеся сзади. Кавалеры и Банхиллские братья начали проявлять нетерпение, желая поскорее заполучить свои сомнительные покупки, и господин Скиппер, стремясь удовлетворить их, попытался оттащить Пикванса в сторону. Аукционист пробурчал что то в свой шейный платок и, вернувшись ко мне, запустил свои ужасные сплющенные пальцы в жилетный карман.

— Завтра, — успел он шепнуть мне, прежде чем волна тел разделила нас.

И вот сейчас, глядя на эту карточку, я понял, что когда завтра вечером пойду в Пултени хаус, то, возможно, уже смогу сообщить кое что Алетии — кое что важное, — если моя встреча с Пиквансом окажется плодотворной. Я не представлял, что именно, если уж на то пошло, смогу отыскать в одном из его каталогов. Может быть, списки покупателей и продавцов или имя того, кто предложил для продажи этот том Агриппы. Может, даже какую то связь, слабый след, способный привести к искомому пергаменту или, по крайней мере, к его отправной точке, библиотеке сэра Амброза, и к тем, кто ограбил ее. Ведь грабители могли продать книги — это же был, в конце концов, сбыт краденого! — как раз через такого беспринципного дельца, как Пикванс.

Я повернул обратно в сторону «Золотого рога», куда как раз входило несколько посетителей. Час был еще не поздний: не пробило, кажется, и пяти. С нарастающим чувством вины, чтобы не сказать удивления, я понял, что мне не хочется возвращаться в «Редкую Книгу»; пока еще не хочется. Может, стоит вернуться домой пешком, неторопливо прогуляться. День выдался прекрасный, даже здесь, в Эльзасе. Я пришел к выводу, что вонь от воды Флит ривер не так уж сильна, если к ней немного привыкнуть. Усилившийся ветер рассеивал мерцающие миазмы и тучи насекомых. Он также пригнал несколько облаков, которые медленно проплывали над головой в восточном направлении. По пути можно будет заскочить в таверну, подумал я, или в кофейню.

Засунув ^ Magishe Werke обратно в карман куртки, я вновь глянул, словно уточняя адрес, на полоску бумаги в моей руке. Обычная визитная карточка торговца, включающая в себя герб — несомненно, поддельный — и четыре строчки аккуратно отпечатанного текста:


^ ДОКТОР САМЮЭЛЬ ПИКВАНС
Книготорговец и аукционист
Уайтфрайерс, Оружейный двор
Таверна «Голова сарацина»


Значит, мне предстоит еще по крайней мере одно путешествие в Эльзас; однако в первый раз такая перспектива не наполнила мою душу ужасом. И я осознал также, что меня не пугает перспектива посещения Линкольн Инн Филдс. Лицо Алетии вдруг представилось мне волнующе отчетливо, и я осознал также, что жду этой встречи почти с нетерпением. И вот, направляясь в сторону дома по Флит стрит, где я действительно заглянул в таверну, я размышлял о том, что же происходит со мной последнее время. Я становился смелым и непредсказуемым, незнакомым для самого себя: словно где то в глубине моего существа происходила одна из алхимических реакций Агриппы Неттесгеймского, некое основательное и волнующее превращение.

1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   32

Похожие:

Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСердца в Атлантиде Стивен Кинг Это Стивен Кинг, которого вы еще не...

Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСтивен Кинг Сердца в Атлантиде Это Стивен Кинг, которого вы еще не знали
Это — жестокий психологизм и «городская сага», «гиперреализм» и «магический реализм» — одновременно. Это — история времени и пространства,...
Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСтивен Кинг Кэрри Стивен Кинг Кэрри часть первая. Кровавый спорт сообщение из еженедельника
Сообщение из еженедельника Энтерпрайз, г. Вестоу-вер (штат Мэн), 19 августа 1966 года
Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСтивен Кинг Мизери Стивен Кинг Мизери Стефани и Джиму Леонардам -...
Мне хотелось бы с благодарностью упомянуть здесь имена трех медиков, которые очень помогли мне, предоставив для этой книги фактический...
Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСтивен Кинг Оно Стивен Кинг Оно часть I тень прошлого они начинают!
Ужас, продолжавшийся в последующие двадцать восемь лет, — да и вообще был ли ему конец? — начался, насколько я могу судить, с кораблика,...
Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСтивен Кинг Мертвая зона Стивен Кинг Мертвая зона Пролог
Ко времени окончания колледжа Джон Смит начисто забыл о падении на лед в тот злополучный январский день 1953 года. Откровенно говоря,...
Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСтивен Кинг Кладбище домашних животных стивен кинг кладбище домашних животных часть I
«отцом». Этого человека Луис встретил вечером, когда с женой и двумя детьми переезжал в большой белый дом в Ладлоу. С ними переехал...
Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСтивен Кинг Способный ученик Стивен Кинг Способный ученик То, что...
Тодд Боуден, тринадцать лет, нормальный рост, здоровый вес, волосы цвета спелой пшеницы, голубые глаза, ровные белые зубы, загорелое...
Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСтивен Кинг Ярость Стивен Кинг Ярость При увеличении числа переменных...
Утро, с которого все и началось, было замечательным. Прекрасное майское утро. А все благодаря белке, которую я заметил на втором...
Кинг Экслибрис «Кинг Р. Экслибрис» iconСтивен Кинг Джо Хилл Полный газ Стивен Кинг, Джо Хилл Полный газ
Стены его покрывала штукатурка, а напротив, на бетонных островках, стояли бензоколонки. От хора надсадно ревущих моторов окна забегаловки...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница