Бернард Шоу Андрокл и лев


НазваниеБернард Шоу Андрокл и лев
страница4/4
Дата публикации10.06.2013
Размер0.69 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Биология > Документы
1   2   3   4

Лавиния. Значит, здесь никого не убивают, кроме нас, несчастных христиан. Эдитор. Если весталки опустят большие пальцы, тогда другое дело. Весталки

высокопоставленные дамы. Лавиния. А император не вмешивается? Эдитор. Еще как! Мигом поднимет палец, если увидит, что весталки хотят

загубить кого-нибудь из его любимцев. Андрокл. А они не притворяются, что убивают друг друга? Почему бы не сделать

вид, что ты умер, а когда тебя выволокут за ноги с арены, встать и

пойти домой - как актер? Эдитор. Послушай-ка, приятель, ты слишком много хочешь знать. С тебя хватит

того, что новый лев притворяться не станет. Он голоден. Спинто (со стоном ужаса). О боже, перестаньте говорить об этом. Нам и без

того тошно. Андрокл. А я рад, что он голоден. Не потому, что желаю ему, бедняжке,

мучиться от голода, просто он с большим удовольствием меня съест. Нет

худа без добра. Эдитор (вставая и направляясь большими шагами к Андроклу). Послушай, не

упрямься. Пойдем со мной, брось щепотку фимиама на алтарь. Только брось

- и ты свободен. Андрокл. Не могу. Очень вам благодарен, но, поверьте мне, не могу. Эдитор. Что?! Даже ради спасения жизни? Андрокл. Предпочел бы этого не делать. Я не могу приносить жертву Диане: она

охотница и убивает животных. Эдитор. Неважно. Выбери любой алтарь. Принеси жертву Юпитеру. Он любит

животных, он обращается в животное в неслужебные часы. Андрокл. Вы очень любезны, но, право, я чувствую, что не могу спасти себе

жизнь такой ценой. Эдитор. Я не прошу тебя сделать это ради спасения жизни, сделай это в

порядке личного одолжения. Андрокл (поднимаясь на несколько ступенек, в сильнейшем волнении). О,

пожалуйста, не говорите так. Это ужасно. Вы желаете мне добра, а я

вынужден отказать вам в вашей просьбе. Мне очень неприятно. Если бы вы

могли так устроить, что никто не увидит, как я приношу жертву, я бы

согласился. Но я все равно должен выйти на арену вместе со всеми.

Понимаете - дело чести. Эдитор. Дело чести! Честь портного? Андрокл (извиняющимся тоном). Да, возможно, "честь" здесь - слишком сильное

слово. И все же, знаете, я бы не хотел, чтобы из-за меня пострадала

репутация портных. Эдитор. Ты все это забудешь, когда лев обдаст тебя своим дыханием и ты

увидишь его огромную пасть, готовую сомкнуться у тебя на шее. Спинто (поднимаясь с воплем ужаса). Я не вынесу этого. Где алтарь? Я совершу

жертвоприношение! Ферровий. Собака! Вероотступник! Искариот! Спинто. Я потом покаюсь. Я всем сердцем хочу умереть на арене; я умру

мучеником и вознесусь на небеса... В другой раз, не сейчас, когда у

меня так расстроены нервы. К тому же я слишком молод, я хочу еще хоть

разок порадоваться жизни.

Гладиаторы смеются над ним.

О, неужели никто не скажет мне, где здесь алтарь? (Бросается к проходу

и исчезает.) Андрокл (эдитору, указывая на Спинто). Брат, я не могу так поступить, даже

чтобы сделать вам одолжение. Не просите меня. Эдитор. Что ж, если ты решил умереть, дело твое. Но меня бы такая свинья,

как он, не сбила. Ферровий. Изыди, сатана. Ты - соблазн. Эдитор (вспыхивая от гнева). Да я с удовольствием сам бы вышел сегодня на

арену, чтобы тебя проучить. Как ты смеешь так со мной разговаривать?!

Ферровий кидается к нему.

Лавиния (быстро встает между ними). Брат, брат, ты забылся. Ферровий (сдерживаясь огромным усилием воли). О, мой характер, мой дурной

характер! (Эдитору, в то время как Лавиния, успокоенная, опять

садится.) Прости меня, брат. Мое сердце исполнилось злобы. Мне

следовало бы думать о твоей бесценной душе... Эдитор. Да ну? (С презрением поворачивается к Ферровию спиной и идет на свое

место.) Ферровий (продолжает) ...а я про все забыл, я хотел предложить сразиться с

тобой, привязав одну руку за спину. Эдитор (оборачиваясь с воинственным видом). Что?! Ферровий (раздираемый религиозным пылом и бешеной яростью). О, не уступай

гордыне и гневу, брат. Для меня это было бы так легко. Так...

Их расталкивает в разные стороны главный смотритель

зверинца, выбежавший из прохода вне себя от злости.

Смотритель зверинца. Хорошенькое дело! Кто выпустил отсюда этого

христианина, когда мы переводили льва в клетку возле арены? Эдитор. Никто его не выпускал. Он сам себя выпустил. Смотритель зверинца. Ну, так лев его съел.

Все в ужасе. Христиане в волнении вскакивают со

ступеней. Гладиаторы остаются безучастно сидеть; им

смешно. Все говорят, плачут и смеются сразу. Общий шум и

суматоха.

Лавиния. Ах, бедняга! Ферровий. Вероотступник погиб. Хвала богу праведному! Андрокл. Бедное животное умирало от голода. Оно не могло удержаться. Христиане. Что? Съел его? Какой ужас! Он даже не успел покаяться! Будь

милосерден к нему, грешному, господь! О, я не могу думать об этом!

Погрязший во грехе! Ужасно! Ужасно! Эдитор. Так ему, подлецу, и надо! Гладиаторы. Сам напросился. Теперь он получил свои муки сполна. Ну и лев!

Молодец! О, старому Джоку это не по вкусу, вы поглядите на его рожу. И

черт с ним. Вот посмеется император, когда услышит... Ну и умора!

Ха-ха-ха!!!!! Смотритель зверинца. Теперь у льва на целую неделю испорчен аппетит, он даже

смотреть на другого христианина не захочет. Андрокл. А вы не могли спасти его, брат? Смотритель зверинца. Спасти! Спасти от льва, который обезумел от голода!

Дикого льва, которого привезли из леса всего месяц назад! Да он

проглотил его - я и глазом моргнуть не успел. Лавиния (снова садясь). Бедный Спинто! Такая смерть даже за мученичество не

сойдет! Смотритель зверинца. Пусть пеняет на себя! Кто его просил лезть раньше

времени в пасть моему льву? Андрокл. Может быть, теперь лев не станет есть меня? Смотритель зверинца. Вот вам типичный христианин: только о себе и думает. А

что мне делать? Что мне сказать императору, когда на его глазах один из

моих львов выйдет на арену полусонным? Эдитор. Ничего не надо ему говорить. Дай льву слабительного и кусочек

соленой рыбки, чтобы разжечь аппетит. Смех.) Смотритель зверинца. Да, тебе легко смеяться, а... Эдитор (вскакивая на ноги). Ш-ш-ш... Смирно!. Император!

Смотритель зверинца стремительно бросается в проход.

Гладиаторы браво вскакивают и строятся в одну шеренгу.

Император входит с той стороны, где сидят христиане; он

беседует с Метеллием; за ним идет свита.

Гладиаторы. Здравствуй, кесарь! Идущие на смерть приветствуют тебя. Кесарь. Доброе утро, друзья. Метеллий пожимает руку эдитору, который принимает эту честь с

грубовато-добродушным почтением. Лавиния. Благословение, кесарь, и прощение. Кесарь (удивленно оборачивается, услышав это приветствие). Христианам нет

прощения. Лавиния. Ты меня неправильно понял, кесарь. Я имела в виду, что мы прощаем

тебя. Метеллий. Невероятная вольность! Ты разве не знаешь, женщина, что император

всегда прав, а следовательно, не нуждается в прощении? Лавиния. Я полагаю, император имеет на этот счет свое мнение. Во всяком

случае, мы его прощаем. Христиане. Аминь! Кесарь. Видишь теперь, Метеллий, к чему приводит излишняя строгость? У этих

людей не осталось надежды, поэтому ничто не мешает им говорить мне все

что они хотят. Они дерзки, почти как гладиаторы. Который из них

греческий колдун? Андрокл (смиренно дотрагиваясь до завитка волос на лбу) Я, ваша милость. Кесарь. Ваша милость! Славно. Новый титул. Ну, какие же ты можешь творить

чудеса? Андрокл. Я умею выводить бородавки, потерев их моим портновским мелком, и я

могу жить со своей женой и не бить ее. Кесарь. И только-то? Андрокл. Ты не знаешь ее, кесарь, иначе ты бы так не говорил. Кесарь. Ну что же, мой друг, мы поможем тебе от нее благополучно избавиться.

Который из них Ферровий? Ферровий. Я, кесарь. Кесарь. Я слышал, ты славный боец. Ферровий. Биться нетрудно, кесарь. Я и не то могу: я могу и умереть. Кесарь. Это еще легче, не так ли? Ферровий. Не для меня, кесарь. Моя плоть с трудом приемлет смерть, а дух с

легкостью приемлет битву. (Стеная, бьет себя в грудь.) О, грешник,

великий грешник! (Падает на ступени в глубоком унынии.) Кесарь. Метеллий, я бы хотел видеть этого человека в гвардии преторианцев. Метеллий. А я - нет, кесарь. Он из тех, кто портит всем настроение. Есть

люди, в чьем присутствии не повеселишься: не люди, а ходячая совесть.

Нам было бы при нем не по себе. Кесарь. И по этой причине тоже неплохо было бы видеть его среди вас. Чем

больше у императора совестливых, тем лучше. (Ферровию.) Послушай,

Ферровий.

Ферровий трясет головой и упорно смотрит в землю.

Сегодня на арене силы будут равны. Ты и твои товарищи получите оружие,

и на каждого христианина придется один гладиатор. Если ты останешься

жив, я благосклонно отнесусь к любой твоей просьбе и предоставлю тебе

место в гвардии преторианцев. Даже если ты попросишь не спрашивать тебя

о вере, я, вполне вероятно, не откажу тебе. Ферровий. Я не буду сражаться. Я умру. Лучше стоять в ряду архангелов, чем в

строю преторианцев. Кесарь. Не думаю, чтобы архангелы - кто бы они ни были - отказались

пополнить свои ряды преторианцами. Однако как тебе будет угодно. Идем,

посмотрим представление.

В то время как император со свитой поднимаются по

ступеням, в проходе появляются Секутор и Ретиарий,

возвращающиеся с арены. Секутор покрыт пылью и очень

сердит; Ретиарий ухмыляется.

Секутор. Ха! Император! Вот теперь увидим! Кесарь, скажи: честно со стороны

Ретиария вместо того, чтобы, как положено, накинуть на меня сеть,

возить ею по земле, пока я чуть не ослеп от пыли, а потом поймать меня?

Если бы весталки не подняли пальцы, я был бы уже мертв. Кесарь (останавливаясь на ступенях). В правилах это не запрещено. Секутор (с негодованием). Кесарь, это грязный трюк. Разве не так? Кесарь. Это пыльный трюк, дружок.

Подобострастный смех.

В следующий раз гляди в оба. Секутор. Это он пусть глядит в оба. В следующий раз я кину меч ему под ноги

и удушу его собственной его сетью прежде чем он вскочит. (Ретиарию.)

Так и знай. (Уходит, мрачный и разгневанный.) Кесарь (посмеивающемуся Ретиарию). Эти трюки неумны мой друг. Зрители любят

видеть мертвеца во всем его блеске и великолепии. Если ты вымажешь ему

лицо и перепортишь оружие, они выкажут свое неудовольствие тем, что не

дадут тебе его убить. А когда настанет твой черед, они это тебе

припомнят и опустят вниз большие пальцы. Ретиарий. Может, потому я и сделал так, кесарь. Секутор поспорил со мной на

десять сестерций, что победит меня. Если бы мне пришлось его убить, я

бы потерял эти деньги. Кесарь (умиленно смеясь). Ах вы, плутишки, нет конца вашим проделкам. Я всех

вас распущу и стану устраивать слоновьи бои. Слоны дерутся честно.

Поднимается к своей ложе и стучит в дверь. Дверь

открывает капитан; он вытягивается во фронт, пропуская

императора. В проходе появляется мальчик, вызывающий на

арену участников представления, за ним - три

униформиста; у первого в руках связка мечей у второго

несколько шлемов, у третьего - латы и другие детали

доспехов; они кидают все это в общую кучу.

Мальчик. С вашего позволения, кесарь, одиннадцатый номер программы!

Гладиаторы и христиане!

Ферровий вскакивает, готовый принять мученический венец.

Остальные христиане реагируют каждый по-своему: одни

радостно и бесстрашно, другие - сдержанно и горделиво,

третьи - беспомощно заливаясь слезами, четвертые

горячо обнимая друг друга.

Мальчик уходит.

Кесарь (оборачиваясь у дверей ложи). Час настал, Ферровий. Пойду в ложу,

посмотрю, как тебя убьют, раз ты пренебрег моими преторианцами. (Входит

в ложу.)

Капитан закрывает изнутри дверь ложи. Метеллий и

остальные члены свиты расходятся по своим местам.

Христиане во главе с Ферровием идут к проходу.

Лавиния (Ферровию). Прощай. Эдитор. Спокойненько! Вы, христиане, должны сражаться. Ну-ка. вооружайтесь! Ферровий (поднимая с земли меч). Я умру с мечом в руке, чтобы показать

людям, что я мог бы сражаться, будь на то воля божия; мог бы убить

того, кто убьет меня, если бы захотел. Эдитор. Надень доспехи. Ферровий. Никаких доспехов. Эдитор (грубо). Делай что велят! Надень доспехи! Ферровий (сжимая меч, с угрозой). Я сказал - никаких доспехов. Эдитор. А что отвечу я, когда меня спросят, почему я выставил голого

человека против своих людей в доспехах? Ферровий. Отвечай молитвой, брат, и не бойся земных властелинов. Эдитор. Пф-ф! Упрямый осел! (Кусает губы в нерешительности, не зная, как ему

быть.) Андрокл (Ферровию). Прощай, брат. встретимся когда-нибудь в райских кущах. Эдитор (Андроклу). Ты тоже идешь. Возьми там меч и надень доспехи, какие

подойдут тебе по росту. Андрокл. Право, не могу. Я не могу драться, никогда не мог, не могу

заставить себя так ненавидеть. Меня надо кинуть на съедение львам

вместе с этой леди. Эдитор. Тогда не путайся под ногами и придержи язык.

Андрокл послушно отходит в сторону.

Ну, все готовы?

С арены доносится звук трубы.

Ферровий (вздрогнув). Господь всемогущий, укрепи мои силы. Эдитор. Ага, испугался? Ферровий. Брат, для меня нет ужаснее звука. Когда я слышу зов трубы, или

дробь барабана, или лязг стали, или свист каменного ядра, вылетающего

из катапульты, то моим жилам пробегает огонь; я чувствую, как кровь

горячей волной заливает мне глаза, я должен нападать, я должен бить, я

должен побеждать; сам кесарь не будет в безопасности на своем

императорском троне, если этот дух овладеет мною. О братья, молитесь!

Увещевайте меня! Напомните мне, что стоит мне поднять меч, и я

обесчещен, а наш Спаситель снова распят на кресте. Андрокл. Ты думай о том, как больно ты можешь по ранить бедных гладиаторов. Ферровий. Когда убиваешь человека, ему не больно. Лавиния. Тебя не спасет ничто, кроме веры. Ферровий. Веры? Которой? Есть две веры. Наша вера и вера воина, вера в

битву, вера, для которой бог в мече. Что если эта вера окажется

сильней? Лавиния. Ты найдешь свою истинную веру в час испытан "я. Ферровий. Этого я и боюсь. Я знаю, что я воин. Как могу быть уверенным в

том, что я христианин? Андрокл. Брось меч, брат. Ферровий. Не в силах. Он льнет к моей ладони. Мне было бы легче отторгнуть

от себя женщину, которую я люблю. (Вздрогнув.) Кто произнес это

кощунство? Неужели я? Лавиния. Я не могу помочь тебе, друг. Не могу сказать. чтоб ты не сражался

за свою жизнь. Помимо воли мне хочется видеть, как ты мечом проложишь

себе путь та небеса. Ферровий. Ха! Андрокл. Но если ты собираешься отступиться от нашей веры, брат, почему бы

не сделать этого, никому не причиняя боли? Не бейся с ними. Воскури

фимиам. Ферровий. Воскурить фимиам! Никогда! Лавиния. В тебе говорит гордость, Ферровий. Только гордость. Ферровий. Только гордость! Что благороднее гордости! (Охваченный угрызениями

совести.) О, я погряз в грехе. Я горжусь своей гордостью. Лавиния. Говорят, мы, христиане, - самые большие гордецы; только слабые

смиренны. О, я еще хуже! Мне следовало бы напутствовать тебя на смерть,

а я искушаю тебя. Андрокл. Брат, пусть они воюют во гневе, мы мужественно примем свои муки. Ты

должен идти туда, как агнец на заклание. Ферровий. Да, да, ты прав. Но не как ягненок под нож мясника, а как мясник,

который подставляет горло (глядит на эдитора) глупому барану, которому

он может свернуть шею одним движением.

Прежде чем эдитор успевает ему ответить, в проход

вбегает мальчик. Из императорской ложи выходит капитан и

спускается по ступеням.

Мальчик. А ну, побыстрей на арену. Зрители ждут. Капитан. Император ждет. (Эдитору.) Ты что, заснул, приятель? Немедля

отправь своих людей. Эдитор. Слушаю, сэр. Это христиане волынят, они трусят. Ферровий (громовым голосом). Лгун! Эдитор (не обращая на него внимания). Шагом марш!

Гладиаторы, отобранные для сражения с христианами,

маршируют по проходу к арене.

Эй вы, там, идите за ними. Христиане, мужчины и женщины (прощаются друг с другом). Будь стоек духом,

брат. Прощай. Поддержи нашу веру, брат. Прощай. Да откроются перед

тобой врата рая, любимый. Прощай. Помни, мы молимся за тебя. Прощай.

Будь мужествен, брат. Прощай. Не забывай, Христова любовь и наша любовь

с тобой. Прощай. Ничто не может причинить тебе зла, брат. Прощай. Да

осенит тебя неземное блаженство, любимый. Прощай. Эдмтор (вне себя от нетерпения). Подтолкните их к дверям.

Оставшиеся гладиаторы и мальчик пытаются приблизиться к

христианам.

Ферровий (становясь перед ними). Коснитесь их, собаки, и мы умрем здесь и

лишим язычников зрелища, которого они ждут. (Христианам.) Братья,

великий миг настал. Этот проход - ваш путь на Голгофу. Всходите на нее

храбро, но кротко, и помните: ни слова упрека, ни одного удара,

никакого сопротивления. Идите. (Уходят по проходу. Он оборачивается к

Лавинии) Прощай! Лавиния. Ты забыл: я должна выйти, когда твое тело еще не охладеет. Ферровий. Верно. Не завидуй мне, что я раньше тебя вкушу райское блаженство.

(Уходит по проходу.) Эдитор (мальчику). Отвратительная у меня должность. Почему бы их всех не

бросать на съедение львам? Это не занятие для мужчины. (Угрюмо

бросается в кресло.)

Оставшиеся гладиаторы равнодушно возвращаются на свои

места. Мальчик пожимает плечами и опускается на корточки

у начала прохода, неподалеку от эдитора. Лавиния и

остальные христиане, охваченные горем, снова садятся на

ступени; одни беззвучно плачут, другие молятся, третьи

спокойно ждут уготованной им участи.

Андрокл присаживается у ног Лавинии. Капитан стоит на

лестнице и с любопытством наблюдает за ней.

Андрокл. Я рад, что мне не надо биться. Это было бы для меня самой тяжкой

мукой. Мне повезло. Лавиния (глядя на него с раскаянием). Андрокл, воскури фимиам, и тебя

простят. Дай мне умереть за нас обоих. У меня такое чувство, будто это

я убиваю тебя. Андрокл. Не думай обо мне, сестра. Думай о себе. Это укрепит твое сердце.

Капитан саркастически смеется.

Лавиния (вздрагивает; она совсем забыла о нем). Вы все еще здесь, красавчик

капитан? Вы пришли посмотреть, как я умру? Капитан (подходя ближе). Я нахожусь, Лавиния, при исполнении служебных

обязанностей. Лавиния. И в число ваших служебных обязанностей входит смеяться над нами? Капитан. Нет, Лавиния, это входит в число моих личных развлечений. Ваш друг

- шутник. Я засмеялся потому, что он сказал: думай о себе, это укрепит

твой дух. Я бы сказал: подумай о себе и воскури фимиам. Лавиния. Он не шутник, он прав. Вам бы следовало это знать, капитан, вы

встречались лицом к лицу со смертью. Капитан. Не с неминуемой смертью, Лавиния. Только со смертью в битве,

которая больше щадит людей, чем смерть в постели. А вас ждет неминуемая

смерть. У вас не осталось ничего, кроме веры в это наваждение

христианство. Неужели ваши христианские сказки правдивее, чем наши

сказки о Юпитере и Диане, в которые, признаюсь, я верю не больше, чем

император или любой другой образованный человек в Риме. Лавиния. Капитан, все это теперь для меня - пустой звук. Не в том дело, что

смерть ужасна, а в том, что она необычайно реальна, и когда она

вплотную приближается к тебе, все остальное, все фантазии - сказки, как

вы их называете, - кажутся сном рядом с этой единственной неумолимой

реальностью. Теперь я знаю, что умираю не за сны или сказки. Вы слышали

о том, что произошло, пока мы тут ожидали? Капитан. Я слышал, что один из ваших парней пустился наутек и угодил прямо в

пасть льва. Я очень смеялся. Мне и сейчас смешно. Лавиния. Значит, вы не поняли, что означает этот ужасный случай? Капитан. Он означает, что лев съел на завтрак трусливого пса. Лавиния. Он означает больше, капитан. Он означает, что человек не может

умереть за сказку или за сон. Никто из нас не верил так свято во все

сказки и сны, как бедный Спинто, но он не мог посмотреть в лицо великой

реальности. Пока я здесь сижу, смерть подходит все ближе и ближе. Моя

вера - или то, что он так бы назвал, - иссякает с каждой минутой,

реальность становится все более реальной, а сказки и сны тают и

превращаются в ничто. Капитан. Значит, вы умрете за "ничто". Лавиния. Да, в этом - самое чудо. Теперь, когда все сказки и сны ушли, я

уверена: я должна умереть за то, что гораздо больше всех снов и сказок. Капитан. За что же? Лавиния. Не знаю. Если бы это было настолько мало, что я знала бы, что это,

оно было бы слишком мало, чтобы за него умереть. Думаю, я умру за бога.

Только он для этого достаточно реален. Капитан. Что такое бог, Лавиния? Лавиния. Когда мы это узнаем, капитан, мы сами станем богами. Капитан. Лавиния, спуститесь на землю. Воскурите фимиам и выйдите за меня

замуж. Лавиния. Красавчик капитан, а вы бы взяли меня в жены, если бы я подняла

белый флаг в день битвы и воскурила фимиам? Говорят, сыновья похожи на

матерей. Вы бы хотели, чтобы ваш сын был трусом? Капитан (очень взволнованно). Клянусь Дианой, я бы задушил вас своими

руками, если бы вы сейчас отступили. Лавиния (опуская руку на голову Андрокла). Над всеми нами десница божия,

капитан. Капитан. Какая все это бессмыслица! И как чудовищно, что вы умрете за эту

бессмыслицу, а я буду беспомощно смотреть. на вашу смерть, когда все во

мне вопиет против нее. Умирайте, если не можете иначе, а мне остается

одно - перерезать глотку императору, а потом себе, когда я увижу вашу

кровь.

Император сердито распахивает дверь ложи и появляется на

пороге. Он в ярости. Эдитор, мальчик и гладиаторы

вскакивают с места.

Император. Христиане не желают драться, а твои подлые псы не решаются

первыми напасть на них. Это все из-за того мужлана с ужасными глазами.

Пошлите за плетьми.

Мальчик опрометью кидается выполнять приказ императора.

Если их и плеть не расшевелит, принесите раскаленное железо. Этот

человек стоит как гора.

Сердито уходит в ложу и со стуком захлопывает дверь.

Возвращается мальчик; с ним человек в чудовищной

этрусской маске с плетью в руке. Оба бегут по проходу к

арене.

Лавиния (поднимаясь). О, это низко! Неужели его не могут убить, не подвергая

унижению? Андрокл (поспешно поднимаясь и выбегая на свободное пространство между двумя

лестницами). Это ужасно. Теперь даже я готов биться. Я не могу видеть

плеть. Один-единственный раз в жизни я ударил человека за то, что он

хлестал плетью старую лошадь. Это было ужасно. Я повалил его и топтал

ногами. Ферровия нельзя ударить; я пойду на арену и убью палача!

Бросается к проходу. В этот момент с арены доносятся

громкие крики, затем неистовые рукоплескания. Гладиаторы

прислушиваются и вопросительно смотрят друг на друга.

Эднтор. Что там еще стряслось? Лавиния (капитану). Что случилось, как вы думаете? Капитан. Что может случиться... Вероятно, их убивают...

Андрокл с криками ужаса вбегает по проходу обратно,

закрыв глаза руками.

Лавиния. Андрокл! Андрокл! Что там? Андрокл. О, не спрашивай, не спрашивай меня. Это так страшно! О!..

(Скорчился возле нее и, рыдая, прячет лицо в складках ее плаща.) Мальчик (снова влетая с арены по проходу). Веревки и крючья! Веревки и

крючья! Эдитор. Есть из-за чего волноваться!

Взрыв рукоплесканий.

По проходу к арене торопливо проходят два раба в

этрусских масках с веревками и крючьями.

Один из рабов. Сколько убитых? Мальчик. Шестеро.

Раб свистит два раза, и еще четверо рабов пробегают по

арене с такими же приспособлениями.

И корзины. Принесите корзины.

Раб трижды свистит и выбегает по проходу следом за

товарищами.

Капитан. Для кого корзины? Мальчик. Для палача. Он разорван в клочья. Они все почти разорваны в клочья.

Лавиния закрывает лицо руками. Входят еще два раба в

масках с корзинами в руках и идут за первыми на арену;

мальчик, измученный, оборачивается к гладиаторам.

Мальчик. Ребята, он их чуть не всех перебил! Император (снова выскакивая из ложи, на этот раз в бурном восторге). Где он?

Великолепно! Он получит лавровый венок.

По проходу, бешено размахивая обагренным кровью мечом,

бежит Ферровий. Он в отчаянии. За ним следуют остальные

христиане и смотритель зверинца. Смотритель зверинца

подходит к гладиаторам. Те встревоженно вытаскивают

мечи.

Ферровий. Погиб. Погиб навеки. Предал Спасителя. Отрубите мне правую руку,

она ввергла меня в пучину греха. У вас есть мечи, братья, поразите

меня... Лавиния. Нет, нет. Что ты совершил, Ферровий? Ферровий. Я не знаю; кровь бросилась мне в голову, и кровь на моем мече. Что

это значит? Император (на площадке перед ложей, восторженно). Что это значит? Это

значит, что ты - самый великий человек Рима. Это значит, что на тебя

возложат лавровый венок из золота. Непревзойденный воин, я почти готов

уступить тебе трон. Ты побил все рекорды. Мое имя навсегда останется в

истории. Однажды при Домициане некий галл убил на арене троих и получил

свободу. Но чтобы один обнаженный человек убил шестерых вооруженных

бойцов, да еще храбрейших из храбрых, - такого не бывало! Если

христиане так умеют сражаться, я прекращу гонения на них. Я только

христиан буду брать в свою армию. (Гладиаторам.) Приказываю всем вам

стать христианами. Слышите? Ретиарий. Нам все едино, кесарь. Был бы я там со своей сетью, другую бы он

песенку запел. Капитан (внезапно хватает Лавинию за руку и тащит ее по ступеням к

императору). Кесарь, эта женщина - сестра Ферровия. Если ее бросят на

съедение львам, он расстроится. Он похудеет, потеряет форму... Император. На съедение львам? Глупости! (Лавинии.) Мадам, я счастлив с вами

познакомиться. Это для меня большая честь. Ваш брат - слава Рима. Лавиния. А мои друзья? Они должны умереть? Император. Умереть? Конечно нет. Никто не собирался причинить им ни

малейшего вреда. Леди и джентльмены, вы свободны. Прошу вас, мадам,

пройдите в зрительный зал, в первые ряды, и насладитесь зрелищем, в

которое ваш брат внес такой великолепный вклад. Капитан, сделайте

милость, проводите всех на места, резервированные для моих личных

друзей. Смотритель зверинца. Кесарь, мне нужен один христианин для льва. Народу

обещали его. Они разнесут весь цирк, если мы обманем их ожидания. Император. Верно, верно, нам нужен кто-нибудь для нового льва. Ферровий. Киньте льву меня. Пусть богоотступник погибнет. Император. Нет, нет, мой друг, ты разорвешь его на куски, а мы не можем себе

позволить бросаться львами, словно это простые рабы. Но нам

действительно кто-нибудь нужен. Получается крайне неловко. Смотритель зверинца. Почему бы не взять этого маленького грека; он не

христианин, он колдун. Император. Как раз то, что надо. Он вполне подойдет. Мальчик (выбегая из прохода). Двенадцатый номер программы. Христианин для

нового льва. Андрокл (поднимается, печально, но стараясь взять себя в руки). Что же, чему

быть, того не миновать. Лавиния. Я пойду вместо него, кесарь. Спросите капитана, он скажет вам, что

публике больше по вкусу, когда лев рвет на куски женщину. Он мне вчера

сам это сказал. Император. В ваших словах что-то есть, безусловно, что-то есть... если бы

только я был уверен, что ваш брат не расстроится. Андрокл. Нет, у меня не будет тогда ни одной счастливой минуты. Клянусь

верой христианина и честью портного, я принимаю выпавший мне жребий.

Если появится моя жена, передайте ей от меня привет, пусть она будет

счастлива со своим следующим мужем, беднягой. Кесарь, возвращайтесь в

ложу и смотрите, как умирает портной. Дорогу двенадцатому номеру.

(Четко печатая шаг, уходит по проходу.)

Зрители, сидящие в огромном амфитеатре, видят, что

император снова входит в ложу и садится на место, в то

время как из прохода на арену - отчаянно испуганный, но

все еще с достойным жалости рвением, печатая шаг,

выходит Андрокл и оказывается в центре тысяч жадно

устремленных на него глаз. Слева от него львиная клетка

с тяжелой подъемной решеткой. Император подает сигнал.

Звучит гонг. При этом звуке Андрокл вздрагивает всем

телом, падает на колени и начинает молиться. Решетка с

лязгом поднимается. Лев одним прыжком выскакивает на

арену. Носится по ней кругами, радуясь свободе. Видит

Андрокла. Останавливается; тело его поднимается на

напряженных лапах; втягивает носом воздух, как пойнтер,

держа горизонтально хвост, и издает леденящий душу рык.

Андрокл приникает к земле и закрывает лицо руками. Лев

весь подбирается для прыжка и, предвкушая удовольствие,

восторженно бьет хвостом по пыльной земле. Андрокл

вскидывает руки, взывая к небесам. Увидев лицо Андрокла,

лев вдруг застывает. Затем медленно приближается к нему,

нюхает, выгибает спину, урчит, как автомобиль, наконец,

трется об Андрокла, опрокидывая его. Андрокл,

приподнявшись на локтях, боязливо смотрит на льва. Лев

делает, хромая, несколько шагов на трех лапах, протянув

вперед четвертую, точно она поранена. На лице Андрокла

вспыхивает воспоминание. Он машет рукой, изображая,

будто вытаскивает из нее занозу и ему больно. Лев

несколько раз кивает головой. Андрокл протягивает льву

руки, тот подает ему обе лапы, и Андрокл восторженно

пожимает их. Они заключают друг друга в пылкие объятия

и, наконец, принимаются вальсировать под аккомпанемент

оглушительных рукоплесканий; делают несколько кругов по

арене, затем по проходу и исчезают. Император изумленно

глядит на них затаив дыхание, затем выбегает из ложи и в

сильнейшем волнении спускается по лестнице.

Император. Друзья, произошло невероятное, удивительное событие. Я больше не

сомневаюсь в истинности христианства.

Христиане радостно окружают его.

Этот христианский колдун...

С воплем бросается бежать при виде Андрокла и льва,

которые, вальсируя, приближаются к нему по проходу.

Несется во всю прыть по лестнице и, вскочив в ложу,

захлопывает дверь. Христиане и гладиаторы дружно

спасаются бегством: гладиаторы мчатся на арену,

христиане разбегаются по всем направлениям. Все исчезают

со сказочной быстротой.

Андрокл (наивно). Интересно, почему они все от нас убежали?

Лев попеременно зевает, мурлычет и рычит, что вместе

отдаленно напоминает смех.

Император (стоя на стуле внутри ложи и глядя через перегородку). Колдун,

приказываю тебе немедленно умертвить этого льва. Он виновен в

государственной измене. Твое поведение весьма небла...

Лев бросается вверх по ступеням.

На помощь! (Исчезает.)

Лев становится на задние лапы, заглядывает за

перегородку и рычит. Император стрелой вылетает из

дверей и несется к Андроклу; лев - по пятам за ним.

Андрокл. Не надо убегать, сэр, он не сможет удержаться и прыгнет, если вы

будете бежать. (Хватает императора и заслоняет его собой от льва; тот

немедленно останавливается.) Не бойтесь его. Император. Я его не боюсь.

Лев приседает на задние лапы и рычит.

(Вцепляется в Андрокла.) Стой между нами. Андрокл. Никогда не бойтесь животных, ваша милость, в том-то и секрет. Он

будет кротким, как ягненок, когда поймет, что вы ему друг. Стойте

спокойно и улыбайтесь, пусть он вас как следует обнюхает, это его

успокоит. Понимаете, он сам вас боится и должен как следует вас

осмотреть, прежде чем довериться вам. (Льву.) Полно, Томми,

разговаривай с императором вежливо, с нашим великим, добрым

императором, который прикажет отрубить нам головы, если мы не станем

вести себя очень-преочень уважительно.

Лев издает ужасающий рык. Император бросается, как

безумный, вверх по лестнице, пересекает площадку и бежит

вниз с другой стороны; лев преследует его. Андрокл

кидается вслед за львом, настигает его, когда тот

спускается по ступеням, и, прыгнув ему на спину,

старается затормозить его бег, волоча по земле ноги.

Однако лев успевает схватить зубами развевающийся конец

императорской мантии.

Андрокл. Фу, нехороший, гадкий Томми! Гоняться за императором! Отпустите

мантию, сэр, немедленно; как вы себя ведете?!

Лев рычит и дергает мантию.

Не тащите к себе мантию, ваша милость. Он просто играет. Я на тебя

правда рассержусь, Томми, если ты не отпустишь.

Лев снова рычит.

Я скажу вам, в чем дело, ваша милость: он думает, что мы с вами не в

дружбе. Император (пытаясь расстегнуть брошь). Не в дружбе! Проклятый негодяй!

Лев рычит.

Не пускай его. Черт подери эту брошь! Никак не отцепить. Андрокл. Нельзя, чтобы он довел себя до бешенства, мы не можем этого

допустить. Надо показать ему, что вы мой близкий друг... если вы

снизойдете до этого. (Хватает руку императора и горячо пожимает ее.)

Погляди, Томми, славный император - самый лучший друг, который есть у

Энди-Рэнди на всем белом свете; он любит его как брата. Император. Ах ты, мерзкая скотина, грязный пес в портновском обличье, я велю

сжечь тебя живьем за то, что ты осмелился коснуться священной особы

императора!

Лев рычит.

Андрокл. О, не надо так говорить, сэр. Он понимает каждое ваше слово; все

животные понимают... по тону.

Лев рычит и бьет хвостом.

Я думаю, он собирается прыгнуть на вашу милость. Может быть, вы все же

попробуете сказать мне что-нибудь ласковое.

Лев рычит.

Император (как безумный, пожимая руку Андрокла). Мой дражайший мистер

Андрокл, мой любезнейший друг, мой вновь обретенный брат! Приди в мои

объятия! (Обнимает Андрокла.) О, что за чудовищный запах чеснока!

Лев отпускает мантию и валится на спину, кокетливо

сцепив передние лапы над мордой.

Андрокл. Ну вот, видите, ваша милость, теперь с ним даже малый ребенок может

поиграть. Поглядите! (Почесывает льву живот. Лев в восторге катается т

земле.) Подойдите, погладьте его. Император. Я должен превозмочь этот недостойный кесаря страх. Только не

отходи от него. (Похлопывает льва по груди.) Андрокл. О, сэр, мало кто отважился бы на это. Император. Да, это требует некоторого мужества. Давай позовем придворных,

попугаем их. На него можно положиться, как ты думаешь? Андрокл. Теперь вполне, сэр. Император (величественно). Эй вы, там!.. Все, кто меня слышит, возвращайтесь

без страха. Кесарь приручил льва.

Все убежавшие осторожно крадутся обратно. Смотритель

зверинца появляется в проходе вместе со служителями,

вооруженными железными палками и трезубцами.

Император. Уберите это прочь. Я укротил зверя. (Ставит ногу на льва.) Ферровий (робко подходя к императору и с благоговейным страхом глядя на

льва). Как странно, что я, кому не страшен ни один человек, страшусь

льва. Капитан. Каждый человек чего-нибудь страшится, Ферровий. Император. А как теперь насчет преторианской гвардии? Ферровий. В юности я поклонялся Марсу, богу войны. Я отвернулся от него,

чтобы служить христианскому богу, но сегодня христианский бог покинул

меня; Марс оказался сильнее и вернул себе то, что ему причиталось.

Время христианского бога еще не пришло. Оно придет, когда и Марс, и я

превратимся в прах. Я же должен служить тем богам, которые есть, а не

тому, который будет. Я согласен вступить в преторианскую гвардию,

кесарь. Император. Умные слова приятно слышать. Все рассудительные люди согласны в

том, что равно неразумно быть слепо приверженным старому и очертя

голову кидаться на новое; надо использовать наивыгоднейшим образом

заветы и того и другого. Капитан. А что вы, Лавиния, скажете на это? Вы будете благоразумны? Лавиния (на лестнице). Нет, я буду бороться за приход бога, которого еще

нет. Капитан. Вы разрешите мне время от времени вас навещать и вести с вами

споры? Лавиния. Да, красавчик капитан.

Он целует ей руку.

Император. Друзья мои, хотя я, как вы видите, и не боюсь этого льва, его

присутствие держит нас в напряжении, ведь никто не может с уверенностью

сказать, что ему вздумается сделать в следующую минуту. Смотритель зверинца. Кесарь, отдайте колдуна-грека нам в зверинец. У него

есть подход к диким зверям. Андрокл (в расстроенных чувствах). Только если они не в клетках. Их нельзя

держать в клетках. Их надо всех выпустить на волю. Император. Я отдаю этого человека в рабы первому, кто дотронется до него.

Смотритель зверинца и гладиаторы кидаются к Андроклу.

Лев вскакивает и смотрит на них. Они отбегают назад.

Император. Ты видишь, Андрокл, как мы, римляне, великодушны. Мы отпускаем

тебя с миром. Андрокл. Благодарю, ваша милость. Благодарю вас всех, леди и джентльмены.

Томми, Томми. Пока мы вместе, тебе не грозит клетка, а мне - рабство.

Уходит вместе со львом, все пятятся от них в стороны,

оставляя широкий проход.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В этой пьесе я показал один из случаев преследования ранних христиан не как конфликт между истинной теологической доктриной и ложной, а как пример того, чем по своей сути являются такие преследования: попыткой пресечь пропаганду учения, угрожающего установленному "законному" порядку вещей, операцией, подготовленной и проверенной во имя бога и справедливости политиканами, которые являются типичными соглашателями-собственниками. Все те, в ком горит свет, кто своим внутренним взором провидит в будущем лучший мир, чей дух стремится к более возвышенной и полной жизни для всех, а не для себя за счет других, естественно, внушают страх, а потому и ненависть соглашателям-собственникам, у которых всегда есть наготове против них два верных оружия. Первое - это остракизм, травля, гонения, порожденные тем стадным инстинктом, который заставляет людей с отвращением и ненавистью смотреть на любой отход от общепринятых норм и путем самым жестоких наказаний и самой дикой клеветы принуждать всех, кто отклоняется с проторенного пути, не только вести себя так же, как все остальные, т и во всеуслышание заявлять об этом; надо лишь спровоцировать толпу на эти гонения, организовать ее и вооружить. Второе - повести стадо на войну. Захлестнутые волной собственной воинственности, слепые и глухие ко всему, кроме собственного страха, они немедленно и неминуемо забывают обо всем, даже о завоеванных тяжким трудом и столь дорогих для них гражданских свободах, даже о своих личных интересах.

Нет никаких оснований полагать, что в гонениях на христиан в Риме было заложено нечто большее. Римский император и личный состав его приближенных смотрели на вероотступников почти так же, как министр внутренних дел современной нам Великобритании смотрит на выходцев из мелкой буржуазии, которых какой-нибудь благочестивый полисмен обвиняет в приверженности к Дурному Тону, обозначаемому у нас термином "богохульство". Дурной Тон в данном случае является нарушением Хорошего Тона, другими словами, фарисейства. Министр внутренних дел и судьи, ведущие процесс, обычно куда больше скептики и богохулы, чем бедняги, сидящие на скамье подсудимых, и тот напускной ужас, с которым они слушают собственные мысли, откровенно высказанные вслух, мерзок всем, кто знает им истинную цену и кто сохранил хоть искру настоящего религиозного чувства. Однако правящие классы одобряют и санкционируют такие провесы, - разумеется, если закон против богохульства не затрагивает их самих, поскольку это позволяет им выдавать свои привилегии за непреложные заповеди религии.

Поэтому мои мученики - это мученики всех времен, мои гонители - это гонители всех времен. Мой император, который неспособен понять, что жизнь обыкновенных людей имеет свою ценность, и развлекается, столь же бездумно милуя, сколь и убивая, - чудовище, но мы можем превратить в такое чудовище любого не слишком глупого и не слишком умного джентльмена, если сделаем из него кумира. Мы до сих пор так легко поддаемся обману и поклоняемся кумирам, что один из столпов нонконформистской церкви в Лондоне осудил эту пьесу на том основании, что император, подвергающий христиан гонениям, славный малый, а гонимые им христиане смешны. Из чего я делаю вывод, что кафедра популярного проповедника может быть не менее губительна для души человека нежели императорский трон.

Все мои христиане (не статисты), как заметит читатель, черпают свой религиозный экстаз из различных источников и считают его единой религией лишь потому, что их объединяет общий протест против официальной религии и, следовательно, ждет общая судьба. Андрокл - натуралист-гуманист взгляды которого равно удивляют всех остальных. Лавиния, умная и бесстрашная вольнодумна, шокирует последователя святого Павла Ферровия, человека сравнительно недалекого и терзаемого муками совести. Спинто, распутник и пьяница, являет собой типичного христианина того периода, если верить святому Августину, который, по-видимому, на каком-то из этапов своего жизненного пути пришел к заключению, что большинство христиан, как мы теперь говорим, "темные личности". Без сомнения, он в какой-то степени прав: я уже неоднократно указывал, что всякое революционное движение привлекает к себе не только тех, кто слишком хорош для общепринятых установлений, но и тех, кто для них недостаточно хорош.

Однако сейчас самой интересной чертой пьесы является злободневность, привнесенная настоящей войной. У нас был мир, когда, избрав в глашатаи Ферровия, я указал дорогу честным людям, которые, услышав зов трубы, обнаруживают, что они не могут идти по стопам Христа. За много лет до того в "Ученике дьявола" я затронул эту тему еще более определенно и показал священника, который навсегда сбросил с себя черную рясу, когда увидел на поле брани, что он прирожденный воитель. За последнее время многие англиканские священнослужители оказались в положении Ферровия и Энтони Андерсона. Они обнаружили, что ненавидят не только наших врагов, но и всех тех, кто не разделяет их ненависти, что им хочется сражаться самим и заставлять сражаться других. Они превратили церкви в приемные пункты для новобранцев, а ризницы - в мастерские по изготовлению боеприпасов. Но им и в голову не приходит снять черные рясы и честно сказать: "Я постиг в час испытания, что нагорная проповедь - ерунда и что я не христианин. Я прошу прощения за ту непатриотическую ересь, которую я проповедовал все эти годы. Будьте добры, дайте мне револьвер и назначение в полк, где капеллан должен быть служителем бога Марса, моего бога". Ничуть не бывало. Они прилипли к своим приходам и служат Марсу во имя Христа на позор всему религиозному человечеству. Когда архиепископ Йорка поступил как джентльмен и ректор Итона произнес истинно христианскую проповедь, а подонки осыпали их бранью, эти служители Марса подстрекали подонков. Они не привели тому хоть каких-либо объяснений или оправданий. Они просто дали волю своим страстям, точно так же, как они всегда давали волю своим классовым предрассудкам и блюли свои коммерческие интересы, ни на минуту не задумываясь, по-христиански это или нет. Они не протестовали даже тогда, когда общество, называющее себя "Антигерманская Лига" (очевидно, не заметив, что его уже опередили Британская империя. Французская республика и королевства Италии, Японии и Сербии), добилось закрытия церкви на Форест-Хилл, где богу молились на немецком языке. Можно было бы предположить, что это нелепое надругательство над нормами приличия, принятыми среди всех верующих, вызовет протест даже у наименее богобоязненных из членов епископата. Но нет: по-видимому, епископам казалось столь же естественным разгромить церковь, раз бог допустил, чтобы в ней говорили по-немецки, как ограбить булочную, на вывеске которой значится немецкое имя. Фактически их приговор был таков: "Так богу и надо, раз он создал немцев". Это было бы невозможно, если бы рядом с церковью, столь могущественной, как англиканская, в стране существовал хоть проблеск католицизма, противостояние по "племенной" религии. Но, так как этого нет, случай такой произошел, и, насколько мне известно, единственные, кто пришел в ужас, - это атеисты.

Итак, мы видим, что даже среди людей, для которых религия является профессией, большинство столь же ревностно поклоняется Марсу, как и их прихожане. Обыкновенный священнослужитель - это чиновник, который зарабатывает себе на хлеб тем, что крестит младенцев, сочетает узами брака взрослых, совершает богослужение и делает то, что в его силах (если ему велит это его совесть), руководя, как заведено воскресной школой, посещая больных и бедных и организуя благотворительные мероприятия в приходе, для чего вовсе не обязательно быть христианином, разве что на словах. Истинно религиозный священник, являющийся исключением из общего правила, может быть последователем святого Павла, "душеспасителем" - евангелистом: в этом случае образованные из его прихожан относятся к нему с неприязнью и говорят, что ему следовало бы перейти к методистам. Он может быть художником, выражающим религиозное чувство без посредства интеллектуальных дефиниций через музыку, поэзию, церковное облачение и архитектуру и вызывающим религиозный экстаз при помощи таких "физических" средств, как посты и всенощные бденья; в этом случае его отвергают как "ритуалиста". Он может быть унитарно м-деистом, как Вольтер или Том Пейн, или более современной разновидностью англиканского теософа, для которого святой дух - это бергсоновский "жизненный порыв", а святой отец и святой сын - выражение того факта, что мы - многосторонни, а наши функции множественны, что все мы - сыновья и реальные или потенциальные отцы в одном и том же лице; в этом случае более правоверные последователи "душеспасительства"-евангелизма полагают, что он ничем не лучше атеиста. Все эти индивидуумы вызывают определенную, не всегда доброжелательную, реакцию. Они могут пользоваться большой популярностью у своей паствы, но обыкновенный средний англичанин смотрит на них как на чудаков, заслуживающих только насмешки. Церковь, как и общество, органом которого она является, держится в равновесии и устойчивости огромной массой филистеров, для которых теология как доктрина - нечто далекое и смутное, хотя и достойное самой высокой похвалы, и, вне сомнения, представляющее собой большую ценность, наравне с греческой трагедией, или классической музыкой, или высшей математикой; все они очень рады, когда церковная служба оканчивается и можно идти домой к ленчу или обеду, ибо у них нет никаких собственных религиозных убеждений -да в практической жизни они и не нужны, - и они равно готовы закидать камнями бедного атеиста за то. что он не считает святого Иакова безгрешным и отправить в тюрьму любого из членов секты "Особенных" за то, что он смотрит на святого Иакова чересчур серьезно.

Короче говоря, христианского мученика бросали на съедение львам не потому, что он был христианин, а потому, что он был чудак, другими словами, не такой, как все. И толпы людей, не менее цивилизованных и симпатичных, чем мы, собирались, чтобы посмотреть, как лев его съест, точно так же, как мы толпимся в зоопарке перед клетками львов во время кормежки. Не потому, что им было дело до Дианы или Христа и они могли бы мало-мальски разумно и правильно объяснить, в чем их разногласия, а просто потому, что хотели быть свидетелями любопытного и волнующего зрелища. Возможно, мой уважаемый читатель, вы сами бегали смотреть на пожар, и, если бы сейчас к вам домой зашли и сказали, что на вашей улице лев гоняется за человеком, вы бы тут же кинулись к окну. И если бы кто-нибудь заметил, что вы так же жестоки, как те, кто выпустил на человека льва, вы бы воспылали справедливым негодованием. Теперь, когда нам не показывают больше, как вешают людей, мы собираемся у ворот тюрьмы, чтобы увидеть, как поднимут черный флаг. Таков наш более скучный вариант развлечений в добром старом римском духе. И если правительство решит бросать на съедение львам всех тех, кто придерживается непопулярных и эксцентрических взглядов, избрав для этого Альберт-холл или Эрлскорт, можете не сомневаться, что там не будет ни одного свободного места. Но вряд ли кто из зрителей сможет хотя бы в общих чертах объяснить, в чем заключаются взгляды тех, кто отдан на съедение. И не такое уже бывало! Спору нет, если произойдет подобное возрождение старых обычаев, мучеников станут набирать не в еретических религиозных сектах: это будут противники вивисекции, сторонники взгляда, что земля плоская, скептики, подсмеивающиеся над науками, или неверные, отказывающиеся преклонять колени перед процессией врачей. Но зубы львов будут так же остры, как у тех римских львов, и зрители будут так же наслаждаться зрелищем, как римские зрители.

Не так давно в берлинских газетах писали, что во время первого представления "Андрокла" в Берлине кронпринц поднялся и ушел из театра, не в силах выслушать (так я надеюсь) то четкое и беспристрастное описание самодержавного империализма, которое римский капитан давал своим пленникам-христианам. Ни один английский империалист здесь, в Лондоне, не оказался достаточно умен и честен, чтобы сделать то же. Если сообщение газет соответствует истине, я подтверждаю логический вывод кронпринца и радуюсь, что меня так хорошо поняли. Но я могу заверить его, что, когда я писал "Андрокла", империя, служившая мне образцом, была, как он теперь убеждается на горьком опыте, куда ближе ко мне, чем Германия.
Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке RoyalLib.ru

Написать рецензию к книге

Все книги автора

Эта же книга в других форматах
1   2   3   4

Похожие:

Бернард Шоу Андрокл и лев iconБернард Шоу Ученик дьявола Бернард Шоу Ученик дьявола действие первое
В дверь стучат, но не настолько громко, чтобы разбудить спящих. Потом еще раз, погромче, и миссис Даджен слегка шевелится во сне....
Бернард Шоу Андрокл и лев iconБернард Шоу Пигмалион (пер. Н. Рахмановой)
Как мы увидим дальше, «Пигмалион» нуждается не в предисловии, а в продолжении, которым я и снабдил пьесу в должном месте
Бернард Шоу Андрокл и лев iconБернард Шоу Цезарь и Клеопатра
Слушайте меня вы, женщины, облекающиеся в соблазнительные одежды, вы, скрывающие мысли свои от мужчин, дабы они верили, что вы считаете...
Бернард Шоу Андрокл и лев iconБернард Шоу Цезарь и Клеопатра
Слушайте меня вы, женщины, облекающиеся в соблазнительные одежды, вы, скрывающие мысли свои от мужчин, дабы они верили, что вы считаете...
Бернард Шоу Андрокл и лев iconБернард Шоу Первая пьеса Фанни
В котором часу начинается спектакль? В половине девятого? Лакей. В девять, сэр. Сэвоярд. Прекрасно. Будьте добры, позвоните в гостиницу...
Бернард Шоу Андрокл и лев iconБернард Шоу Человек и сверхчеловек
Посему Вы не можете сослаться на незнание силы, пущенной Вами в ход. Вы желали, чтобы я эпатировал буржуа, и недовольного мною буржуа...
Бернард Шоу Андрокл и лев iconДжон Сеймор Введение в нейролингвистическое программирование. Новейшая...
Разумные люди приспосабливаются к окружающему миру. Неразумные люди приспосабливают мир к себе. Вот почему прогресс определяется...
Бернард Шоу Андрокл и лев iconДжон Сеймор Введение в нейролингвистическое программирование. Новейшая...
Разумные люди приспосабливаются к окружающему миру. Неразумные люди приспосабливают мир к себе. Вот почему прогресс определяется...
Бернард Шоу Андрокл и лев iconБольшой прайс на экскурсии и туристический сервис для путешествий из Паттайи
Тиффани-шоу – это оригинальное шоу-кабаре трансвеститов в Паттайе. Оно зародилось в канун Нового 1974 года как театр одного актера...
Бернард Шоу Андрокл и лев iconБернард Шоу Аннаянска, сумасбродная великая княжна
Джонсон и создали "номер" для мюзик-холла "Колизей". Нет, мы не смотрели на театр-варьете сверху вниз и не считали его лилипутом...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница