Комментарии к четвертому тому


НазваниеКомментарии к четвертому тому
страница9/121
Дата публикации22.06.2013
Размер15.9 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Астрономия > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   121
Толстой. 78, 48)).

В первой половине 1880 х гг. Л. Н. Толстой регулярно общается с Федоровым и этим общением особенно дорожит. Тому свидетельством и письма к С. А. Толстой («...мои три месяца в Москве, с одной стороны, мне дали очень много, не говоря уже об Орлове, Николае Федоровиче, Сютаеве...» (Толстой. 83, 314)), и дневниковые записи, и воспоминания очевидцев (А. С. Пругавина, Г. П. Георгиевского, И. Л. Толстого и др.). Встречи с мыслителем, впечатление от его цельной натуры духовно поддерживают и укрепляют Льва Николаевича в его собственном нравственном выборе. Особенно он «приникает» к Федорову весной 1884 г., когда внутренний конфликт из-за несоответствия проповеди опрощения с вынужденной барской жизнью был особенно обострен. В дневнике от 26 марта / 7 апреля — запись: «Чувствую необходимость большей последовательности и освобождения от лжи — юродство — да» (Толстой. 49, 73) и здесь же — о посещении Румянцевского музея и беседе с Федоровым: «Мне спокойно с ним» (там же). Спустя полтора месяца, в дни тяжелых размолвок с женой и мучительных переживаний («Мне тяжело. Я ничтожное, жалкое, ненужное существо и еще занятое собой. Одно хорошо, что я хочу умереть» (там же, с. 89)), новые записи: «Пошел в музей. Николай Федорович добр и мил. Походил с ним [...]», «Пошел в библиотеку. Николай Федорович все так же добр ко мне» (там же). Подобные посещения Румянцевского музея и квартиры Н. Ф. Федорова в трудные для Толстого дни имели место и в последующие годы (см. запись от 7 февраля 1889 г.: «Ничего не делал, уныл и слаб. Пошел ходить, в Музей. Николай Федорович, Корш. Мне легче с ними [...]» (Толстой. 50, 33).

Что же касается отношения к учению Федорова, то тут дело обстояло гораздо сложнее. Толстой безусловно был впечатлен глубиной и цельностью этого учения. В письме к В. И. Алексееву читаем: «Он (Н. Ф. Федоров. — Сост.) составил план общего дела всего человечества, имеющего целью воскрешение всех людей во плоти. Во-первых, это не так безумно, как кажется. (Не бойтесь, я не разделяю и не разделял его взглядов, — но я так понял их, что чувствую себя в силах защитить эти взгляды перед всяким другим верованием, имеющим внешнюю цель.)» (Толстой. 63, 80—81). Нравственный, императивно-должный смысл «воскрешающей» мысли Федорова вызывал в писателе особое сочувствие. Его привлекало утверждение долга перед прошедшими поколениями, ему была близка критика позитивистских теорий прогресса, которая осуществлялась Федоровым с позиции родственно-отеческой нравственности. Спустя три года после знакомства с Федоровым в работе «В чем моя вера» Толстой, как бы вторя мыслителю, писал: «...люди, живущие личной жизнью, забыли или хотят забыть все то, что сделано для них прежде их рождения и делается во все время их жизни, и что поэтому ожидается от них; они хотят забыть, что все блага жизни, которыми они пользуются, даны и даются и потому должны быть передаваемы и отдаваемы» (Толстой. 23, 390). Но разумеется, отсюда не следовало вывода Федорова о необходимости буквального погашения долга — возвращения жизни тем, кому мы всем обязаны.

Сочувственный резонанс у писателя вызвали взгляды Федорова на историю, стремление прозревать в ней живую преемственность поколений, самоотверженный труд отцов и предков, «записавших» себя в культуре и генетически — в каждом из нас. «Я сейчас перечел среднюю и новую историю по краткому учебнику. [...] Я прочел и долго не мог очнуться от тоски. Убийства, мучения, обманы, грабежи, прелюбодеяния, и больше, ничего.

Говорят — нужно, чтобы человек знал, откуда он вышел. Да разве каждый из нас вышел оттуда? То, откуда я и каждый из нас вышел с своим миросозерцанием, того нет в этой истории. И учить тому меня нечего.

Так же как я ношу в себе все физические черты всех моих предков, так я ношу в себе всю ту работу мысли (настоящую историю) всех моих предков. Я и каждый из нас всегда знает ее. Она вся во мне, через газ, телеграф, газету, спички, разговор, вид города и деревни. В сознание привести это знание? — да, но для этого нужна история мысли — независимая совсем от той истории» (Толстой. 49, 62).

Толстой сходился с Федоровым в негативной оценке современной цивилизации, в восприятии нынешнего состояния мира как небратского и неродственного; так же, как и Федоров, пытался встать на точку зрения народа, «неученых»... Близки были мыслители и во взглядах на искусство (см. ниже примеч. 101). Однако центральная идея Федорова — идея имманентного воскрешения — оказалась для Толстого достаточно чужда, а с каждым годом, по мере вызревания собственных убеждений, — чужда все более и более.

Хотя тот первотолчок, с которого началось рождение учения, и у Толстого, и у Федорова был один — сознание смертности (см. в «Исповеди»: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?» (Толстой. 23, 16—17)), конечные выводы, к которым пришли писатель и философ, весьма различались. Для Толстого страх смерти, мука бессмысленности существования преодолевались ощущением причастности своего локального бытия «мировому целому» (смотреть в бездну неба и забывать о бездне внизу — так кончалась «Исповедь»), высшей Божественной воле, императивом исполнения нравственных заповедей. Человек призван к добросовестному труду на ниве Хозяина, пославшего его в мир и мудро распоряжающегося его жизнью: «Он вывел меня на свет для своих целей [...] я не свой, а его», «он послал меня и, может быть, теперь не то, что решил, а выходит, что я стал не нужен, и он хочет устранить меня [...] или, может быть, даже вовсе уничтожить меня. И тотчас же мне так стало ясно, спокойно. Ведь он — любовь (иначе я не могу понимать его), он вывел меня любя и потому уведет меня, куда ему нужно, тоже любя» (Толстой. 66, 392). Такое смирение перед волей Творца, в котором чувствуется некоторый налет восточного фатализма, соседствовало у Толстого со спиритуалистическим уклоном в понимании личности, опять-таки отчасти идущим от Востока, от буддизма, — истинная жизнь только в духе, тело — лишь бренная оболочка, и потому для человека, полагающего свою жизнь в духе, смерти нет (подробнее см.: В. А. Никитин. «Богоискательство» и богоборчество Толстого // Прометей. Вып. 12, М, 1980, с. 127). А значит — нет смысла говорить ни о воскресении, ни о воскрешении. Это свое credo Толстой неоднократно выражал и в сочинениях, посвященных критике церковного вероучения («Исследование догматического богословия», «В чем моя вера»), и в дневниках, и в письмах. О том же, уже после смерти Федорова, писал Н. П. Петерсону: «Очень сожалею, что не могу согласиться с тем, что вы пишете [...], не могу согласиться, потому что теперь, стоя на пороге плотской смерти, все больше и больше убеждаюсь в благодетельности плотской смерти и невозможности смерти того духа, которым живу, если живу им, т. е. любовью» (Толстой. 78, 48). Тут-то и был основной пункт расхождения с мыслью Федорова, которая истекала из христианской традиции, стоявшей на понимании личности как нерасторжимого триединства тела, души и духа, а потому и «чаявшей воскресения мертвых», восстановления распадшегося человеческого естества в светоносном, прославленном состоянии.

Тем не менее, несмотря на разницу в коренном, главном пункте, в первые годы знакомства с Толстым Федоров активно стремится воздействовать на писателя, надеясь, что тот поможет вынести учение «всеобщего дела» в мир и утвердит его своим авторитетом. Нельзя сказать, чтобы мыслитель не замечал несходства, но в то время он искренне стремился обращать внимание более на черты, роднящие его и толстовское мировоззрения. Заметим, что Толстому в эйфории первых бесед поначалу казалось, что в Федорове он встречает полное сочувствие своему учению: «Книгу мою — Краткое изложение читали и Орлов, и Федоров и мы единомышленны с Сютаевым во всем до малейших подробностей» (Толстой. 63, 81), — возможно, писатель чисто внешне сближал сютаевские идеи о зле городов и спасительности сельской жизни, крестьянского труда с той критикой городской, торгово-промышленной цивилизации, которая разворачивалась у Федорова. Что же касается возможности диалога на почве религиозной, то она с самого начала была сомнительной — слишком противоположна была толстовская трактовка «благой вести» тому, о чем думал и писал Федоров. Сочувствие в Федорове вызывали искания Толстого, религиозная неуспокоенность его души, жажда религии дела, но никак не те выводы, к которым пришел Толстой в результате своего «духовного переворота». Более того, Федоров пытался переубедить Толстого, направить его духовное брожение в должное русло, скорректировать те направления мысли писателя, которые, в его собственном понимании, были тупиковыми. И, конечно, старался подвигнуть на выступление с идеями активного христианства от своего имени. Косвенное указание на это встречаем и в дневнике Толстого, в упоминавшейся уже записи от 26 марта / 7 апреля: «В библиотеке Николай Федорович как будто чего-то хочет от меня» (Толстой. 49, 73). Впрочем, Толстой, по крайней мере в первые годы знакомства, время от времени и бывал готов, как писал В. И. Алексееву, «защитить» взгляды «Московского Сократа». Так, по свидетельству самого Федорова, в конце 1881 г. Толстой вместе с В. С. Соловьевым защищал читанное им «Предисловие» к ответу Достоевскому «против Страхова» (см. Т. IV наст. изд.. с. 48, 216). А спустя несколько лет выступил с изложением идей Федорова перед членами Психологического общества. Однако эти случаи были единичны и не удовлетворяли Николая Федоровича. С. Л. Толстой, один из сыновей писателя, вспоминал: «При каждой встрече с моим отцом он (Федоров. — Сост.) требовал, чтобы отец распространял эти идеи. Он не просил, а именно настойчиво требовал, а когда отец в самой мягкой форме отказывался, он огорчался, обижался и не мог ему этого простить» (С. Л. Толстой. Очерки былого. Тула, 1968, с. 185).

В процессе общения с Толстым, особенно интенсивного в первой половине 1880 х гг., начинает нарастать, прежде всего со стороны Федорова, сознание принципиальной разницы их основных подходов и установок. Особенно отчетливой эта разница была в отношении писателя и мыслителя к христианству. Толстой брал в Христовом учении его нравственную сторону, признавал в нем лишь то, что дает «самый простой, ясный, практический смысл для жизни каждого отдельного человека» (Толстой. 23, 423). Догматика, метафизика, обрядовость христианской религии отрицались им как нелепость и ложь. Федоров же увидел в благой вести Христа прежде всего ее «онтологический», «космический» смысл: обетование будущего преображения природного мира в иной, не-природный, бессмертный, божественный тип бытия (Царствие Небесное). И не только обетование, но и призыв к активному участию человечества в деле обожения. Этическое учение Христа Федоров, в отличие от Толстого, мыслил неразрывным с конечными целями христианства; будучи же оторваны от последних, нравственные заповеди, по его убеждению, превращаются в прекраснодушную мечту, заведомо недостижимую в условиях падшего природного порядка вещей.

Толстой много и часто говорил о необходимости «делать порученное нам дело Божие», о том, что «человек есть орудие высшей силы, Бога, через которую Он делает свое дело» (Толстой. 66, 391), — на первый взгляд эти слова перекликаются с федоровским представлением о человеке как соработнике Творца, но как по-разному понимают мыслители объем предстоящего человеку дела! Если у Федорова тут — поистине вселенский размах (регуляция природы, победа над смертью, восстановление всех когда-либо живших, благое творчество в преображенном мироздании), то у Толстого — это просто жизнь, праведно прожитая, в любовном общении с другими людьми. Весьма характерно встречающееся у писателя сравнение человеческой жизни с трудом заводского рабочего, который «может знать только то, когда он содействует и когда не содействует общему делу, но не может знать всего устройства завода и цели, для которой он работает», эта цель «не может быть даже вполне понятна ему» (там же).

Особенно возмущало Федорова отношение Л. Н. Толстого к основным христианским догматам: Троичности Бога и воскресения. Само отрицание их писателем было понятно: коль скоро религиозное делание всецело ограничено для человека его земной жизнью — а именно так веровал Толстой, — эти догматы, относящиеся к области трансцендентного, для выхолощенного христианства оказывались излишними. Для Федорова же они, напротив, — краеугольный камень истинной, совершеннолетней веры. Ведь в догмате Троичности, подчеркивал мыслитель, просвечивает принцип совершенного, божеского мироустроения (нераздельность-неслиянность), который должен быть проведен во всех сферах жизни и человеческой, и природной, уничтожив ту «двойную непроницаемость» вещей этого мира (в пространстве и во времени), о которой так четко позднее скажет В. С. Соловьев в работе «Смысл любви». А воскресение Христа — прообраз грядущего всеобщего воскресения, которое стяжается трудом всего человечества (об идейных взаимоотношениях Толстого и Федорова и их расхождениях на религиозной почве см.: В. А. Никитин. Указ. соч., с. 123-130).

Разные акценты, у Толстого — этический, у Федорова — онтологический — в понимании христианства отражали то существенное различие в содержании, точнее, в первичном пафосе их учений, которое заключалось в подходе к природе и ее основным законам. Если автор «Философии общего дела» ставил задачу преодолеть сам природный способ существования, то Толстой этот способ принимал: «...жизнь есть жизнь, как она есть. Человек живет, совокупляется, рождает детей, воспитывает их, стареется и умирает. Дети его вырастают и продолжают его жизнь, которая, не прерываясь, ведется от поколения к поколениям, точно так же, как ведется все в мире существующее, камни, земля, металлы, растения, звери, светила и все в мире» (Толстой. 23, 398-399). И в утопии его христианской мировой общины, где царят братство, любовь, справедливость, человечество отнюдь не пытается проникать в тайны мира, а тем более преобразовывать его законы. (О том, как Федоров относился к нравственному учению Л. Н. Толстого, см. преамбулу к «Статьям о Л. Н. Толстом» — Т. II наст. изд., с. 487-488.)

Своего рода перелом в отношении Федорова к Толстому, по всей вероятности, произошел в 1884—1885 гг. — после выхода в свет сочинений «В чем моя вера» (оно было запрещено цензурой, но фактически все экземпляры, будучи увезены в Петербург, осели «наверху» и разошлись по частным собраниям; сочинение широко было известно в гектографированных, литографированных и рукописных копиях) и «Так что же нам делать?» Первое из них обнажило всю несхожесть, вплоть до противоположности, отношения двух мыслителей к христианству (разбору главы этого сочинения посвящена самая ранняя из дошедших до нас заметок Федорова о Толстом). Второе, несмотря на то, что многое в нем шло от Федорова (критика «общества по типу организма», протест против ложно направленных науки и искусства, утверждение, что «первая и несомненная обязанность человека есть участие в борьбе с природою за свою жизнь и жизнь других людей» (Толстой. 25, 380)), — тем не менее ограничивало разрешение вопроса «что делать?» сугубо социальной сферой, сужало его до вопроса «о бедности и богатстве», что, по мысли Федорова, не только не вело к действительному разрешению, но еще и вольно или невольно могло способствовать усилению сословной розни.

Точка зрения Федорова на Толстого в середине 1880 х гг. устанавливается окончательно: Толстой «великий художник» и «плохой философ», и это превращение «великого художника в плохого философа» мыслитель не может ему простить. Известно, что Федоров высоко ценил «Войну и мир» (см. оценку эпопеи в статье «"He-делание" ли или же отеческое и братское дело?» — Т. II наст. изд., с. 362), в первой печатаемой здесь заметке о Толстом он тепло отзывается о трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность». Федоров указывал на противоречие между художественным даром Толстого и его нравственно-философскими устремлениями, тенденциозными по сути: прежде всего это касалось отношения к смерти (см. примеч. 2 к «Статьям о Л. Н. Толстом» — там же, с. 488). Удовлетвориться одной проповедью нравственного самоусовершенствования перед лицом судьбы и смерти, по убеждению философа «общего дела», невозможно: ей одной не избыть трагизма смертного бытия.

Идейные разногласия с Федоровым все больше осознавались и самим Толстым. Свидетельство тому — разговор с И. М. Ивакиным, зафиксированный последним в его дневнике от 5 июля 1885 г., где четко сформулированы различия в понимании конечной цели (см.: И. М. Ивакин. Воспоминания (фрагменты) // Т. IV наст. изд., с. 519). И иной раз эти разногласия вызывали в писателе досаду и раздражение: «Колол дрова, ходил, встретил Николая Федоровича и с ним беседовал. У него вроде как у Урусова в жизни и книгах не то, что есть, а то, что ему хочется. И интонации уверенности удивительные. Всегда эти интонации в обратном отношении с истиною. Ему пластырь надо» (
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   121

Похожие:

Комментарии к четвертому тому icon-
Во-первых, предложенные комментарии иногда противоречат убеждениям самого Ибн Таймийи. Во-вторых, в них иной раз встречаются недостоверные...
Комментарии к четвертому тому icon-
Во-первых, предложенные комментарии иногда противоречат убеждениям самого Ибн Таймийи. Во-вторых, в них иной раз встречаются недостоверные...
Комментарии к четвертому тому iconСудьба нигилизма
Юнгера, позволяющую прикоснуться к «лаборатории» мысли Хайдеггера. В дальнейшем, приводя их, я буду указывать лишь страницу этого...
Комментарии к четвертому тому iconУ одного связь со спасом с рождения заложена, другому может быть...
У одного связь со спасом с рождения заложена, другому может быть передана через оружие (предметы), третьему во сне, четвёртому в...
Комментарии к четвертому тому iconУ одного связь со спасом с рождения заложена, другому может быть...
У одного связь со спасом с рождения заложена, другому может быть передана через оружие (предметы), третьему во сне, четвёртому в...
Комментарии к четвертому тому iconАнализ гексаграммы. Общая схема анализа. Сначала различите название,...
Сначала различите название, общий прогноз текст, следующий за названием и текст афоризмов комментарии к шести чертам – черты читаются...
Комментарии к четвертому тому iconПредисловие автора к четвертому изданию
Что может быть убедительнее фактов и кто станет отрицать их? Разве одни только невежды, но торжеству их скоро наступит конец
Комментарии к четвертому тому iconЗаметки на полях Хайдеггера при чтении текста Юнгера сразу же после...
Юнгера, позволяющую прикоснуться к «лаборатории» мысли Хайдеггера. В дальнейшем, приводя их, я буду указывать лишь страницу этого...
Комментарии к четвертому тому iconУголовный процесс
Студенты, фамилии которых начинаются с букв «А» до «Е» включительно, выполняют контрольную работу по первому варианту; от «Е» до...
Комментарии к четвертому тому iconВолейбол Мужчины (групповой этап) Россия США 3: 2
России встала непростая задача: не только попасть в плей-офф, но и вернуть уверенность в своих силах, проверить собственный характер...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница