Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню


НазваниеПомню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню
страница1/21
Дата публикации24.06.2013
Размер3.26 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Банк > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
Алекс Престон

Кровоточащий город

Посвящается Эри

Пролог

В конце города

Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню фотографию — ты с Люкой — в серебряной рамке на моем столе. Потом, с содроганием, вспоминаю тот миг, когда солнечный луч задрожал на кромке рамки и я вдруг понял, что оставил Люку в машине. Страх, пробежав по рукам, вонзился в грудь.

Листки с заметками взметнулись мне вслед — я бросился к двери и дальше, к лифтам, вжал кнопку так, что побелел палец. Одна кабина пошла наверх, следом другая. Я ринулся к лестнице, скатился, пролетая по пять-семь ступенек, вниз, рванул к двери и выскочил наружу. Ослепленный ярким майским солнцем, бросил взгляд на четко вычерченный в небе шпиль церкви, на парковочную площадку позади нее.

Усталые туристы за столиками у «Patisserie Valerie» неспешно попивали латте, расправляясь с громадными круассанами, с которых ветер сдувал чешуйки. Этот ветер всколыхнул во мне надежду. Прохладный, он пролетел над Темзой, по Грейсчерч-стрит, по Бишопсгейт, тронул волоски у меня на руках и взметнул навесы у растянувшихся вдоль Брашфилд-стрит магазинчиков. Подгоняемый ужасом, я несся по улице, когда путь преградил белый фургон «эскорт». Я увернулся, получил в спину проклятье, поскользнулся на кожаных подошвах и, разрезав наискось Коммершл-стрит, нырнул в тень церкви.

Словно рука из озера, она поднималась из мрачной скученности окружающих строений. На работе я частенько смотрел на нее. Стоя у окна, с зажатым между плечом и ухом телефоном, я глядел на шпиль, забывался и терял ход мыслей. Взлетающий из мирского окружения, он воплощал в себе чистоту и надежду. С усилием я вернулся в настоящее. Припекало. Я рванул дверь и окунулся в сырой, влажный воздух.

Холодные, скользкие перила под ладонями. Словно пьяного, меня мотало из стороны в сторону. За одним поворотом возникал другой, двери открывались куда угодно, только не на крышу, и везде, на каждом этаже, — темные коробки машин. Машин, припарковавшихся в то утро раньше меня; машин, оказавшихся здесь вопреки статистически невозможной комбинации красных сигналов светофоров, заглохших автобусов и запруженных перекрестков. Вылетев на яркий свет, я увидел «поло» на другой стороне серой бетонированной крыши. Увидел детское сиденье и светлую головку над ним.

Он не шевелился. В чуть приоткрытом окне отражалось небо. Ни звука. Теплая металлическая ручка… неуклюжие пальцы… ключи… Дверца открылась, и в лицо ударил спертый дух. Я дернул пояс безопасности, справился кое-как с защелкой, сбросил черные ремни.

Сейчас, когда я пытаюсь восстановить всю картину, перед глазами кружит водоворот разрозненных образов. Вырвавшийся из крохотных легких выдох, вскинувшаяся в дрожащем порыве маленькая грудь — и потом ничего. Лицо совершенно спокойное, ничуть не сердитое. Губки с хлопьями желтовато-белой пены неодобрительно поджаты. На висках, под бледной натянутой кожей, припушенной светлыми волосами, прожилки вен. Я поднял его — обмякшее, податливое тельце. Стащил носки — сам не знаю зачем — и увидел ножки, темные от лопнувших сосудов. С прилипшей к влажной спине футболки капал пот. Я прижал его к груди, полил водой из недельной давности бутылки «эвиана», валявшейся на полу среди драных дорожных карт, и, целуя и обмахивая ладонью горячее личико, сел за руль.

Держа его одной рукой, я мчался, не глядя, на красный свет, по бесконечным съездам, тротуарам в направлении Ватерлоо и, лишь подъехав к больнице, прижал ухо к груди, позволив себе секундную остановку, и услышал, как мне показалось, глухой, неуверенный стук. Я вбежал в отделение экстренной помощи, крича Господи помоги мне Господи мой мальчик. Все пришло в движение. Они забрали у меня Люку, бережно положили на каталку и повезли по длинным коридорам, размеренным тубами флуоресцентных ламп. Кислородная маска была слишком велика, и медбрат с татуированными предплечьями прижимал ее к маленькому личику. Потом дверь, за которую меня не пропустили. Я сел и набрал твой номер, неловко тыча пальцами в «блэкберри».

Ты приехала, ворвалась вихрем обузданной энергии, и, пока разговаривала с врачом, твои руки искали и не находили покоя. Ты была на седьмом месяце беременности и носила живот, как заготовленное к бою оружие. Ты не плакала — стояла надо мной и смотрела сверху вниз, но я не решался встретиться с тобой взглядом. Твои глаза — сухие, без малейшего намека на слезы, такие холодные. Я отвернулся. Прислонился к белой больничной стене, прижался лбом к липкой штукатурке и закрыл глаза.

Глава 1

Эдинбург и Лондон

Все годы учебы в университете я мечтал о том, чтобы уехать в Лондон. Постоянно глядя только перед собой, лишь изредка переключаясь на паузу, чтобы насладиться каким-то особенно ярким мгновением, я гнал себя вперед. Как и все мы. Когда налетали промозглые эдинбургские ветра, и я потуже обматывал шарфом шею, и Веро искала тепла в моих объятиях, а Генри прикрывал слезящиеся глаза длинными, худыми пальцами, мы все равно лишь подхлестывали себя — вперед, к Лондону. Мы водили дружбу только с теми, у кого были квартиры в Лондоне, кто знал лондонскую жизнь. Мы жили ради пятничных рейсов «Easyjet», мы уносились на юг в вечерних костюмах, и шампанское выплескивалось из пластиковых стаканчиков, когда шасси касалось посадочной полосы.

В безудержном стремлении к новым впечатлениям мы отрывались от юности и спешили к будущему, ждавшему нас с кислой миной разочарования. И никто не удосужился сказать нам, что впитывать нужно все, нужно вжигать в память образы, впечатывать в сердце чувства. Потому что скоро только это у нас и останется.

* * *

Веро стояла спиной к нам, раскинув руки. Черная шаль стелилась за ней на ветру, как у ведьмы. Вечер только начался, и солнечные лучи шарили по шпилям и башням старого города. Надвигавшаяся туча грозила пролиться дождем. Сгущалась тьма. Мы побежали вниз по склону, к подножию холма. Генри быстро обогнал нас, легко перескакивая через пучки вереска и кочки. Веро споткнулась, я бросился к ней, помочь, и почувствовал замерзшими пальцами тяжесть шали и тепло тела под ней. Я оглянулся — ночь собиралась на востоке, вплетаясь в тени Кэлтон-Хилла. Ударил дождь, и мы, поднажав, перебежали через дорогу и, хохоча, ворвались в бар «Балморал», где запыхавшийся Генри уже сидел перед стойкой — с бутылкой вина и тремя стаканами. Память золотит те дни.

Мы шиковали как могли. Отец Генри, владелец старомодной газеты, тираж которой стремительно катился вниз, выплачивал сыну пособие, позволявшее снимать для всех нас квартиру в Новом городе, оплачивать счета за обед и не экономить на выпивке. Веро, похоже, всегда получала достаточно для безбедного существования. У нее был богатый дядюшка и заботливые крестные; сама мысль о бедности применительно к Веро казалась оскорбительной. Впечатление богатой девушки она производила, даже когда я знал, что в кошельке у нее — последняя десятка; деньги появлялись откуда-то в нужный момент, и в самые тяжелые дни она оставляла на моем столе несколько банкнот с коротким посланием, наспех написанным поперек королевского лица косметическим карандашом.

Я познакомился с Генри в баре «Тевиот андерграунд» в свой первый университетский вечер. День прошел в хождениях по кабинетам, заполнении всевозможных формуляров, записи в студенческие общества и на учебные курсы по выбранному профилю — английский язык и литература. И повсюду, куда бы я ни направился, меня опережал высокий нескладный парень со светлой челкой и румяным лицом, вышагивавший во главе стайки восторженно-простодушных девчонок. Вечером я загрузился в тесный подвальный бар — высокий блондин уже сидел за столиком в углу. И хотя все места за столиком были заняты, он выглядел одиноким — голова возвышалась над остальными, взгляд робкими кругами обходил зал. Парень поднес к губам кружку, и я увидел, что девушки зачарованно смотрят, как он пьет, не сводя глаз с прыгающего вверх-вниз кадыка. Поставив кружку на стол, блондин поднял руку и с улыбкой помахал мне:

— Ты ведь на английский, да? Может, сядешь к нам? Только стул надо принести. Меня зовут Генри Грей.

Сдружились мы быстро и вовсю трепались уже по пути из бара в клуб, а потом из клуба в его комнату, забитую книгами и безделушками, завешенную дорогими шторами и заваленную яркими подушками. На стенах висели черно-белые фотографии. В первые дни знакомства мы почти не спали — вместе исследовали город, засиживались допоздна за разговорами. Эксцентричный, застенчивый, доверчивый, он говорил негромко, слегка пришепетывая, и будто вылавливал из воздуха нужные слова длинными, костлявыми пальцами. Его по-прежнему сопровождали девушки; им нравилось смотреть, как он танцует — дергано прыгая, полностью отдавшись музыке, освободившись на мгновение от обычной застенчивости.

Эдинбург проносился в череде торжественных обедов, вечеринок, шумных балов и посещений великолепных домов Северного нагорья. Пользуясь помощью и поддержкой Генри, я врал направо и налево, сочинял истории, дававшие право по крайней мере на разовый пропуск, краткосрочный входной билет в высшее общество. Срываясь с лекций, мы с Генри шли в паб, из паба отправлялись встречать Веро и потом, уже набравшись, шли обедать и на танцы.

Веро вошла в мою жизнь еще во время Недели первокурсников. В тот вечер Генри обедал с другом своего отца, а я отправился в бар «Вуду-Румз» на вечеринку для студентов английского. На мне был взятый напрокат смокинг с пристегивающимся галстуком, в котором я чувствовал себя неловко и неуместно среди мальчиков в приталенных пиджаках и девочек в серебристых платьях. Гремела музыка, и мне скоро надоело смотреть на красивых блондинок, грациозно ковыляющих через зал к мальчикам, которых они знали годами, с которыми ходили в местные частные школы и которые были первыми, кто залез под резинку их приличных белых трусиков.

Я вышел в сентябрьскую ночь. Помню возбужденные толпы у «Кафе Рояль», блеск Принсез-стрит, простертой передо мной подобно унизанной браслетами руке. Я закурил, отстегнул галстук и бросил его на тротуар. Какой-то шум привлек мое внимание. Я поднял голову — с балкона «Балморала» на меня смотрела девушка. Внизу поблескивали осколки упавшего стакана. Она послала мне воздушный поцелуй и вернулась в комнату. Я пересек улицу и через тяжелые вращающиеся двери вошел в отель.

Я сидел в полутемном баре, пил пиво и трепался с барменом. Бармен был аспирантом, и мы говорили о его работе и о холодной зиме, когда он вдруг замолчал. Я обернулся — в вестибюле, вполоборота к нам, стояла та самая девушка с балкона. Она была в черном платье с глубоким вырезом на спине и туфлях на высоком каблуке, и прямо над ней висела большая люстра. В ярком свете девушка выглядела как на черно-белой фотографии. Свет падал на ее бледную кожу, черные волосы, черные брови. Наши с барменом взгляды соскользнули к красным, влажным от шампанского губам. Откинув голову, она рассмеялась и шагнула из света в темноту.

Секунду или две бармен стоял ошарашенный, а потом замахал рукой, будто выпроваживая меня вон:

— Иди за ней. Догони! Пиво за мной.

Я вышел. Ночь выдалась прохладная. В конце террасы, ближе к стальной крыше железнодорожного вокзала, тлел красный уголек. Девушка стояла там, курила. Когда я подошел, она улыбнулась, обняла меня и поцеловала. Запах дыма и выпивки, сухой от шампанского рот. Она отстранилась, и я накинул смокинг на ее голые, покрытые гусиной кожей плечи. Зажав в губах сигарету, девушка усмехнулась, подняла воротник и сложила руки на груди.

— Привет, я — Вероник. Друзья называют меня Веро. А тебя как зовут? Ты очень милый.

В отель мы возвратились, держась за руки. Веро метнулась к столу портье, взяла шоколадку в фольге, развернула. Обертка прошелестела на пол. Веро сунула темный квадратик в рот и, задумчиво жуя, приблизилась ко мне. Любая другая девушка нашего возраста, надевшая туфли на таком высоком каблуке, смахивала бы на проститутку, но Веро они лишь добавляли изысканности. В лифте она поцеловала меня еще раз, и я ощутил горечь шоколада, прилипшего к языку и оставшегося пленкой на зубах. Я пробежал пальцами по ее спине и почувствовал напряжение в плечах, нащупал мягкие хрящики позвоночника. Голос у нее был низкий, глубокий и плутоватый.

— Я здесь на вечеринке. Какой-то парень снял целый этаж, а девушка с нашего курса попросила составить ей компанию. Народ скучный, но шампанского — залейся, да и веселее здесь, чем там, где я была в прошлый раз. Зайдем?

Створки лифта разошлись, и кабину заполнили музыка, сигаретный дым и смех. Веро шла по коридору первой, открывая по пути двери, выискивая вино. Навстречу нам брел, пошатываясь, парень в клетчатых брюках и расстегнутом смокинге.

— Веро. Слава богу. Думал, ты уже ушла. Как хорошо, что ты здесь. Все собираются в зале. Пойдем потанцуем. — Он потянул ее за руку.

— Спасибо, но она не пойдет. — Я шагнул вперед.

— А ты кто такой? — Он попытался рассмотреть меня сквозь пьяную пелену, но только покраснел от усилия.

— Чарли Уэйлз. Друг Веро. Она меня пригласила. Ничего? Приятно познакомиться.

Мы протиснулись мимо него в комнату, пробились через плотную, потную толпу и, прихватив по пути бутылку шампанского, вышли на балкон. Сидели, выпивали, разговаривали. По ходу выяснилось, что мы живем в одном крыле, что она присматривается ко мне уже несколько дней, что я несколько раз проходил мимо и что она уже воспринимает меня как старого знакомого, с которым пока еще не встретилась. Мы нежно поцеловались, а потом устроились в уголке, укрыв ноги моим смокингом. Позлащенные дни.

Помню один рассвет. Октябрь нашего последнего курса. К тому времени мы с Веро уже расстались, сошлись, снова расстались и встречались с другими. Но при этом наша троица — она, Генри и я — оставалась неразлучной. Мы полетели на юг Франции, куда нас пригласили знакомые ребята, загрузились в самолет до Ниццы, изображали скуку, но втайне торжествовали. Проведя ночь в каком-то клубе в Каннах, мы возвращались на допотопных мопедах, разгоняя густой утренний воздух пронзительными гудками, взбираясь на холмы, пахнущие розмарином, лавандой и диким фенхелем. Потом, словно сброшенные шлепанцы, валялись у бассейна. Рассветное небо напоминало раковину моллюска — розовое растворялось в белом. Над бассейном, ловя насекомых, носились ласточки, и вода раскрашивала их рыжевато-коричневые грудки лазурью. Веро опустила ноги в воду, и размытый свет фонарей пополз по ним дерзкими пальчиками, теряясь в тени между бедрами, под джинсовой мини-юбкой.

Один из близнецов, чьим родителям и принадлежал дом, свернул пару косячков, и мы лежали, пуская дым в небо. Генри рассказывал об образовании облаков и миграционных маршрутах птиц. Веро положила руку мне на грудь, и я, наклонившись, укусил ее между большим и указательным пальцами. Она еще глубже сунула ладонь мне в рот, поморщилась от боли, но тут же улыбнулась. Потом скатилась в бассейн, нырнула и поплыла под водой. Распущенные черные волосы тянулись за ней, как шлейф водорослей. Сбросив юбку и стащив футболку, она вылезла на другой стороне бассейна в одних трусиках. Парни засвистели, а Веро повернулась и посмотрела на меня. Позади нее вставало солнце.

Я хотел жить с той же беззаботной легкостью, что была привычной для наших друзей в Эдинбурге. Хотел идти по жизни такой же невесомой поступью, не обращая внимания и даже не ведая о бремени существования, стиснутого суровой необходимостью. Я хотел предложить Веро именно такую жизнь, обеспечить ей будущее с бездумными тратами и беззаботным сумасбродством, которого она жаждала.

Когда она бросила меня в первый раз, ближе к концу первого семестра, я сгорал от ревности, видя, какими подарками забрасывают ее новые аристократические бойфренды. Я говорил себе, что она просто играет, ждет, пока я разбогатею и стану им ровней. Частенько я сидел в изножье ее кровати, а она рассказывала об очередном разрыве. Слушая Веро, я листал валявшиеся у нее на столе глянцевые журналы по моде и интерьеру и нисколько не сомневался, что если бы мог покупать ей эти шикарные платья, снимать для нее номера в этих выкрашенных солнцем отелях, обставлять дом этой роскошной мебелью, она снова была бы моей. И когда мы уехали в Лондон, у меня было лишь одно желание — молниеносно и невероятно разбогатеть.

Все знакомые из нашего круга устремились в Сити. Пока мы учились, фондовые биржи росли как на дрожжах. Банки и брокеры, страховые компании и юридические фирмы видели в выпускниках источник дешевого труда, жадную, голодную рабочую силу. Условия договора были просты: вкалывайте на нас в свои двадцать — не придется работать в сорок. Все рассказывали о недавних выпускниках, получавших миллионные бонусы. Они приезжали на ежегодные презентации вакансий, заворачивали манжеты и ораторствовали в барах, где угощали нас выпивкой. Но у моих друзей было преимущество. Их отцы уже работали в Сити или имели тесные связи с банками, которые поддерживали их империи недвижимости, пароходные линии и химические заводы. И я рассылал резюме, ходил на ярмарки вакансий, покупал книги по бухучету и корпоративным финансам — только для того, чтобы остаться с ними. Я хотел зарабатывать в год больше, чем мой отец за всю свою жизнь, хотел обеспечить для себя и Веро беззаботное существование, купить будущее, заплатив молодостью.

* * *

Как-то в среду, уже в декабре, я вернулся домой, в Фулхэм, после очередного неудачного собеседования. Я так долго держал в руке визитку генерального директора, что она промокла и посерела от грязи, а потом, бредя по Парсонс-Грин-лейн, уронил ее на решетку подвального окна. Карточку украшало выполненное рельефным серебром голое дерево. Компания «Силверберч[1] кэпитал» была одним из тех агрессивных хеджевых фондов,[2] что колонизировали Уэст-Энд за последние годы. Напрямую мне там не отказали, но женщина в приемной подала пальто с тем особенным сдержанным сочувствием, распознавать которое я научился и которого уже боялся. Мы оба знали, что от меня веет душком неудачника. Она протянула мое потрепанное пальто и легонько похлопала меня по плечу. Я вышел, зажав в потрескавшихся губах сигарету. Снежинки медленно выписывали в воздухе пируэты, а я тащился по Беркли-стрит, потом спустился в метро.

На дороге возле нашего дома в Фулхэме валялась серо-бурая хирургическая перчатка. Я сунул пальцы под подкладку пиджака и осторожно, стараясь не порвать карман еще больше, выудил ключи. Калитка привычно скрипнула. Я открыл дверь и с удивлением обнаружил, что Генри и Веро уже дома. Веро приготовила ароматное кассуле,[3] и в доме было тепло и светло.

Едва я вошел в столовую, как Генри откупорил бутылку шампанского, вынесенную тайком из отцовского погреба, и слизнул потекшую по зеленому стеклу пену.

Я бросил пальто на стул в углу:

— Не приняли.

— Так и сказали, а, Чарли? Держу пари, что нет. Говорю тебе, ты получишь эту работу.

Он вскочил, подошел ко мне, обнял и вручил полный стакан. Веро, стоявшая у двери в кухню, смотрела на нас с улыбкой.

— Ну, напрямую не сказали, но я уже знаю, что и как. Хотя генеральный вроде бы отнесся ко мне с симпатией. Но я же почти ничего не понимаю в их бизнесе.

— Ты прекрасно справишься, дорогой, — промурлыкала Веро мягким, как шаль, что лежала у нее на плечах, голосом. — Ты себя недооцениваешь. Ну-ка! — Она взяла меня за подбородок и повернула к свету. — Ты нужен нам счастливый и веселый. Такое красивое лицо, а на нем такая кислая мина, никуда не годится. Я рассчитываю на тебя, Чарли. Рассчитываю, что ты все как-то устроишь. Помни об этом. А теперь давайте есть.

Напевая что-то себе под нос, она поставила на стол дымящуюся кастрюлю, и мы уселись, и долго разговаривали, и предавались ностальгическим воспоминаниям, и голоса наши, огрубевшие от сигарет, звучали с приятной хрипотцой. Светлый миг в том чертовски трудном году. Я наклонился и коснулся губами густых волос Веро, пропахших сладковатым запахом дыма.

Ветер стих, но снег еще падал. Генри открыл бутылку красного вина, и мы смотрели, как растет сугроб у застекленной двери, ведущей в наш крохотный бетонный дворик. Перебирали воспоминания детства. Веро рассказала о Нормандии, где жила ее семья, и об отце-инвалиде, замечательном хирурге, заболевшем полиомиелитом во время работы в Сьерра-Леоне.

— После обеда, наевшись до отвала, все шли гулять. Мы с братом обычно отставали, чтобы покурить, а папа летел вперед на своей коляске. Помню, солнце стояло низко и лучи как будто взрывались, отражаясь от росы. Папа иногда расталкивал меня часа в четыре утра и тащил в свою комнату — послушать Баха или новости о президентских выборах в Америке…

Мир, в котором рос Генри, был намного сложнее. Родители жили то в Челси, то в Саффолке, изо всех сил цепляясь за образ жизни старой доброй Англии. Сестра пыталась покончить с собой. Рассказывая, Генри подходил ко всему осторожно, словно опасаясь, что предмет, о котором он собирается поведать, может вспорхнуть и улететь.

— Отец написал заметку, насколько мне помнится, о трудных подростках, но на самом деле об Астрид. Для какой-то воскресной рубрики. Астрид была просто убита. Такой стыд — ее словно выставили на всеобщее обозрение. Наверно, после того случая родители и решили отдать ее в заведение. Если… Вы, может быть, когда-нибудь навестите ее там. Ей было бы приятно. После того как Астрид упрятали, отец с матерью уже почти не общались друг с другом, как будто раньше только ради нее и притворялись…

Моя история была банальна до ужаса. Серое во всех отношениях детство. Какие-то девчонки, имена которых давно выпали из памяти, баловство наркотиками — все то же, что мог бы рассказать любой мальчишка, выросший в приморском городишке под музыку, манившую блеском и приключениями столичного города. Больше всего на свете я хотел сбежать оттуда, и Эдинбург предоставил такую возможность, тем более желанную, что позволял убраться далеко от опостылевшего юго-востока. Я сочинял пьесы для скромного школьного театра, мечтал стать драматургом или литературным критиком, и Эдинбург с его Фестивалем и шекспировским курсом английского был для меня самое то. Разумеется, с самого начала я угодил в сети вечеринок, наркотиков и гламура, а театр отодвинулся далеко на задний план и стал тем местом, куда я заглядывал от случая к случаю, неизменно навеселе, и откуда уходил в антракте.

Некоторое время мы молчали. Снег все падал и падал, и над головами у нас сгущалось облако сизого дыма. Веро играла с прядкой волос, накручивая ее на палец, чуть не подпалила ее сигаретой, от неожиданности подалась назад и, заметив, что я наблюдаю за ней, смущенно улыбнулась. Потом я стал убирать со стола, а Генри, положив ноги на подоконник, негромко запел. Голос сквозь сигаретный дым звучал приглушенными всплесками. Веро подтягивала, когда знала слова. Иногда она путала их, и тогда оба смеялись. Они пели колыбельные и рождественские куплеты. Я до смерти устал, но был абсолютно счастлив.

Потом Веро ушла спать, а мы с Генри открыли еще одну бутылку, и он все говорил и говорил, удобно развалившись в кресле. Голова покоилась на спинке, а пальцы вытягивались и складывались, как будто собирая висевшие в воздухе слова. Губы его лиловели от вина, щеки горели, но взгляд неизменно оставался спокойным и отстраненным.

Генри делал фотографии для книги о лондонских безработных, издать которую собирался друг его отца. Снимал сероглазых проституток под серыми мостами над серыми водами Темзы. Он показал мне несколько снимков, разложив их на столе. На одном какой-то мужчина держал перед камерой ребенка, словно защищаясь им от неведомого зла, на другом старуха грела руки над огнем, разведенным в бочке из-под бензина. За объективом камеры Генри будто чувствовал себя в большей безопасности. Таким было его общение с миром. Рассматривая снимки, он машинально покачивал бокал.

— Ты… ты еще любишь ее, Чарли?

Я посмотрел на него. Выдохнул струйку дыма.

— Конечно, люблю. Думаю, я готов любить ее вечно.

Генри с такой силой прижал пальцы к столу, что кончики их побелели. Глаза его застелила дымка, но уже в следующую секунду он глядел на меня сквозь мутноватый воздух.

— Когда я в первый раз увидел вас вместе в Эдинбурге, то сразу подумал, что вы — своего рода образец, демонстрация того, как все должно быть, как может сложиться у людей, которые того заслуживают.

Я глухо рассмеялся.

— Господи, Генри, да ничего еще не сложилось. Я — безработный без перспектив, она ненавидит то, чем занимается, и в голове у меня только одно: как заработать денег, чтобы вернуть ее. Вернуть, чтобы увезти из Лондона, туда, где солнце, туда, где еще можно разбудить старые чувства. Разве не трагично?

— Нет. Нет. Это совсем не трагично. Немного грустно — сейчас, но потом для вас все сложится. По крайней мере, вы есть друг у друга. — Он поднес руки к глазам и принялся внимательно рассматривать ногти.

— Знаешь, Генри, в прошлый четверг я сделал нечто очень странное. Пошел на собеседование в одну страховую компанию на Стрэнде. Обычная офисная работа. Зарплата далеко не сказочная, но я понемногу понижаю планку требований. Сейчас мне просто нужна работа. Любая, лишь бы не откровенное унижение. До конца недели у меня двадцать фунтов, так что домой решил вернуться пешком. Было пять вечера, и я прикинул, что за час дойду. Шел дождь. Несильный, но упорный, так что в ботинках скоро уже хлюпало, штанины промокли. Я стоял возле «Рица», мимо проехало такси, прямо по луже, и обдало меня с головы до ног. Костюм снова в химчистку. Сначала я жутко разозлился, а потом просто пал духом. Подумал, черт с ними, с деньгами, зайду в «Риц», выпью. Зашел. Вокруг все в золоте, я стою, с меня капает, а мимо дамы в мехах буксируют своих толстых мужей. Вид у меня был, наверно, совсем жалкий, потому что целых три швейцара подошли спросить, чем мне можно помочь.

Я потянулся, долил в стакан Генри, наполнил свой и сел рядом. Мы смотрели в темное окно; время от времени свет свечи выхватывал из мрака брошенную ветром горсть снега.

— Меня провели в бар, и, конечно, самое дешевое пиво стоило семь фунтов, и я надеялся на тамошний шик и восторги. Кажется, я и зашел-то туда, прежде всего чтобы напомнить себе, зачем мне вообще нужна работа в Сити. Никакого восторга. За одним столиком расселись немолодые женщины — приехали в Лондон шастать по магазинам, — пили дурацкие коктейли с зонтиками и глазированными вишенками. Кроме них в баре никого не было.

Сидел я там довольно долго. Тянул пиво. Слушал какой-то жуткий джаз да шум машин по лужам за окном. А потом туда зашла девушка. Знакомая. Сьюзи Эпплгарт, помнишь? На курс старше.

— Конечно, помню. По-моему, наши родители дружили. Очень… очень симпатичная. Немного полновата, но милая.

— Ну вот. Села она у стойки, заказала выпивку, а меня и не заметила — я в уголке с глотком пива на донышке. У нее шампанское, и по всему видно, что она жутко счастлива. Через какое-то время заваливает Тоби Пул. Чуточку постарше, чем я помню по Эдинбургу. И вот Тоби подхватывает Сьюзи, они обнимаются, он заказывает себе пиво, и они сидят там рядышком, разговаривают да милуются. Я прислушался. Тоби все толковал про какую-то работу и про фонд, которым, как я понял, его попросили управлять. Потом он ослабил галстук, а она потребовала еще шампанского — отметить это дело.

Когда они ушли, я немного подождал, расплатился и за ними. Перебежал через дорогу, притаился в тени, наблюдаю. Далеко они не пошли. Завернули в «Le Caprice», сели за столик у окна и взяли еще шампанского. И вот стоял я под дождем, смотрел на них и завидовал. Ну почему мне так не везет? С час, наверно, простоял, а потом домой поплелся.

Генри смотрел в окно, и я видел в стекле его неясное отражение. Потом он повернулся ко мне и схватил вдруг за руку:

— Не надо завидовать людям. Они… они тебе в подметки не годятся. Этот чертов Тоби получил место только потому, что его папаша член совета директоров какого-то банка. Вот найдешь работу и покажешь всем этим тупицам, чего ты стоишь. Прятаться в тени — это не твое, Чарли. Не для того ты создан. Может, не цепляться так за Сити? Знаю, деньги там сумасшедшие, но радости ты от них не получишь. Душе эта работа не дает ничего. Посмотри на бедняжку Веро. Она свою ненавидит и совершенно несчастна. Ты этого хочешь?

Я закурил и ненадолго задумался. Генри качал бокалом.

— Тебе трудно меня понять, Генри. Ты всегда был при деньгах. Всегда вращался в другом мире — как наши друзья в Эдинбурге. Мне этот мир был в новинку, и он совершенно отличался от того, который я знал раньше. Сколько себя помню, родители постоянно беспокоились из-за денег. Нет, бедными они не были — скорее, средний класс. Но наличных вечно недоставало, и это действовало им на нервы. Беспрестанно напоминали, сколько тратят на меня и какая это с их стороны жертва. Уроки музыки, новая футбольная экипировка, любая игрушка — все было забавой, без которой всегда можно обойтись. Мама терзалась из-за любой покупки и прямо-таки заламывала руки посреди торгового зала. Уже ребенком я воспринимал деньги как нечто крайне важное, без чего счастливая жизнь просто невозможна.

Распаляясь, я поднялся и принялся расхаживать по комнате, размахивая пустым бокалом.

— А потом я приехал в Эдинбург и оказался вдруг среди счастливчиков, которых деньги никогда не волновали. И жизнь у них была другая — яркая, интересная, увлекательная. Вы с Веро, когда я только познакомился с вами, казались мне такими необыкновенными. Прямо герои романа. У меня всегда все получалось — пусть даже и в такой песочнице, как уэртингская средняя школа. За что бы ни брался, я во всем преуспевал — в учебе, в пьесах, которые писал, в кроссе… Естественно, я полагал, что если только постараюсь как следует, то мне уже никогда не придется тревожиться из-за денег, как родителям. Я хотел быть одним из вас.

Я снова сел. Закурил. Генри вытряхнул из пачки сигарету и долго держал ее, не прикуривая, потом повернулся к черному окну, и я увидел, как вспыхнула, на миг осветив лицо и светлую челку, и погасла спичка.

— Странный ты парень, Чарли. Так беспокоиться из-за будущего… Вот я о нем вообще стараюсь не думать. Я… Признаться, я жутко боюсь постареть. С золотым детством есть одна проблема: из него не хочется выходить. Может, поэтому и взялся за фотографию. Такое чувство, что останавливаешь время, что тебе не надо думать ни об ответственности, ни о старости, ни о болезнях. Мне всего двадцать три, а кажется, почти все уже позади…

Он еще говорил, а я уснул, уткнувшись носом в стол. Смутно помню, что Генри потрепал меня по голове и ушел к себе.

Проснувшись в какой-то момент, я резко выпрямился, стряхнул со щеки крошки. За окном было еще темно. В комнате Веро звонил будильник. Он меня и разбудил. Веро пришлепнула его ладонью, вздохнула и, покашливая, поплелась в ванную. Она работала в большой юридической фирме, занимавшейся реструктуризацией корпоративных долгов. Ей всегда хотелось другого — служить обществу в «Эмнисти» или «Либерти», — но вербовщики на презентации для выпускников умело заманили ее в ловушку, соблазнив приличной зарплатой.

В ту ловушку попали многие наши друзья. Лора и Мехди, наши самые близкие университетские друзья, пара, с которой мы сошлись, когда перестали знаться с теми, у кого не было звонкого титула или трастового фонда, пара, чья крепкая, неброская любовь захватила нас даже в те бездумные дни преклонения перед гламуром. Теперь они жили в Фулхэме.

Их убедили, что бухгалтерская работа — это и есть тот трамплин, с которого два идеалиста-антрополога улетят когда-нибудь исследовать мир. И они купились. Купились на мечту — отпахать несколько лет, а потом посвятить себя изучению племен Калахари, ранних цивилизаций Явы, окаменелостей в предгорьях Анд. Но экзамены, унылая, серая беспросветность мира цифр, складских остатков и инвойсов брали свое. Оба понимали, что каждый день сомнений, колебаний и отсрочки с вступлением в великую неопределенность мира есть заем у будущего. Им платили достаточно, чтобы жить в Лондоне, но недостаточно, чтобы что-то откладывать, и теперь на них лежала печать неудачников, а Мехди со своей наметившейся лысиной выглядел на все сорок пять. Друзья разбрелись, а им осталось только удивляться, куда же, мать вашу, все пропало? Куда ушла надежда?

В то декабрьское утро, ровно в шесть, я, подбежав к окну гостиной, смотрел, как они вместе, взявшись за руки, идут по темной улице — молча, наклонив головы от ветра, и длинный шарф Лоры стелился за ней, как дым из трубы. Я поднялся наверх. Нас всех выбросило на мель, мы все попались в западню, соблазнившись Лондоном и деньгами. Мы все ждали, когда же начнется жизнь.

Я упал на кровать и забылся тяжелым сном.

Часы показывали без десяти одиннадцать, когда я выполз из-под одеяла. Из всех комнат моя была самая маленькая и располагалась рядом с ванной, в задней части дома, над кухней, как будто ее сунули туда в последний момент, не найдя другого места. По общему молчаливому согласию меня освободили от квартплаты на то время, пока я ищу работу. Мне такое положение не нравилось, но мои друзья были щедры во всем, и за это я их любил.

Где-то в кармане зазвонил телефон.

— Алло? Да? Что?

Я получил работу. Звонил генеральный директор «Силверберча», финансового учреждения, о котором я слышал даже в Эдинбурге. Ловкие, хитрые, жестокие, эти дельцы получали бонусы, выражавшиеся числами длиннее телефонных номеров. Директор сказал, что ему понравился мой анархический подход к рынкам, и он решил, что я буду полезен как противовес в команде аналитиков. Мои бухгалтерские и счетные навыки требуют доводки, но они меня подтянут. Получать я для начала буду 22 000 фунтов в год плюс премиальные. Смогу ли быть на месте в понедельник к восьми? Да, да, конечно, смогу. Конечно. Разговор окончился, я раздвинул шторы, явив мир, обновленный ночным снегопадом. От яркого света заслезились глаза. Я вскочил на кровать, я прыгал и смеялся. Привлеченный шумом, в комнату вошел Генри — волосы торчком, под кимоно полосатые «боксеры».

— Ты получил работу? Я был уверен. Отметим.

Он обнял меня за плечи и не отпускал, пока мы не сошли вниз по узкой лестнице. Плюхнулись на диван, и Генри открыл бутылку скотча. Золотистая струя хлынула в рот, пролилась на грудь. Он и сам приложился к горлышку, после чего передал бутылку мне. От виски защипало обветренные губы, в животе потеплело. Так мы и провели день — пили, смотрели телевизор. Я понемногу свыкался с мыслью, что получил работу. Что смогу теперь платить за квартиру. Отвечать на незнакомые звонки, не боясь, что это хмурые крепыши, нанятые «Америкэн Экспресс». Первым делом я позвонил Веро. Не родителям, не кому-то еще. Она обрадовалась не меньше меня. Сначала ответила полушепотом — сидела в библиотеке. Потом, услышав новость, вскрикнула, и я представил, как посмотрели на нее коллеги и как она подпрыгнула от восторга.

— О, Чарли… Это же чудесно. Я так тобой горжусь. Боже, в «Силверберче» от желающих отбою нет. Все хотят там работать. И надо же, тебя взяли именно туда. Я так и знала вчера, что нам будет что отметить. Люблю тебя.

Она повторила это еще много раз — что любит меня. Мне это не очень понравилось, потому что раньше, когда мы встречались, она никогда ничего такого не говорила. И только когда наши отношения стали платоническими, в ее лексиконе появились слова любви. Поздно вечером Веро на цыпочках пробралась в мою комнату, прошептала что-то, поцеловала меня в лоб и, выходя, тихонько притворила дверь.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

Похожие:

Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconВсе эти две недели подготовки к гонке пронеслись как ураган. Я почти...
Но сколько не бегай все равно на утро я обнаружил, что велосипед грустно опустил нос и стоит на спущенной резине… ну что ж, была...
Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconМарк Твен Таинственный незнакомец Таинственный незнакомец 2 Твен...
Века Веры. Это говорилось в похвалу, не в укор, так всеми и принималось и даже служило предметом тщеславия. Я отлично помню эти слова,...
Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconНазвание: "Небо на ладони"
Шум в башке Господи опять нажрался?? Или курил что-то не очень качественное?? Но с кем?? Не помню ничего
Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconЭта же книга в других форматах
Когда-то, насколько я помню, моя жизнь была пиршеством, где все сердца раскрывались и струились всевозможные вина
Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconАртюр Рембо Одно лето в аду
Когда-то, насколько я помню, моя жизнь была пиршеством, где все сердца раскрывались и струились всевозможные вина
Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconЯ сошла сума. Очень больно, когда жалишь того, кого любишь или хочешь...
От этого вдвойне больнее. Любое страдание очищается слезами. Я плакала сегодня во сне, я помню, мне ты приснился и я не помню, что...
Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconЯ помню, как громко кричали

Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconПомню, черной печали смотрел я в глаза

Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconТы помнишь, как вы познакомились?
Знаешь, бабушка, я даже помню, все-все-все, о чем ему рассказывала; над какими его шутками смеялась; как готовилась к каждому свиданию;...
Помню разносящиеся по операционному залу крики, ровный шум компьютеров и звон телефонов. Помню пронизывающие комнату лучи солнечного света. Все-все помню. Помню iconЯ очень хорошо помню случай, когда я впервые увидел Джейн Фаулер....
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница