П. Д. Успенский Tertium Organum


НазваниеП. Д. Успенский Tertium Organum
страница3/26
Дата публикации09.03.2013
Размер4.05 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

ГЛАВА I


Что мы знаем и чего не знаем? Наши данные и наши искомые. Неизвестные, принимаемые за известные. Материя и движение. К чему приходит позитивная философия? Тождество неизвестных: х = у, у = х. Что мы действительно знаем? Существование сознания в нас и мира вне нас. Дуализм или монизм? Субъектив­ное и объективное познание. Где лежат причины ощу­щений? Система Канта. Время и пространство. Кант и «эфир». Замечание Маха. С чем в действительности оперирует физик?

Научись отличать истинное от ложного...

«Голос Безмолвия» Е. П. Б.

Самое трудное: знать, что мы знаем, и чего не знаем.

Поэтому, желая что бы то ни было знать, мы должны прежде всего установить, что мы прини­маем как данное и что считаем требующим опреде­ления и доказательства; то есть установить, что мы уже знаем — и что желаем знать.

По отношению к нашему познанию мира и себя мы находились бы в идеальных условиях, если бы мы могли не принимать как данное ничего и счи­тать все требующим определения и доказатель­ства; или, иначе говоря, лучше всего было бы предположить, что мы ничего не знаем, —и идти от этого.

Но, к сожалению, создать такие условия невоз­можно. Что-нибудь должно быть положено в осно­ву, что-нибудь должно быть признано известным. Иначе нам все время придется определять одно не­известное посредством другого.

С другой стороны, мы должны опасаться при­нять как известные, как данные вещи в сущности совершенно неизвестные, только предполагаемые, искомые. Мы должны опасаться попасть в такое положение, в каком находится позитивная филосо­фия, в основу которой долгое время клалось при­знание существования материи (материализм), а теперь кладется признание существования силы или движения (энергетизм), хотя в действительнос­ти материя и движение всегда были неизвестными, иксом и игреком, и определялись одно посредством другого.

Всякому совершенно ясно, что нельзя искомое принимать за данное, и нельзя одно неизвестное определять посредством другого неизвестного. В ре­зультате не получается ничего кроме тождества не­известных х = у, у = х.

Именно это тождество неизвестных и есть ко­нечный вывод, к которому приходит позитивная философия.

^ Материя — это есть то, в чем происходят из­менения, называемые движением, х == у; а движе­ние — это есть те изменения, которые происхо­дят в материи, у = х.

Что же мы знаем?

Мы знаем, что на первой же ступени самосозна­ния человеку бросаются в глаза два очевидных факта.

^ Существование мира, в котором он живет. — и существование сознания в нем самом.

Ни того, ни другого человек ни доказать, ни оп­ровергнуть не может, но и то, и другое для него факт, действительность.

Можно задумываться о взаимоотношении этих двух фактов. Можно стараться свести их к одно­му — то есть рассматривать сознание как часть или функцию мира — и мир как часть или фун­кцию сознания. Но это уже будет отвлечение от фактов, и все такие соображения для обыкновен­ного, не мудрствующего, взгляда на мир и на себя не будут иметь характера очевидности. На­оборот, единственным очевидным фактом остает­ся противоположение я и не-я, — сознания и мира.

В дальнейшем мы будем возвращаться к этому основному положению. Но пока у нас нет никаких оснований возражать против очевидного факта су­ществования нас самих, то есть нашего сознания, — и мира, в котором мы живем. Это мы и должны принять как данное.

Но зато это единственное, что мы имеем право принять как данное. Все остальное требует доказа­тельства своего существования и определения на основании имеющихся у нас двух данных.

Пространство с его протяженностью; время с идеей прежде, теперь и после; количество, масса, вещественность; число, равенство, неравенство; тож­дество и противоречие; причина и следствие; эфир, атомы, электроны, энергия, жизнь, смерть... — все, что кладется в основу обычного знания, — это все неизвестные.

Из двух основных данных — существование со­знания в нас и мира вне нас — непосредственно вытекает совершенно ясное для нашего обычного сознания разделение всего, что мы знаем, на субъективное и объективное.

Именно — все то, что мы принимаем как свой­ства мира, мы называем объективным; а все то, что мы принимаем как свойства нашего сознания, мы называем субъективным.

Мир субъективного мы познаем непосредствен­но; он в нас; он и мы — это одно.

Мир объективного мы представляем себе суще­ствующим как бы вне нас, помимо нас. Он и мы — это разное. Нам кажется, что если мы закрываем глаза, то мир объективного продолжает существо­вать таким же, каким мы его сейчас видели, и что если погаснет наше сознание, исчезнет наше «я», то мир будет существовать по-прежнему, как суще­ствовал тогда, когда нас не было.

Точнее всего определяет наше отношение к объективному миру то, что мы познаем его во вре­мени и в пространстве, — и иначе, вне этих усло­вий, ни познать, ни представить себе не можем. Обыкновенно мы говорим, что объективный мир состоит из вещей и явлений, то есть перемен в со­стоянии вещей. Явление существует для нас во вре­мени, вещь в пространстве.

Путем рассуждения мы можем установить, что в действительности мы знаем только свои собственные ощущения, представления и понятия — и мир объек­тивного познаем, проектируя вне себя причины сво­их ощущений, которые мы у них предполагаем.

Затем мы находим, что наше познание как субъективного, так и объективного мира может быть истинным и ложным, правильным и непра­вильным.

Критерием для определения правильности или неправильности нашего познания субъективного мира служит форма отношений одного ощущения к другим и сила самого ощущения. Иначе говоря, правильность одного ощущения проверяется срав­нением его с другим, в котором мы более уверены, или интенсивностью данного ощущения.

Критерием для определения правильности или неправильности нашего познания объективного мира служит то же самое. Нам кажется, что мы определяем вещи и явления объективного мира пу­тем сравнения между собою; и мы думаем, что на­ходим законы их существования помимо нас и на­шего познания их. Но это иллюзия. О вещах от­дельно от нас мы ничего не знаем. И никаких дру­гих средств для проверки правильности нашего познания объективного мира кроме ощущений у нас нет.

Вопрос о нашем отношении к истинным причи­нам наших ощущений с глубокой древности состав­лял главный предмет философских исканий. Люди всегда должны были иметь какое-нибудь решение этого вопроса, какой-нибудь ответ на него. И эти ответы колебались между двумя полюсами, от пол­ного отрицания самих причин и утверждения, что причины ощущений лежат в нас самих, а не в чем-либо внешнем, до признания того, что мы эти при­чины знаем, что они заключаются в явлениях внешнего мира, что эти явления и составляют при­чину ощущений; а причина наблюдаемых явлений заключается в движении «атомов» и в колебаниях «эфира». И что мы не можем наблюдать этих дви­жений и колебаний только потому, что у нас нет достаточно сильных аппаратов, и когда такие аппа­раты будут, то мы увидим движение атомов так же, как теперь видим в сильные телескопы звезды, самое существование которых раньше не предпола­галось.

Для нашего современного познания центральное положение в этой проблеме о причинах ощущений заняла система Канта, не разделяющего ни того, ни другого из крайних взглядов и занимающего между ними среднее место. Именно Кант установил, что наши ощущения должны иметь причины во внеш­нем мире, но что этих причин мы чувственным путем, то есть таким образом, каким познаем яв­ления, познать не можем и никогда не познаем.

Кант установил, что все, что мы познаем чув­ственным путем, мы познаем во времени и в про­странстве, что вне времени и пространства мы ни­чего чувственным путем познать не можем, что вре­мя и пространство есть необходимые условия чув­ственного восприятия (то есть восприятия при помощи органов чувств). И главное, он установил, что протяженность в пространстве и бытие во вре­мени не есть свойства вещей, принадлежащие им, а только свойства нашего чувственного восприятия, что в действительности, вне нашего чувственного познания их, вещи существуют вне времени и про­странства, но что мы никогда не можем ощутить их вне времени и пространства и что, воспринимая вещи и явления чувствами, мы этим самым налага­ем на них условия времени и пространства, как принадлежащую нам форму представления.

Таким образом, пространство и время, определя­ющие все то, что мы познаем чувственным путем, сами по себе только формы нашего восприятия, категории нашего рассудка, призма, через которую мы смотрим на мир, — или, иначе говоря, про­странство и время не представляют собой свойств мира, а только свойства нашего познания мира при помощи органов чувств. Следовательно, мир, пока мы не познаем его, не имеет протяжения в про­странстве и бытия во времени. Эти свойства, кото­рые мы придаем ему.

Представления пространства и времени возника­ют в нашем уме при соприкосновении его с вне­шним миром, через посредство органов чувств, а не существуют во внешнем мире помимо нашего со­прикосновения с ним.

Пространство и время — это категории рассуд­ка, то есть свойства, приписываемые нами внешне­му миру. Это только вехи, знаки, поставленные нами самими, так как без них мы не можем представить себе внешнего мира. Это графики, в кото­рых мы рисуем себе мир. Проектируя вне себя причины наших ощущений, мы мысленно (и только | мысленно) конструируем эти причины в пространстве — и представляем себе непрерывную действи­тельность в виде ряда следующих один за другим временных моментов. Нам это необходимо, потому что, не имея известного протяжения в простран­стве, не занимая известной части пространства и не существуя известное время, вещь для нас совсем не существует. То есть вещь без идеи пространства, не вложенная в пространство, не взятая в категории пространства, ничем не будет отличаться от другой вещи, будет занимать одно с ней место, будет сли­ваться с ней; а без идеи времени, то есть не вло­женное во время, не взятое в том или другом поло­жении с точки зрения прежде, теперь и после, все будет для нас происходить как бы сразу, смешиваясь одно с другим, и наш слабый интеллект не бу­дет в состоянии разбираться в бесконечном разнооб­разии одного момента.

Поэтому наше сознание выделяет из хаоса впечатлений отдельные группы, и мы строим в про­странстве и во времени представления о предметах, соответствующих этим группам впечатлений. Нам необходимо как-нибудь разделять вещи, и мы разделяем их по категориям пространства и времени.

Но мы должны помнить, что эти разделения существуют только в нас, в нашем познании вещей, а не в самих вещах, что настоящего отношения вещей друг к другу мы не знаем и настоящих вещей не знаем, знаем только фантомы, призраки вещей — и не знаем, какие отношения существуют между ве­щами в действительности. В то же время мы совер­шенно определенно знаем, что наше разделение вещей по времени и пространству совершенно не соответствует разделению вещей в себе, независимо от нашего восприятия их, — и совершенно определен­но знаем, что если между вещами в себе существует какое-нибудь разделение, то это ни в каком случае не есть разделение по времени и пространству, по­тому что последнее есть свойство не вещей, а наше­го познания вещей при помощи органов чувств. И мы не знаем, можно ли даже заметить те разделе­ния, которые видим мы, то есть по пространству и времени, смотря не человеческими глазами, не с человеческой точки зрения. То есть мы не знаем, не представлял ли бы собою наш мир для иначе устроенного организма совершенно другого вида.

Мы не можем образно представлять себе вещи не в категориях пространства и времени, но мыс­лим мы их постоянно вне времени и пространства.

Когда мы говорим этот стол, мы представляем себе стол во времени и в пространстве. Но когда мы говорим предмет, сделанный из дерева, не подразу­мевая определенного предмета, а говоря вообще, то это относится ко всем предметам из дерева во всем мире, во все века. Человек с воображением может сказать, что мы говорим о каком-то большом пред­мете из дерева, который состоит из всех когда-либо существовавших деревянных предметов, пред­ставляющих собою как бы его атомы.

Мы не особенно ясно отдаем себе в этом отчет, но вообще во времени и в пространстве мы мыслим только представлениями, — понятиями мы мыс­лим уже вне времени и пространства.

Кант называл свои взгляды трансценденталь­ным или критическим идеализмом, отличая его от догматического идеализма, представителем которо­го был Беркли.

Догматический идеализм утверждает, что весь мир, все вещи, то есть истинные причины ощуще­ний, не существуют иначе, как в нашем знании, — что они существуют постольку, поскольку мы их знаем. Весь представляемый нами мир есть только отражение нас самих.

Кантовский идеализм признает существование мира причин вне нас, но утверждает, что мы не можем познать этого мира путем чувственного вос­приятия — и что все, что мы вообще видим, есть наше собственное создание, «продукт познающего

субъекта».

Таким образом, по Канту, все, что мы находим в предметах, вкладывается в них нами самими. Каков мир независимо от нас, мы не знаем. При этом наше представление о вещах не имеет ничего общего с вещами, как они есть помимо нас, сами в себе. И главное наше незнание вещей в себе проистекает совсем не от недостаточного знания, а оттого, что мы совсем не можем познать мир правильно путем чувственного восприятия. То есть неправильно говорить, что теперь мы знаем еще мало, потом будем знать больше и наконец дойдем до правильного понимания мира. Неправильно потому, что наше опытное знание не есть смутное представление реального мира. Оно есть очень яркое представление совершенно нереального мира, возникающего кругом нас в момент нашего соприкосновения с миром истинных причин, до которого мы не можем добраться, потому что заблуди­лись в нереальном «материальном» мире. — Та­ким образом, расширение объективных знаний нисколько не приближает нас к познанию вещей в себе или истинных причин.

В «Критике чистого разума» Кант говорит:

Представляемое нами в пространстве не есть вещь сама в себе — и не есть форма вещей, принадлежащая им самим в себе. Предметы сами по себе нам неизвестны, и так называемые внешние предметы суть не более как представления нашего чувственного восприятия, их форма есть пространство, — истинное же соотношение, то есть вещь сама в себе нам неизве­стна и не может быть познана, тем более, что в опыте никогда не возникает о ней и вопроса.

Представляемые нами вещи не существуют сами по себе в том виде, в каком мы их представляем, и их соотношения вовсе не таковы, как они являются нам. И если бы мы уничтожили субъективное свойство чувств, то все признаки, все отношения предметов в пространстве и во времени, самое пространство и вре­мя тоже уничтожились бы.

Нам остается совершенно неизвестным, что делает­ся с предметами самими в себе независимо от нашего чувственного восприятия. Мы знаем только тот спо­соб, каким мы воспринимаем их. Самое ясное позна­ние явлений (чувственным восприятием) никогда не познакомит нас с вещами в себе.

Думать, что наше чувственное восприятие дает нам смутное представление вещей, что в этом представлении мы выражаем предметы сами в себе и толь­ко смешиваем при этом признаки и частные представления, которых ясно определить не можем, — значит обезображивать понятия о чувственном восприятии и явлениях, которые при таком взгляде ста­новятся совершенно бесплодными.

Различие ясного и неясного представления имеет только логическое значение и не касается самого содержания.

Положения Канта остались до настоящего време­ни почти в таком же виде, в каком их оставил Кант. Несмотря на обилие новых философских сис­тем, появлявшихся в течение XIX столетия, и не­смотря на обилие философов, специально занимав­шихся комментированием и толкованием сочине­ний Канта, — главные положения Канта остались совершенно неразработанными.

Между тем Кант, в сущности, только поставил вопрос, бросил миру проблему, требующую разре­шения, и пути к ее разрешению не указал.

Это обыкновенно упускают из виду, говоря о Канте. Кант указал на загадку, но разрешения ее не дал.

И до сих пор мы повторяем положения Канта, считаем их неизбежными, но, в сущности, очень плохо представляем себе, что они значат. И они не связаны с другими областями нашего знания. Вся наша позитивная наука — физика (с химией) и биология — построена на гипотезах, противореча­щих положениям Канта.

И мы не знаем, каким образом мы сами налага­ем на мир свойства пространства, то есть протяжен­ность, не знаем, каким образом мир — земля, море, деревья, люди — может не обладать этой протя­женностью.

Мы не знаем, каким образом можем мы видеть и измерять эту протяженность, если ее нет, — и что представляет собой мир, если он не обладает протя­женностью.

И существует ли мир на самом деле? Или, как логический вывод из идей Канта, мы должны при­знать идею Беркли и отрицать самое существование мира, кроме как в нашем воображении?

Позитивная философия очень странно относится ко взглядам Канта. Она и принимает их, и не при­нимает. Именно принимает и считает верными по отношению к непосредственному опыту органов чувств, по отношению к тому, что мы видим, слы­шим, осязаем и пр. То есть позитивная философия признает субъективность наших восприятий и при­знает, что все, что мы воспринимаем в предметах, вкладывается в них нами самими. Но это только по отношению к непосредственному опыту органов чувств.

Что касается «научного опыта», пользующегося точными аппаратами и вычислениями, то позитив­ная философия, по-видимому, считает по отноше­нию к нему взгляд Канта неверным и полагает, что «научный опыт» знакомит нас с самой сущно­стью вещей, с истинными причинами наших ощу­щений — или если не знакомит сейчас, то прибли­жает к этому и может познакомить впоследствии.

Такая двойственность в основных идеях позна­ния делает то, что, например, физики, признавая субъективность красочных впечатлений, в которых мы воспринимаем мир глазом, чувственно, в то же время считает реально существующими колебания эфира и вычисляют число колебаний в секунду, соответствующее тому или другому цвету. Факт эфирных колебаний, определенного числа колеба­ний в секунду для каждого цвета, кажется им уста­новленным совершенно независимо от чувственного восприятия красок, при помощи глаза, зрительных нервов и пр.

Следовательно, зеленый цвет, как он восприни­мается глазом, признается субъективным, то есть продуктом познающего субъекта. Но тот же зеле­ный цвет, исследуемый физиком, вычисляющим число эфирных колебаний, соответствующих зеле­ному цвету, считает реальным и объективно суще­ствующим. Физик уверен, что именно известное число колебаний эфира производит субъективное ощущение зеленого цвета. И он совершенно не хочет знать, что единственная реальность во всем этом по­строении — это субъективное ощущение зеленого цвета и что определение зеленого цвета как колеба­ний эфира — это есть не что иное, как решение уравнения с двумя неизвестными: цвет и зеленый, при помощи введения двух новых неизвестных: эфи­ра и колебаний. Таким способом, конечно, очень легко решить всякое уравнение. Но этот способ мож­но назвать только подстановкой неизвестных.

Тем не менее в противоположность Канту «пози­тивисты» уверены, что «более ясное познание явле­ний знакомит их с вещами в себе». Они полагают, что, рассматривая физические явления как движе­ния эфира и вычисляя эти движения, они знакомят­ся с самой сущностью явлений. То есть они верят как раз в то, возможность чего отрицал Кант — по­стижение истинной сущности вещей путем изучения явлений.

При этом многие физики не считают даже нуж­ным знать Канта и сами не могли бы точно опреде­лить, в каком отношении они к нему стоят.

Между тем Канта можно не знать, но обойти его нельзя. Каждое описание физического явления, каждым своим словом, так или иначе относится к проблеме, поставленной Кантом, стоит к ней в том или другом отношении.

Для того чтобы принять теорию эфирных коле­баний, нужно признать пространство и время существующими вне нас, признать их реальными свой­ствами мира, а не только свойствами нашего чувственного познания; признать, что пространство и время не нами налагаются на мир, а воспринима­ются нами извне, как нечто присущее миру.

Вообще положение «науки» в этом вопросе о гра­ницах субъективно налагаемого или объективно познаваемого более чем шатко, и для того, чтобы делать свои заключения, «наука» должна очень много чисто гипотетических предположений прини­мать как известные, как несомненные данные, не требующие доказательств.

Обыкновенно это упускается из виду, и опреде­ление физических явлений как волнообразных колебаний эфира настолько вошло в обиход наше­го знания, что мы считаем это почти фактом и за­бываем, что это все сплошь гипотеза. Мы так привыкли к «эфиру» и к его «колебаниям» или «вибрациям», что не можем обойтись без них и забываем даже посмотреть, в каком отношении стоит эта гипотеза к другим, между прочим к проблеме пространства и времени, поставленной Кантом. Мы просто «не думаем» о том, что одно исключает другое и что две эти гипотезы, то есть гипотеза «эфира» и гипотеза Канта, вместе невоз­можны.

Кроме того, физики забывают одну очень инте­ресную вещь, высказанную Махом в его книге «Анализ ощущений и отношение физического к психическому» (с. 54).

Исследуя чисто физические процессы, — говорит Max, — мы пользуемся обыкновенно столь абстрак­тными понятиями, что обыкновенно лишь мельком думаем или даже вовсе не думаем о тех ощущени­ях, которые лежат в основе этих понятий... В осно­ве всех чисто физических определений лежит почти необозримый ряд чувственных ощущений, в особен­ности если принять еще во внимание выверку аппа­ратов, что должно предшествовать самим определе­ниям. С физиком, незнакомым с психологией своих операций, легко может случиться, что он, не видя, по пословице, за деревьями леса, не заметит ощу­щений как основы своих понятий... Психологичес­кий анализ учит нас, что удивительного здесь ниче­го нет, так как физик всегда оперирует ощущения­ми.

Мах указывает здесь на очень важную вещь. Физики не считают себя обязанными знать психо­логию и не считают необходимым считаться с ней в своих заключениях.

Когда же они знают психологию и считаются с ней, то у них получается самая фантастическая раздвоенность мнений ортодоксально верующего человека, старающегося примирить догматы веры с доказательствами рассудка и принужденного одно­временно верить и в сотворение мира в семь дней семь тысяч лет тому назад —ив геологические периоды, продолжавшиеся сотни тысяч лет, при­чем, конечно, роль сотворения мира играет атомис­тическая теория и эфир с его волнообразными ко­лебаниями или электроны и энергетическая тео­рия.

Или бывает еще хуже, что физик в глубине души знает, где правда, — знает, чего стоят в дей­ствительности все атомистические и энергетические теории, но он боится повиснуть в воздухе, остаться с одним отрицанием. У него нет стройной системы взамен той, ложность которой он уже знает. Он бо­ится сделать прыжок в пустоту. И, не имея доста­точно смелости открыто признать, что он уже ни во что не верит, он носит на себе все материалис­тические теории как официальный мундир только потому, что с этим мундиром связаны права и пре­имущества, как внешние, так и внутренние, состо­ящие из известной уверенности в себе и в окружа­ющих, отказаться от которых у него нет сил и ре­шимости. «Неверующий материалист» — это тра­гическая фигура нашей современности, подобная «атеисту» или «неверующему священнику» времен Вольтера.

Из этого же страха пустоты вытекают все дуали­стические теории, признающие «дух» и «материю» разными началами, одновременно существующими и не зависящими одно от другого.

Вообще, для постороннего наблюдателя совре­менное состояние нашей «науки» представляло бы большой психологический интерес. Во всех облас­тях научного знания набирается множество фактов, нарушающих стройность систем. И системы могут существовать только благодаря героическим усили­ям ученых, старающихся закрывать глаза на целые длинные ряды новых фактов, грозящих затопить все неудержимым потоком. Хотя в действительности если собрать эти факты, то их в каждой области окажется, вероятно, больше, чем фактов, на основа­нии которых утверждаются научные системы. И систематизирование того, чего мы не знаем, может дать нам больше для правильного познания мира и себя, чем систематизирование того, что мы, по мне­нию «точной науки», знаем.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Похожие:

П. Д. Успенский Tertium Organum iconП. Д. Успенский tertium organum
Что мы действительно знаем? – Существование сознания в нас и мира вне нас. – Дуализм или монизм? – Субъективное и объективное познание....
П. Д. Успенский Tertium Organum iconБ. Успенский проблема универсалии в языкознании
См в этой связи: Б. А. Успенский, Структурная типология языков, М., 1965, стр. 61
П. Д. Успенский Tertium Organum iconСчитается, что открытие Богом зданных пещер произошло в 1392 году,...
Псково-Печерский Свято-Успенский монастырь, объявлен 1473 год. Именно в это время была освящена Успенская церковь, которую выкопал...
П. Д. Успенский Tertium Organum iconДекабрь 2012- экскурсии
Трассовая экскурсия, в Старой Ладоге: Крепость, музей в Воротной башне, краеведческая экспозиция, археологическая выставка, дом купца...
П. Д. Успенский Tertium Organum iconЛев Успенский. Слово о словах
Собираться рассеянным народам в общежития, созидать грады, строить храмы и корабли, ополчаться против неприятеля и другие нужные,...
П. Д. Успенский Tertium Organum iconЭдуард Николаевич Успенский Крокодил Гена и его друзья Серия: Крокодил...
«Общее собрание героев повестей, рассказов, стихотворений и пьес в десяти томах. Том 4-й»: Торгово-издательское товарищество «Комета»;...
П. Д. Успенский Tertium Organum iconАндрей Геннадьевич Лазарчук ef249c20-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7...
АндрейГеннадьевичЛазарчукef249c20-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7МихаилГлебовичУспенскийef2472dd-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7Посмотри...
П. Д. Успенский Tertium Organum iconТест 1 «В языке есть… слова. В языке есть… грамматика. Это те способы,...
«В языке есть… слова. В языке есть… грамматика. Это – те способы, которыми язык пользуется, чтобы строить предложения». 
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница