Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция


Скачать 11.53 Mb.
НазваниеПрофессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция
страница6/75
Дата публикации05.03.2013
Размер11.53 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   75
С подобным аргументом нельзя обойтись подлинно диалектическим образом, поскольку с первого же слова он превращается в гипотезу. А гипотеза, конечно же, может стать более вероятной оттого, что продержалась три тысячи лет, однако только на этом основании она еще не может стать вечной истиной, которая может быть решающей для вечного блаженства человека. В самом деле, разве магометанство не существует уже тысячу двести лет? Надежность восемнадцати столетий, тот факт, что христианство наполняет собой все жизненные отношения, что оно изменило мир и все тому подобные аргументы, вся эта надежность — не более чем иллюзия, внутри которой попадает в ловушку решающий и выбирающий субъект, иллюзия, посредством которой он вступает себе на погибель в череду скобок. Применительно к вечной истине, которая, как полагают, имеет решающее значение для нашего вечного блаженства, восемнадцать столетий имеют не более доказательной силы, чем один-единственный день. Напротив, восемнадцать столетий и все, все, что может быть сказано, изложено и повторено в связи с этим, несут в себе мощный подрывной заряд, который только сбивает нас с пути истинного. Каждый человек по природе своей предназначен к тому, чтобы быть мыслителем (вся честь и слава тут принадлежат Богу, создавшему человека по своему образу и подобию!). И не вина Бога в том, что привычка, и рутина, и недостаток

звОб этом см. «Философские крохи». (Примеч. Кьеркегора.)


63

страсти, и тщеславие, и болтовня с соседями напропалую постепенно развращают большинство людей, так что они становятся бездумными и потому строят свое вечное блаженство на том, и на другом, и на третьем, вовсе не замечая простого секрета: все их разговоры о собственном вечном блаженстве — не более чем аффектация, поскольку они лишены страсти, а значит, с таким же успехом могут пытаться обосновать это вечное блаженство с помощью шатких аргументов.

Стало быть, этот аргумент может использоваться лишь риторически36. Истинное красноречие сейчас редкость; истинное красноречие призадумалось бы, прежде чем использовать его, — может, потому-то этот аргумент так часто слышишь. То есть в лучшем случае этот аргумент и не предполагается развертывать диалектически (только жалкие любители начинают таким образом, позднее непременно хватаясь за риторику); он нужен только для того, чтобы произвести впечатление. Говорящий изолирует наблюдающего или сомневающегося субъекта от всех прочих и противопоставляет бедного грешника бесчисленным поколениям и миллионам миллионов людей. Затем он заявляет: «И ты будешь настолько дерзок, чтобы отрицать истину? Неужто же, неужто ты осмелишься вообразить, будто обладаешь истиной, тогда как на протяжении восемнадцати веков бесчисленные поколения и миллионы миллионов людей продолжали жить в заблуждении? Неужто ты осмелишься, ты, жалкий, одинокий человечишко, неужто ты осмелишься пожелать, чтобы все эти миллионы миллионов, чтобы все человечество было обречено на погибель? Смотри, они восстают из своих могил. Смотри, они как бы проходят парадом мимо нас, те поколения и поколения верующих, что находили себе успокоение в истинах христианства, и их взгляды молча осуждают тебя, дерзкого мятежника, вплоть до момента, когда разделение Судного дня навсегда лишит тебя возможности их видеть, ибо ты будешь сочтен недостойным и навсегда погружен во мрак, отлучен от вечного блаженства?» И все же за всем этим нагромождением миллионов и миллионов трусливый оратор временами сам вздрагивает, используя подобный аргумент, поскольку смутно подозревает, что во всем его подходе уже заключено некое противоречие.

Однако он не наносит грешнику никакого ущерба. Подобный риторический душ с высоты восемнадцати столетий — процедура весьма

36Возможно, здесь даже более уместен юмористический поворот: скажем, когда Жан Поль говорит, что будь все доказательства истинности христианства забыты или опровергнуты, всегда останется по крайней мере одно: то, что ему удалось просуществовать восемнадцать столетий. (Примеч. Кьеркегора.)


64

тонизирующая. Оратор приносит пользу, хотя и не совсем так, как ему самому кажется; он полезен уже тем, что выделяет одного субъекта и противопоставляет его всем остальным людям,—увы, мы можем по- истине назвать это делом весьма полезным, поскольку немногие из нас способны проделать это самостоятельно; между тем способность поставить себя в такое положение есть абсолютное условие для вхождения в христианство. Восемнадцать веков поистине должны наводить страх. В качестве аргумента «за» их значимость равна нулю для индивидуального субъекта в момент решения, однако в качестве устрашающего «против» ничего лучше не придумаешь. Вопрос только в том, сумеет ли риторик действительно поместить грешника под такой душ; по правде говоря, он не слишком справедлив к бедняге, поскольку грешник никоим образом не утверждал и не отрицал истину христианского учения, —- он просто обдумывал собственное свое отношение к нему. Подобно тому как исландец из сказки сказал королю: «Это уж слишком, ваша честь», грешник мог бы сказать: «Это уж слишком, ваше преподобие; что мне за польза от этих миллионов миллионов? Человек от этого только еще больше запутывается и перестает различать, где право, где лево». Как было отмечено выше, именно христианство придает огромное значение индивидуальному субъекту; оно хочет иметь дело с ним, с ним одним,— то есть с каждым из нас по отдельности. И использовать восемнадцать столетий, чтобы побудить индивида примкнуть к христианству, или же достаточно напугать его, чтобы он искал в христианстве свое прибежище, значит употреблять эти восемнадцать столетий совсем уж не по-христиански; да и индивид все равно таким способом в христианство не войдет. Когда же он входит в христианство, он делает это независимо от того, выступают все эти восемнадцать веков за него или против него.

То, что я пытаюсь передать здесь, было неоднократно подчеркнуто в «Философских крохах»: прямого и непосредственного перехода к христианству не существует, а потому все те, кто подобным способом пытается риторически подтолкнуть человека, чтобы помочь ему приблизиться к христианству, или же задают ему хорошую трепку, чтобы тот из страха начал искать убежище в христианстве, — все они обманщики; о нет, они просто не ведают, что творят.


65

Глава вторая ^ СПЕКУЛЯТИВНАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Спекулятивная точка зрения постигает христианство как историческое явление; тогда и вопрос о его истинности преобразуется в задачу до такой степени наполнить его мышлением, чтобы в конечном счете само христианство оказалось всего лишь вечной рациональной мыслью.

Замечательное преимущество спекулятивной точки зрения состоит в том, что она не нуждается в предварительных основаниях. Она начинает с небытия, не принимает ничего как данность, она не принимается за дело «bittweise»37. Так что здесь мы можем быть уверены в том, что избежим необходимости вводить предпосылки, с которыми мы сталкивались прежде.

Тем не менее одно положение все же принимается: само христианство дано нам. Увы, увы, увы, спекулятивная мысль тут слишком вежлива и предупредительна. Странными путями движется мир! Прежде было бы совершенно гибельным признаться, что ты христианин; теперь же опасно сомневаться, что ты им являешься, —в особенности если это не означает, что ты собираешься яростно сражаться за упразднение христианства (вот это действительно было бы чем-то примечательным!). О нет, если некто заявит прямо и ясно, что он заботится лишь о самом себе и ему не совсем с руки называть себя христианином, никто не станет преследовать или казнить такого человека. Люди просто посмотрят на него с раздражением и скажут про себя: «Как же все-таки скучно: этот господин поднимает такой шум из-за пустяка; ну почему он не может вести себя, как все мы, а мы ведь все — христиане. Он совсем как этот Ф. Ф., который отказывается носить шляпу подобно всем нормальным людям, — ему непременно нужно демонстрировать свою непохожесть». Если же этот человек женат, его супруга скажет ему: «Дорогой муженек, где ты только откопал такую идею? Что это значит —ты не христианин? Разве в географических книжках не сказано, что основной религией в Дании является лютеранство? Ты ведь не еврей, не мусульманин? Тогда кем еще ты можешь быть? Уже тысяча лет, как с язычеством покончено; поэтому я уверена, что ты не язычник. Разве ты не ходишь к себе в

37«bittweise» (нем.) — букв.: «умоляя», «обращаясь с просьбой»; здесь: «требуя [предпосылок, исходных положений]».


66

контору, как и положено хорошему чиновнику; разве ты не добрый подданный в христианском государстве, в лютеранской стране? Ну конечно же ты христианин». Видите, все мы стали настолько объективными, что даже жена служивого чиновника рассуждает, исходя из целого, исходя из идеи государства, общества, из соображений географической научности применительно к отдельному индивиду. Из всего этого автоматически следует, что отдельный индивид тоже христианин, имеет веру и все тому подобное,— а потому поднимать такой шум по этому поводу попросту легкомысленно или даже эгоистично. Поскольку всегда неприятно признаваться в том, что у тебя отсутствует нечто, чем наделены все прочие самым естественным образом, нечто, приобретающее хоть какую-то значимость только в минуты, когда некто оказывается настолько глупым, чтобы выдать свою ущербность,—неудивительно, что никто в этом не признается. Когда мы имеем дело с чем-то, требующим специального умения, нам легче признаться в нехватке навыков. Однако чем незначительнее предмет, — а он кажется незначительным, потому что все вокруг им обладают,— тем большую неловкость влечет за собой подобное признание. И тут мы действительно сталкиваемся с современным понятием, тотчас же прилагаемым к беспокойству о том, христиане мы или нет: такое беспокойство вызывает неловкость. Ergo, все мы — христиане, и это данность.

Но, возможно, спекулятивная мысль продолжит рассуждение следующим образом: «Все это —обычные, тривиальные наблюдения, до которых охочи семинаристы и философы-популяризаторы; спекулятивное мышление не имеет к этому никакого отношения». О, сколь ужасно оказаться отлученным от высшей мудрости спекулятивного мышления! И все же мне кажется немного странным, что вокруг того или иного спекулятивного мышления ведется столько разговоров,— как будто само оно превратилось в некоего человека или же человек стал вдруг спекулятивным мышлением. Спекулятивное мышление способно на все, оно во всем сомневается, ну и все тому подобные утверждения. С другой стороны, сам спекулятивный мыслитель стал слишком объективным, чтобы рассуждать о самом себе. Потому-то он и не говорит, что сам во всем сомневается, — о нет, это спекулятивное мышление сомневается, а сам он утверждает это о спекулятивном мышлении, — и дальше этого он не идет, даже в частных своих делах. Но разве всем нам не стоит согласиться, что мы прежде всего люди! Хорошо известно утверждение Сократа: если мы допускаем игру на флейте, нам следует допустить также и существование флейтиста;


67

соответственно, если мы допускаем спекулятивное мышление, нам следует допустить и существование спекулятивного мыслителя или даже нескольких спекулятивных мыслителей. «А потому, драгоценный мой человек, достопочтенный спекулятивный мыслитель, к вам лично я рискну сейчас обратиться с субъективным посланием: Дорогой друг! Как вы лично рассматриваете христианство — иначе говоря, сами-то вы христианин или нет? Вопрос состоит не в том, удалось ли вам продвинуться дальше христианства, но в том, христианин ли вы,— разве что способность продвинуться дальше внутри отношения, которое спекулятивный мыслитель выстраивает с христианством, означает умение перестать быть тем, кем ты был прежде,—что было бы равносильно истинному подвигу а 1а Мюнхгаузен — подвигу, который может быть и посилен для самого спекулятивного мышления, ибо его поразительная сила остается для меня непостижимой, но который определенно невозможен для спекулятивного мыслителя qua человека.

Стало быть, спекулятивный мыслитель (если, конечно, он не так объективен, как супруга того чиновника) собирается рассмотреть христианство. Для него неважно, примет ли кто-либо такую точку зрения; подобные заботы —удел семинаристов и обычных мирян, —ну и, конечно, настоящих христиан, которым отнюдь не все равно, являются ли они христианами. Он рассматривает христианство с тем, чтобы наполнить его своим спекулятивным мышлением, своим истинно спекулятивным мышлением. Но что, если все это предприятие — не более чем химера, что если это вообще невозможно осуществить; что если христианство — это поистине субъективность, углубление внутрь себя самого? Иначе говоря, что, если существует лишь два рода людей, которым известно нечто о нем: первые — это те, кто страстно, бесконечно заинтересован в собственном вечном блаженстве и верит, что это блаженство можно построить лишь на отношении веры, вторые же — те, кто с прямо противоположной страстью (однако же это неизменно страсть) отвергают возможность этого вечного блаженства? Короче: что если тут возможны либо счастливые, либо несчастные любовники? И как следствие: что если объективное безразличие вообще неспособно познать что бы то ни было? Подобное познается подобным, и старую поговорку quicquid cognoscitur per modum cognoscentis cognoscitur38 следует дополнить в том смысле, что существует и некий

38«quicquid cognoscitur per modum cognoscentis cognoscitur» (лат.) «все, что познается, познается в соответствии с модусом познающего».


68

модус, в соответствии с которым познающий не познает ровным счетом ничего, или же его знание есть всего лишь заблуждение. Что же касается утверждения, согласно которому важно, чтобы познающий пребывал в определенном состоянии, отсюда следует, что, когда он не находится в этом состоянии, он вообще ничего не познает. Разумеется, он всегда может попытаться обмануть нас, притворившись, будто пребывает в этом состоянии, хотя это и не так, однако на наше счастье он тут с самого начала объявляет, что вовсе не пребывает в этом состоянии, —а значит, он вообще никого не обманывает. Если христианство по самой своей сути является чем-то объективным, оно требует и от наблюдателя быть объективным. Однако если христианство — это сама субъективность как таковая, для наблюдателя было бы ошибкой оставаться объективным. Для всякого знания, где предметом выступает внутренняя сущность самого субъективного индивида, верно, что сам познающий должен пребывать в этом состоянии. Однако лучшим выражением для крайнего усилия субъективности выступает бесконечно страстная заинтересованность в собственном вечном блаженстве. Даже применительно к земной эротической любви верно утверждение, что сам исследователь должен пребывать во внутреннем напряжении эротической любви. Правда, здесь заинтересованность не столь велика, поскольку всякая эротическая любовь коренится в иллюзии, — именно поэтому тут неизменно наличествует и нечто вроде объективной стороны, иначе говоря, тут все еще возможно рассуждать о некотором опыте как бы заемно, опосредованно. Если же, однако, эротическая любовь пронизана отношением к Богу, всякая несовершенная иллюзия, остаток и видимость объективности, постепенно исчезает, так что в конце концов оказывается: тот, кто не пребывает в этом состоянии, ничего не может понять, несмотря на все свое исследование. Будучи наделен бесконечно страстной заинтересованностью в собственном вечном блаженстве, субъективный индивид неизбежно достигает крайнего предела своих усилий; он оказывается в той крайней точке, где не просто более не существует никакого объекта (сказать так значит дать крайне несовершенное и недиалектичное определение), но где сам Господь негативно присутствует внутри этой субъективности, а взятое вместе со всей этой заинтересованностью такое положение уже и составляет определенную форму этого вечного блаженства.

Спекулятивный мыслитель рассматривает христианство как исторический феномен. Но что если христианство вовсе не является таковым. Я уже слышу, как некто восклицает: «Что за тупость, что за


69

бессмысленная погоня за оригинальностью — заявлять подобные вещи, особенно в наше время, когда спекулятивное мышление наконец-то признало необходимость исторического элемента». Да уж, что только не способно постигнуть спекулятивное мышление! Если бы спекулятивный мыслитель сказал, что он наконец-то постиг внутреннюю необходимость исторических явлений, я непременно попросил бы его посвятить минутку изучению тех сомнений, которые были во всей простоте изложены в «Интерлюдии» между четвертой и пятой главами «Философских крох». Пока что сделаем небольшую отсылку к этому разделу. Я всегда готов сделать его основанием для дальнейшего диалектического развития этих идей при условии, что мне когда-либо доведется иметь дело с самим спекулятивным мыслителем — то бишь с человеком, — поскольку я попросту не решаюсь иметь дело со спекулятивным мышлением как таковым. А уж что касается беспримерной погони за оригинальностью! Давайте воспользуемся аналогией. Возьмем для примера некую супружескую пару. Понятно, что их брак оставляет определенный след в окружающем мире; он представляет собой некий феномен внутри наличного существования (в меньшем масштабе это похоже на след, который христианство со всемирно-исторической точки зрения оставило на всей нашей жизни). Однако супружеская любовь этих людей еще не составляет исторического явления; сами по себе наличные явления незначительны, они обретают значимость для супругов только благодаря их любви, — это значит, что, стоит посмотреть на них иначе (то есть объективно) — и все явления становятся обманчивыми. Точно так же обстоит дело и с христианством. Разве оно так уж оригинально? По сравнению с гегелевской идеей о том, что внешнее является внутренним, а внутреннее — внешним, оно, конечно же, весьма оригинально. Однако оно стало бы куда более оригинальным, если бы в наши дни Гегелева аксиома была не просто предметом всеобщего восхищения, но и имела бы внутреннюю силу задним числом исторически снять различие между видимой и невидимой церковью. Церковь невидимая — вовсе не историческое явление; она вовсе не наблюдаема объективно, поскольку существует лишь внутри субъективности. Увы, моя собственная оригинальность представляется весьма ограниченной. Несмотря на то что меня обвиняют в погоне за ней (чего сам я не сознаю), я выскажу здесь всего лишь то, что знает любой школьник, — пусть даже тот и не смог бы выговорить это с достаточной ясностью; я выскажу всего лишь то, что по сути объединяет школьника с любым из великих спекулятивных мыслителей, — разве что школьник еще слишком незрел, чтобы осо


70

знать это, а спекулятивный мыслитель — чересчур перезрел для этой задачи.

Невозможно отрицать, что спекулятивная точка зрения объективна. Напротив, для того чтобы подчеркнуть это еще больше, я повторю свою попытку противопоставить ей субъективного индивида, который страстно, бесконечно озабочен вопросом о собственном вечном блаженстве. Здесь тут же станет очевидно, что спекулятивная точка зрения объективна, коль скоро в сравнении с ней субъективный индивид тотчас же становится комичным. Он комичен отнюдь не потому, что бесконечно заинтересован (напротив, комичен всякий, кто не является бесконечно, страстно заинтересованным, — и все же пытается убедить других людей, будто его интересует собственное вечное блаженство). О нет, комическое коренится здесь в неверном отношении к объективному.

Если спекулятивный мыслитель одновременно является верующим (а такая претензия довольно часто высказывается), он должен был бы уже давно заметить, что спекулятивное мышление никогда не может обрести для него ту же значимость, что и вера. Будучи верующим, он как раз бесконечно заинтересован в собственном вечном блаженстве, причем вера надежно убеждает его в этом (N.B.: разумеется, мы говорим здесь о той убежденности, которую может иметь именно верующий, иначе говоря, не уверенность раз и навсегда, но уверенность, которая обретается с бесконечной, личной, страстной заинтересованностью, с ежедневным обретением заново надежного39 духа веры), и он отнюдь не пытается строить вечное блаженство на своем спекулятивном рассуждении. Вместо этого он подходит к спекулятивному мышлению с подозрением, боясь, как бы то не выманило его хитростью из надежной убежденности веры (которая, разумеется, в каждое мгновение содержит в себе бесконечную диалектику неуверенности) в безразличное объективное знание. Примерно так, с диалектической точки зрения, и обстоит дело. А потому, если он говорит, что строит свое вечное блаженство на спекулятивном рассуждении, он самым комичным образом противоречит себе, поскольку спекулятивное мышление, во всей своей объективности, абсолютно равнодушно к его, или моему, или вашему вечному блаженству, так как это самое вечное блаженство укоренено исключительно в неуклонном уменьшении самооценки субъективного индивида, достижимого лишь крайне напряжен

ие тексте Кьеркегора стоит слово «visse», то есть «определенный», «верный»; отсылка к Псалмам (51.12). Перевод этого слова в датской Библии того времени — «stadig» («постоянный», «устойчивый»). В русском переводе—«свободный».


71

ным усилием. Более того, он попросту лжет, когда притворяется верующим.

Или же спекулятивный мыслитель не является верующим. Тот, кто рассуждает, разумеется, вовсе не комичен, поскольку он и не задается вопросом о собственном вечном блаженстве. Комическое появляется лишь тогда, когда страстный, бесконечно заинтересованный субъективный индивид вдруг решает поставить свое блаженство в отношение со спекулятивным рассуждением. Однако спекулятивный мыслитель вовсе не поднимает проблему, которую мы здесь обсуждаем, поскольку, будучи спекулятивным мыслителем, он как раз и становится слишком объективным, чтобы заботиться о собственном вечном блаженстве. Правда, мне хотелось бы добавить тут пару слов — на тот случай, если кто-нибудь превратно поймет некоторые мои замечания, — так, чтобы было вполне ясно, что такой читатель нарочно стремится понять меня превратно, тогда как сам я ни при чем. Честь и слава спекулятивному мышлению, хвала всякому, кто поистине погружен в него. Отрицать ценность спекулятивного мышления (даже если порой и появляется искушение изгнать менял из храма как осквернителей святыни) значило бы проституировать свои убеждения — это глупо звучало бы из уст человека, большая часть жизни и скромные усилия которого были поставлены ему на службу,— и уж особенно глупо было бы со стороны того, кто всегда восхищался греками. В конце концов, такому человеку следовало бы помнить, что Аристотель, обсуждая проблему блаженства, полагает высшее блаженство именно в мышлении; ведь именно Аристотель напоминает нам, что вечные боги блаженно проводят время, предаваясь мышлению. Наконец, такому человеку не худо бы иметь некоторое представление и хоть толику уважения к неколебимому воодушевлению ученого, верно служащего своей идее. Однако для спекулятивного мыслителя вопрос о его личном вечном блаженстве просто не может возникнуть именно потому, что в его задачу входит все дальше и дальше удаляться от себя самого, по мере сил становиться объективным, тем самым как бы постепенно исчезая для себя самого и становясь всего лишь силой видения спекулятивной мысли. Все это мне хорошо знакомо. Просто обратите внимание на то, что блаженные боги, долженствующие служить великими прототипами для спекулятивного мыслителя, были совершенно свободны от заботы о собственном вечном блаженстве. А потому и вопрос этот никогда не вставал в язычестве. Когда же мы пытаемся подойти к христианству с теми же мерками, мы неминуемо впадаем в заблуждение. Поскольку человек есть синтез временного и


72

вечного, то спекулятивное блаженство, которое может вкусить мыслитель, всегда останется иллюзией, так как он настаивает на том, чтобы в противоположность всем остальным быть вечным внутри времени. В этом-то и заключена ложь спекулятивного мыслителя. Ибо выше этого блаженства стоит страстная, бесконечная заинтересованность в собственном вечном блаженстве. Она стоит выше именно потому, что является более истинной, поскольку с определенностью выражает этот синтез.

Но если подойти к проблеме таким образом (в некотором смысле тут нет даже необходимости разъяснять, стоит ли выше мышления бесконечная заинтересованность в собственном вечном блаженстве, коль скоро главный предмет рассмотрения так или иначе касается именно ее), внутри противоречия тут же проявляет себя комическое. Субъективный индивид страстно, бесконечно заинтересован в собственном вечном блаженстве, однако вместе с тем предполагается, что на этом пути ему поможет спекулятивное мышление, то бишь его собственное рассуждение. Между тем, для того чтобы быть способным рассуждать, он должен пойти в противоположном направлении, должен утратить и совершенно потерять себя в объективности, должен как бы исчезнуть для себя самого. Такая несообразность полностью лишит его даже возможности начать и придаст комический оттенок всякому утверждению, обретенному им, как только он начнет свой путь. Тут мы с противоположной стороны приходим к положению, высказанному прежде по поводу отношения стороннего наблюдателя к христианству. Христианство нельзя наблюдать объективно, — именно потому, что оно стремится подвести субъекта к крайней точке его субъективности; а как только субъект оказывается в этой точке, он перестает связывать свое вечное блаженство со спекулятивным рассуждением. Я попробую прибегнуть к метафоре, чтобы наглядно показать противоречие между страстной, бесконечной заинтересованностью субъекта, и спекулятивным мышлением, — лишь бы только все эти средства помогли такому субъекту. Когда мы пилим бревно, не следует слишком уж нажимать на пилу; чем легче касание человека, тем лучше работает пила. Стоит нажать на пилу изо всех сил — и мы не сможем пилить вовсе. Точно так же спекулятивный мыслитель должен сделаться объективно возможно более легким, между тем как тот, кто страстно, бесконечно заинтересован в собственном вечном блаженстве, должен субъективно сделаться возможно более тяжелым. И как раз в силу этого он делает для себя невозможным спекулятивное рассуждение. Стало быть, коль скоро христиалство требует от


73

нас этой бесконечной заинтересованности индивидуального субъекта (что заранее предполагается, поскольку вся проблема сосредоточена вокруг этого), нетрудно увидеть, что человек никак не может обрести искомое внутри спекулятивной мысли. Все это можно выразить иначе: спекулятивное мышление не дает поставить проблему вообще, а потому и все ответы, которые оно предлагает, остаются некой мистификацией.





^ ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СУБЪЕКТИВНАЯ ПРОБЛЕМА: ОТНОШЕНИЕ СУБЪЕКТИВНОГО ИНДИВИДА К ИСТИННОСТИ ХРИСТИАНСТВА ИЛИ ЖЕ К ТОМУ,

КАК СТАТЬ ХРИСТИАНИНОМ





^ РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ КОЕ-ЧТО О ЛЕССИНГЕ

Глава первая

ВЫРАЖЕНИЕ БЛАГОДАРНОСТИ ЛЕССИНГУ

Если бы некий бедный мыслитель, спекулятивный причудник, который подобно временному жильцу арендует чердак на самом верху огромного здания, сидел бы там однажды в своей клетушке, захваченный трудными рассуждениями; если бы при этом у него возникло подозрение, что в самих основаниях его построений уже таится какой-то скрытый порок, хотя он не мог бы указать, где и почему, а потому не мог бы и понять до конца, в чем тут дело; если бы он, выглядывая из своего чердачного окна, всякий раз с содроганием наблюдал бы настойчивые и поспешные попытки украсить и расширить само здание, так что всякий раз, увидев это и вздрогнув, он снова впадал бы в род летаргии, чувствуя себя как паук, что влачит свое жалкое существование в дальнем углу, пережив последнюю генеральную уборку, но со страхом ощущая, что новая буря приближается; если бы он, поверяя свои сомнения другим людям, всякий раз обнаруживал бы, что сама его манера излагать свои мысли, существенно отличная от господствующей интеллектуальной моды, выглядит поношенным и эксцентричным одеянием потрепанного персонажа, — если бы, как я говорю, подобный частный мыслитель и спекулятивный причудник вдруг познакомился с человеком, чья слава (пусть даже она и не могла рассматриваться в качестве прямой гарантии истинности его идей, ибо наш бедный жилец все-таки не стал еще настолько объективным, чтобы автоматически делать такое умозаключение от славы к истинности) все же была своеобразной улыбкой фортуны для нашего бедняги, обнаружившего, что некоторые из его собственных затруднений занимали внимание и этой знаменитости, — ах, если бы все это


78

случилось, сколько радости и ликования вместила бы эта маленькая конура, когда бедный жилец начал бы утешать себя славными воспоминаниями о нашей знаменитости, в то время как его собственная увлеченность рассуждениями обрела бы наконец дерзкую уверенность в себе, затруднения обрели бы наконец конкретные очертания, а в нем самом родилась бы надежда — надежда понять себя, то бишь понять свое затруднение, а потом, возможно, даже преодолеть его! Перу Де- гну1 совершенно неосновательно хотелось, чтобы продвижение вверх внутри церковной иерархии непременно начиналось с низшей ступени церковного служки, однако в том, что касается понимания затруднений внутри рассуждения, дело обстоит именно так: вначале вы стараетесь понять природу затруднения, а затем уже — разделаться с ним, — если, конечно, последнее представляется возможным.

Ну что ж, теперь —и в шутку и всерьез: простите меня, достопочтенный Лессинг, за ту форму, в которой выразилась моя восторженная благодарность, простите мне эти шутки! И сама эта форма старается держаться на почтительном расстоянии, она по существу не столь уж и навязчива; в ней нет никакого всемирно-исторического пафоса, она остается чисто личной данью уважения. Если она и кажется временами немного натянутой, то виной тут чрезмерная восторженность, — однако шутка немного поправляет дело. Кроме того, шутка имеет более глубокое основание в [свойственном нам] прямо противоположном отношении [к религии]: с одной стороны, есть отношение человека, который, создавая некую воображаемую конструкцию, стремился прежде всего посеять сомнения, даже не объясняя, зачем ему это нужно, с другой же стороны, есть отношение того, кто, также создавая воображаемую конструкцию, пытается представить религию во всей ее сверхъестественной мощи, даже не объясняя, зачем ему это нужно.

Это выражение благодарности никак не связано с тем, что обычно (и, я думаю, по праву) восхищает в Лессинге. Не думаю, что для меня было бы верным восхищаться именно таким образом. Мое выражение благодарности не связано с Лессингом-ученым, равно как и с тем, что представляется мне скорее изобретательным мифом, — с Лессингом- библиотекарем, или же с тем, что мне, пожалуй, нравится как своего рода эпиграмма, определяющая его как саму душу библиотеки: ес

1 Пер Дегн — персонаж комедии датского драматурга Людвига Хольберга «Эразм Горный, или Расмус Берг» (Ludvig Holberg. «Erasmus Montanus eller Rasmus Berg»). Далее в тексте идет игра слов: «церковный служка» на датском — Degn.




ли мы тщательно расчленим тут целое на составные части, окажется, что перед нами предстает огромное тело знания, обширный аппарат, управляемый проницательной мыслью, повинующийся приказаниям духа, стоящий на службе идеи. Оно не связано и с Лессингом-поэтом, с мастерством, благодаря которому он умел выстроить линию драматического действия, с его психологическим талантом, посредством которого он мог поэтически проявить нечто, с его непревзойденными драматургическими репликами, что наполнены мыслью,— и, однако же, внутри легкого потока речи свободно и непринужденно сплетаются, выстраивая диалог. Оно не связано и с Лессингом-эстетиком, с той знаменитой разделительной чертой, которую он непогрешимо (хотя эта непогрешимость иного рода, чем у Папы Римского) провел между поэзией и изобразительным искусством, или же с тем богатством эстетических наблюдений, которые представляются вполне пригодными для нас и в наше время. Оно не связано и с Лессингом-мудрецом, с той изобретательной мудростью, которой он был наделен и которую его скромность предпочитала скрывать под покровом низкой басни. О нет, это выражение благодарности касается некоторого обстоятельства, узловое затруднение которого состоит в том, что Лессингом нельзя восхищаться непосредственно, равно как и в том, что поклонник не может надеяться вступить с ним в непосредственное отношение благодаря такому восхищению. Заслуга Лессинга как раз в том, что он сам наделено этому воспрепятствовал: Лессинг закрылся от всех посторонних внутри изоляции субъективности, он не позволил себе попасться на удочку и установить с религиозным некое всемирно-историческое или систематическое отношение. Он понимал и умел сохранять понимание того, что религиозное касается только самого Лессинга и его одного, — точно так же, как оно касается любого человека; он понимал, что тут он бесконечным образом имеет дело с Богом, и ровным счетом никаким образом — непосредственно с человеком. Видите ли, в этом и заключен предмет данного раздела, предмет моей благодарности, — если, разумеется, я могу быть уверен, что именно так и обстояло дело с Лессингом, — повторяю: если. И если это именно так, Лессинг мог бы сказать: «Не за что меня благодарить». Если б только иметь уверенность в этом! Тогда я только понапрасну утомлял бы его выражением своего восхищения, понапрасну умолял бы его, понапрасну угрожал бы и понапрасну бросал бы ему вызов. Тогда можно было бы утверждать, что Лессинг поистине ухватил архимедову точку опоры применительно к религиозному, — ту точку, которая если и не позволила бы ему перевернуть весь мир, все же требовала бы для своего


80

открытия силу всего мира. Если, конечно, мы действительно исходим тут из посылок самого Лессинга; о, если б только это было так! Но каков же был его результат? Принял ли Лессинг христианство или же он его отверг; защитил он его или подверг нападкам? Мне важно знать это, чтобы я сам мог принять ту же точку зрения, положившись на Лессинга, — человека, которому в любой данный момент времени доставало поэтического воображения, чтобы стать современным событию, случившемуся 1812 лет назад, причем таким наивным и свежим образом, что тут не оставалось никакого места ни для исторических иллюзий, ни для объективно определяемых пороков в рассуждении. Ну что ж, попробуем поймать Лессинга. У него, несомненно, было достаточно скептической атараксии и религиозного чувства, чтобы определить для себя саму категорию религиозного. Если кто-нибудь попытается оспорить это, я потребую, чтобы провели голосование. Но каков же был результат? Замечательный Лессинг! Никакого, ровным счетом никакого; нет ни малейшего следа хоть какого-нибудь результата. Никакой духовник, узнавший на исповеди тайну и сохранивший ее, никакая девушка, давшая клятву молчать о своей любви и обессмертившая себя верностью этой клятве, никто из тех, что унес с собой в могилу свой секрет, — никто не мог бы действовать осторожнее, чем Лессинг, осуществлявший труднейшую из всех задач: говорение. Даже сам сатана не сможет с уверенностью судить об этой тайне как третье лицо. Что же касается Бога, то он и так никогда не может быть третьим лицом, входя в религиозное отношение; в этом-то как раз и состоит тайна религиозного.

Миру, пожалуй, всегда не хватало тех, кого можно назвать настоящими индивидуальностями, не хватало настоящих субъективно ориентированных личностей, тех художников рефлексии, независимых мыслителей, которые так отличны от крикунов и начетчиков. Чем более объективным становится мир и индивидуальные личности в нем, тем хуже обстоит дело с религиозными категориями, относящимися как раз к сфере субъективного. Вот почему прямо-таки антирелигиозным преувеличением было бы стремиться установить всемирно- историческое, научное и объективное отношение к религиозному. Но я призвал на помощь Лессинга не для того, чтобы мне было на кого сослаться, поскольку даже попытаться стать настолько субъективным, чтобы сослаться на чужую субъективность, уже значит становиться объективным, ибо это первый шаг к перетягиванию большинства на свою сторону, то есть к превращению собственного отношения к Богу в некое спекулятивное предприятие, основанное на под




счете вероятностей, духе партнерства и участии равноправных пайщиков.

Что же касается того, как действительно стать субъективным, тут важно, какие аксиомы рефлективного мышления человек должен подвергнуть рассмотрению, от какого балласта объективности ему придется избавиться и насколько ясно он представляет себе значимость этого поворота, собственную свою ответственность за него и собственный discrimen2. Хотя подобный подход к делу включает в себя критерии, резко сокращающие число индивидов, из которых мы можем выбирать, хотя, на мой взгляд, Лессинг тут может вообще оказаться единственным, я обратился к нему не для того, чтобы было на кого сослаться (ах, если б мы только осмелились сделать это, если б мы только осмелились вступить в непосредственное отношение с ним, насколько все было бы легче!). Однако мне тотчас же приходит в голову, что такая попытка была бы весьма сомнительной, поскольку, позволив себе подобную ссылку, я сам начал бы себе противоречить, и все мною сказанное тотчас же обесценилось бы. Если субъективный индивид сам не сумел пройти свою объективность насквозь и выйти из нее, любые ссылки на чужую индивидуальность окажутся всего лишь недоразумением. Если же субъективный индивид сумел сделать это, он сумеет осознать свой путь, равно как и те диалектические предпосылки, внутри которых и в соответствии с которыми он вступил в религиозное существование. Путь развития религиозного субъекта имеет ту особенность, что дверь тут открывается для данного индивида и закрывается тотчас же, как он в нее вошел. Да и как Божеству не знать себе цену! Когда нечто поразительное и драгоценное должно быть выставлено напоказ, собирается толпа народу, однако владелец устраивает все таким образом, чтобы зрителей пускали по одному. Суматошная толпа, масса, всемирно-историческая суета остаются снаружи. А Божество, конечно же, владеет величайшей драгоценностью, однако ему также известно, как уберечься от толпы иным способом, отличным от обычных земных предосторожностей; ему известно, как иным способом, отличным от обычных земных предосторожностей, использовать саму эту суматошную толпу, чтобы помешать отдельному человеку соскользнуть во всемирно-историческое, объективное и научное отношение с собой. Тот, кто понимает все это, вероятно, будет некоторым образом выражать найденное в своем пове

2«discrimen» (лат.) — «отличительный след», «личная метка», «отличительная

черта».


82

дении. Один и тот же способ поведения для одного человека будет дерзкой наглостью, а для другого — религиозной храбростью, однако со стороны нет никакой возможности решить, что именно мы наблюдаем. Кто знает, удалось ли Лессингу это великое предприятие, сумел ли он, смирившись перед божественным и возлюбив человеческое, прийти на помощь Божеству, выразив свое отношение к Богу через отношение к другим людям таким образом, чтобы избежать бессмысленного, напрасного положения, когда у него самого такое отношение к Богу было бы, а вот кто-нибудь другой мог прийти к отношению с Богом только через него, — удалось ли ему это, кто может знать наверняка? Знай я сам наверняка, я мог бы сослаться на него, но если бы я мог сослаться на него и сделать это на законных основаниях, это значило бы как раз, что Лессингу ничего на деле не удалось.

Лессинг, конечно же, принадлежит далекому прошлому, это всего лишь быстро удаляющийся от нас полустанок на систематической, всемирно-исторической железной дороге. Обращаться к нему значит открывать самого себя суду других и укреплять любого нашего современника в объективном убеждении, что никто не может держаться вровень с людьми века железных дорог, ведь современникам кажется, что главное — вскочить в пассажирский вагон (желательно первого класса) и предоставить вещи естественному ходу всемирно-историче- ского процесса. Взывать к Лессингу — своего рода акт отчаяния, потому что после этого с воззвавшим покончено; все понимают, что ты безнадежно отстал, раз уж даже Лессинг успел высказаться по поводу того, что ты говоришь сейчас; разумеется, все может быть не так просто, если то, что сказал Лессинг — правда (это значило бы, что довольно опасно спешить удалиться от этого со скоростью курьерского поезда), или же наши современники просто не дали себе труда понять Лессинга, который весьма искусно преуспел в умении держать себя и свое диалектическое знание при себе, он знал, как сохранять субъективность внутри и не спешить передавать ее слушателю. Но вы только поглядите, что происходит! Даже после того как человек полностью вооружился против унижений и искушений, его ждет самое страшное: мысль о том, что, возможно, Лессинг его попросту обманул. Ах, в самом деле, что за эгоист этот Лессинг! В том, что касается религиозного, он неизменно держал что-то при себе, — то есть он, конечно, говорил нечто, но таким хитрым способом, что даже умелые наставники не могут это опровергнуть, говорил нечто, остававшееся прежним, но постоянно менявшее форму, нечто, не пригодное для стереотипного


83

воспроизведения в сборнике систематических формул, — короче, говорил то, что гимнаст-диалектик производит, и меняет, и производит сызнова, то, что остается прежним — и все же иным. Со стороны Лессинга было прямо-таки ужасным постоянно менять обозначения для диалектического подобно тому, как это делает математик, смущая ученика, который устает следить за математическим доказательством и обычно довольствуется поверхностным знакомством с формулой, запоминая только знаки. Позор Лессингу: он смущал тех, кто был в высшей степени готов поклясться in verba magistri3, так что с ним они никак не могли вступить в единственное доступное им отношение — отношение присяги и клятвы. Прямо-таки позор, что он так и не сказал прямо: «Я нападаю на христианство», — с тем чтобы присягнувшие на верность ему могли сказать: «Мы клянемся в том же». И прямо-таки позор, что он так и не сказал прямо: «Я защищаю христианство», — с тем чтобы присягнувшие на верность ему могли сказать: «Мы клянемся в том же». Он злоупотреблял своим диалектическим искусством, когда поневоле вынуждал их давать ложную клятву (поскольку не клясться совсем они не могли). Это происходило и тогда, когда они клялись, будто то, что он высказывает сейчас, — то же самое, что он говорил прежде, поскольку форма и облачение остались прежними, и тогда, когда они клялись, будто то, что он высказывает сейчас, отличается от того, что он говорил прежде, поскольку форма и облачение переменились. Это происходило совершенно так же, как с тем путешественником, который под присягой опознал невинного человека как грабителя, потому что узнал парик грабителя, но не узнал его самого; было бы куда предусмотрительнее, ограничься он клятвой в том, что узнал парик. Нет, поистине Лессинг не был серьезным человеком. Все его изложение лишено серьезности, лишено истинной надежности, которой обычно бывает достаточно для слушателей, крепких задним умом, но лишенных вдумчивости4. А уж его стиль! Этот его полемический тон, который в любую минуту может найти время для шутки, даже в тревожный период брожения. А согласно утверждению одной старой газеты, попавшейся мне в руки, то время (прямо совсем как наше) было периодом такого интеллектуального брожения, подобного которому мир еще не видел. Стилистическая безмятежность, с которой он разрабатывал сравнение вплоть до мельчайших подробностей,

3«in verba magistri» (лат.) — «на словах мастера».

4Игра слов: датск. «taenke bagefter» —букв.: «думать назад», то есть «быть крепким задним умом», тогда как близко перекликающееся фонетически слово «Efter- tanke» означает «понимание», «осознание».


84

как если бы форма изложения имела какое-то значение, как если бы на земле царили мир и покой, тогда как на самом деле дьявол в образе типографщика, равно как и всемирная история, да что там — все человечество с нетерпением ждали, когда же он наконец закончит. Ему всегда была свойственна своего рода ученая лень, которая плохо вписывается в нормы разбивки текста на параграфы. Вся эта смесь серьезности и шутки, которая мешает третьему лицу толком разобраться, что есть что,— разве что это третье лицо уже и так знает это. Искусность, которая временами, пожалуй, даже слишком подчеркивала нечто вполне безразличное, так что благодаря этому знаток мог еще лучше понять, что является действительно диалектически решающим, тогда как еретикам не о чем было сплетничать. Этот способ изложения, столь последовательный в своей индивидуальности, четко и свежо прокладывающий путь мысли, никогда не вырождающийся в мозаику лозунгов, напыщенных клише и общих мест, где каждая цитата призвана свидетельствовать, что автор идет в ногу со временем, —тогда как Лессинг предпочитает признаваться sub rosa5, что он предпочитает идти в ногу со своей мыслью. Эта ловкость, с какой он дразнит читателя, говоря от своего собственного «я» почти так же, как это делал Сократ, отказываясь от товарищеской поддержки, точнее — остерегаясь опираться на нее в своем отношении к той истине, кардинальным пунктом которой является умение оставаться с ней наедине, вовсе не желая иметь кого-то рядом, чтобы разделить с ним свой триумф, ибо здесь нечего выигрывать (разве что победой приходится считать бесконечную шутку, заключающуюся в том, что ты есть ничто пред Богом), не желая иметь кого-то рядом, чтобы разделить с ним опасность одинокой мысли, ибо именно таковы ее пути. Разве можно назвать все это серьезностью? Можно ли счесть серьезностью то, что он обходится со всеми совершенно одинаковым образом, хотя неизменно меняет форму своего отношения? Можно ли счесть серьезностью то, что Лессинг не только уклоняется от неуклюжих попыток некоторых фанатиков включить его в число сторонников позитивной социальности, равно как и высмеивает их глупые претензии исключить его из этого общества, но и остается совершенно безразличным к восторженному красноречию благородного Якоби, наконец, можно ли считать серьезностью, что его не трогает и дружелюбная, безыскусная забота Лаватера о состоянии его души?6 Можно ли считать итогом

5«sub rosa» (лат.) — «частным образом», «потихоньку».

6 Высказывания Якоби о Лессинге см. в его письмах к Мендельсону, в частно-




жизни серьезного человека то, что его последние слова были столь же загадочны, как и все остальное,7 так что благородный Якоби даже не смеет поручиться за спасение души Лессинга, — а ведь Якоби искренне и серьезно беспокоился об этом спасении — почти так же серьезно, как о спасении собственной души. Разве можно счесть это серьезностью? Пусть решают те, кто настолько серьезен, что не способен даже понять шутки. Вероятно, они-то и есть самые компетентные судьи — разве что мы будем склоняться ко взгляду, согласно которому нельзя понять серьезности, если не понимаешь шутки (именно это, согласно «Моральным размышлениям» Плутарха, давно отметил серьезный римлянин Катон Утиценсий, который, как предполагается, указал на диалектическую взаимную обратимость шутки и серьезности). Но если Лессинга вообще нельзя назвать серьезным мыслителем, на что тут остается надеяться человеку, который уже бросил всемирно-исторический подход и современную систематику, чтобы найти себе прибежище в Лессинге?

Вот как сложно попытаться приблизиться к Лессингу в его отношении к религиозному. Если б я изложил некоторые идеи и попробовал прямо приписать их ему, если б я восхищенно заключил его в объятия как мыслителя, которому я обязан всем, он скорее всего с улыбкой

сти, в отрывке «Об учении Спинозы» (F. II. Jacobi, «Ueber die Lehre des Spinoza, in Briefen an Herrn Moses Mendelssohn»). Иоганн Каспар Лаватер (Johann Caspar Lavater) — швейцарский пастор и теолог, книги которого были в личной библиотеке Кьеркегора.

7Точно так же считается, что Гегель умер со словами, что никто на свете его не понимал, кроме одного человека, да и тот понял его превратно. Если уж Гегель сделал то же самое, это могло бы послужить Лессингу хорошим примером. Увы, здесь есть существенная разница. Во-первых, слова Гегеля имеют тот недостаток, что они представляют собой непосредственное утверждение, и потому никак не могут быть истолкованы превратно, — что только лишний раз доказывает, что Гегель не существовал художественным образом внутри иллюзорности двойной рефлексии. Наконец, существенным недостатком является и то, что труды Гегеля в семнадцати томах целиком представляют собой непосредственное утверждение, — так что коль скоро ему не удалось найти ни одного читателя, который был бы способен его понять, — тем хуже для Гегеля. С Сократом, например, все было бы совершенно иначе, ибо он художественным образом организовал весь свой способ сообщения так чтобы его поняли превратно. Если рассматривать слова Гегеля как драматическое восклицание в момент смерти, их уместнее всего считать предсмертным бредом, бессмыслицей, высказанной тем, кто в преддверии смерти пытается пойти неведомыми путями, которые он никогда не избрал бы при жизни. Коль скоро Гегель как мыслитель вполне уникален, и нет никого, с кем он мог бы сравниться, то, пожелай мы все же найти подходящий персонаж для сравнения, можно быть уверенными в одном: он ровным счетом ничем не походит на Сократа. (Примеч. Кьеркегора.)


86

отстранился бы, оставив меня ни с чем, на посмешище наблюдателей. Пожелай я, напротив, скрыть его имя, выступи я с шумными криками, в восторге от своего беспримерного открытия, на которое не был способен никто прежде, этот
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   75

Похожие:

Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconСерен Кьеркегор. Афоризмы эстетика
Что такое поэт? Несчастный, переживающий тяжкие душевные муки; вопли и стоны превращаются на его устах в дивную музыку. Его участь...
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconПослесловие А. И. Федорова
Источник: Лоренц К. Оборотная сторона зеркала: Пер с нем. А. И. Федорова, Г. Ф. Швейника / Под ред. А. В. Гладкого; Сост. А. В. Гладкого,...
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconПослесловие А. И. Федорова
Источник: Лоренц К. Оборотная сторона зеркала: Пер с нем. А. И. Федорова, Г. Ф. Швейника / Под ред. А. В. Гладкого; Сост. А. В. Гладкого,...
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconКраснов петр Николаевич. Ложь. Роман. /Послесловие Н. Никифорова....
Ложь. Роман. /Послесловие Н. Никифорова. — М., «Реванш» — «Толерантность-33», 2006. 288 с
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconПрограмма ІІ всеукраинского открытого фестиваля поэзии лав-iN-fest
Приезд и расселение участников Фестиваля. Рекомендуемая гостиница – «Авиатор», ул. Профессорская, 31 (прейскурант и карту-схему см...
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconБиблиотека Библиотека "исследователь"
«натуральной гигиены» Г. Шелтона и П. Брэгга, известные врачи — натуропаты м горен, Дж. Осава и Атеров.   
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconПо курсу «Электронные библиотеки»
Понятия «виртуальная библиотека», «сетевая библиотека», «медиатека» и др., сходство их основных особенностей и их различия
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconЛев толстой послесловие к книге е. И. Попова "жизнь и смерть евдокима...
Послесловие к книге Е. И. Попова "Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина. 1866-1894"
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция icon2. Неклассическая этика 2-ой половины XIX века (А. Шопенгауэр, Ф. Ницше, С. Кьеркегор)
Отцом античной этики является Сократ, который считал мораль – основой достойной жизни и культуры
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconВсероссийский конкурс
Некоммерческий фонд поддержки книгоиздания, образования и новых технологий «Пушкинская библиотека» объявляет конкурс «Мобильная библиотека:...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница