«Философия права»


Скачать 325.59 Kb.
Название«Философия права»
страница2/3
Дата публикации25.04.2013
Размер325.59 Kb.
ТипЛекция
userdocs.ru > Философия > Лекция
1   2   3

^ 3. Проблема наказания в рамках отечественной философии.
Русская философия в лице Ф.М. Достоевского, Н.О. Лосского, П.И. Новгородцева, И.А. Ильина породила совершенно иную парадигму понимания наказания. В соответствии с их воззрениями наказание имеет внутренние экзистенциальные основания и заключается в «воскресении нового человека из ветхого». Наказание, легализованное законом, не может ставить перед собой только чисто социальные цели, не нашедшие «идеального», нравственного обоснования в душах людей. Поэтому в русской философии права наказание не есть проблема только права, а есть проблема смысла жизни и смерти. Проблема наказания в русской философии права выходит за пределы собственно исследований права и касается вечных философских вопросов добра и зла, свободы и ответственности человека.

С предельной ясностью такую постановку вопроса обозначил Ф.М. Достоевский, показав экзистенциальный бунт Раскольникова против внешне принуждающих законов, претендующих на всеобязательность. Этот «подпольный человек» действует из мотива себялюбия, но не из корыстного побуждения удовлетворить свое чувственное «эго». Раскольников страстно желает сохранить свою духовную индивидуальность, ощущая свою собственную правоту в противовес «всемской» морали. Но, чувствуя только идею уникальности своей души, он поначалу следует своей собственной идеологии «доброй силы», которая сама будет устанавливать добро на земле (в своем понимании и, в первую очередь, для себя, переступая через других). Лишь позже до Раскольникова доходит другая сторона его идеи: бессмертие человеческой души в смысле осознания абсолютной достойности блаженства или мук через долженствование абсолютному нравственному закону. Человека судит не «принцип», не «закон» и даже не «совесть» в смысле принадлежности к определенному типу социальности. Человек вопрошает о себе к Вечности, и она дает ему точный и неподкупный ответ. Это самое страшное наказание: не терпеть, претерпевая муки, а осознавать себя достойным муки в вечности. Наказание в чувственном, внешнем мире, во времени и пространстве можно избежать или вытерпеть. Но наказание внутреннее неотвратимо и вечно.

Такое преступление и наказание не разделены во времени, как это происходит с преступлением и наказанием в социальном плане. Преступление и наказание происходят в образе мыслей как борьба между мотивами себялюбия, бунтующего Я с одной стороны и, с другой стороны, мотивами должествования абсолютному нравственному закону. Но это не внешний закон – «ограда», а изначально заложенный в человека первообраз совершенства. Через пробуждение этого первообраза происходит преодоление «ветхого» человека «новым». В этом заключается смысл «новозаветной» парадигмы, представленной в русской философии права.

^ В. Соловьев в работе «Оправдание добра» к области философии права вообще и сущности наказания в частности. Он отстаивает точку зрения, в соответствии с которой основная функция наказания состоит в избавлении преступника от виновности. Собственно преступник, по Соловьеву, так жде как и его жертва является потерпевшей стороной. Но если жертва несет, как правило, физический, внешний ущерб, то преступник претерпевает ущерб внутренний, «порчу», заражается грехом его душа. Поэтому наказание должно компенсировать нанесенный преступлением вред душе преступника.

В связи с таким пониманием наказания, Соловьев принципиально возражает против смертной казни. Общество в лице правосудия, обрекающее преступника (например, убийцу) на смерть, совершает еще большее преступление против естественного права, поскольку не дает ему возможности исправиться. Образцом закона в области наказания должно быть, по Соловьеву, долготерпение Божие, который потому допускает страдание невинных, что ожидает исправления, покаяния их обидчиков.

Суд должен лишь изолировать преступников, не давая им далее грешить и усугублять вред своей душе и обществу, но не карать их смертной казнью. Система наказания должна не устрашать и карать, а исправлять души преступников. Эти воззрения Соловьева повлияли на многих отечественных мыслителей, в том числе на И.А. Ильина.

И.А. Ильин подходит к рассмотрению проблемы наказания как проблемы сопротивления злу насилием. Основной вопрос, которым он задается, есть вопрос о допустимости самого наказания как причинения зла человеку в ходе борьбы со злом. Квинтэссенция взглядов И.А. Ильина изложена в работе «О сопротивлении злу насилием». Этот труд был создан в 1925 году в эмиграции, и представляет собой опыт морально-философского оправдания силового противодействия Советской власти, вооруженной борьбы с Советами.

Не случайно то, что Ильин начинает с полемики с идеями толстовства о непротивлении злу насилием, четко разводя непротивление вообще и внутреннее неприятие. Философ утверждает, что тот, кто не сопротивляется злу, поглощается им. При этом мыслитель сразу же указует на то, что природа зла отнюдь не может иметь некую внешнюю телесную сущность, будучи глубоко укоренено во внутреннее Я человека. «Зло есть прежде всего душевная склонность человека, присущая каждому из нас; как бы некоторое живущее в нас страстное тяготение к разнузданности зверя, тяготение, всегда стремящееся к расширению своей власти и к полноте захвата. Встречая отказы и запреты, наталкиваясь на стойкие пресечения. Поддерживающие духовные и моральные грани личного и общественного бытия, оно стремится просочиться сквозь эти препоны, усыпить бдительность совести и правосознания, ослабить силу стыда и отвращения, принять приемлемое обличие и если возможно, то расшатать и разложить эти живые грани, эти зиждущие формы личного духа, как бы опрокинуть и рассыпать волевые стены индивидуального Кремля»9.

Относя зло к внутреннему духовному миру человека, Ильин с необходимостью полагает там же и бытие добра, что определяет внутренний характер борьбы добра и зла. Но вслед за тем философ обосновывает оправданность привлечения внешнего насилия для благополучного исхода этой битвы. Однако анализ демонстрирует, что само по себе внутреннее противостояние добра и зла и даже внутренняя одержимость злом не может требовать внешних средств, ибо они нарушают ее «внутренность». Хотя Ильин и говорит о внешней выраженности зла, противодействие ему направлено во внутрь, что и вынуждает философа искать дополнительные критерии применения силы. Он определяет условия, при которых имеет смысл исследовать проблему допустимости сопротивления злу насилием.

Эти условия следующие. Во-первых, подлинное зло. «Налицо должна быть злая человеческая воля»10. И вот здесь мыслитель делает важный и интересный шаг. Под «злой волей» он начинает понимать не только волю, направленную против сущности права, но и волю, нарушающую нравственные законы, то есть в конечном итоге опять же обращенную к некоей внутренней жизни человека, но уже не собственного Я, а другого.

Второе условие – верное восприятие зла. Третье – «наличность подлинной любви к добру в вопрошающей и решающей душе»11, что взаимоопределено первым условием и тем же образом содержит зерно проблематичности. Четвертое условие – волевое отношение к миру, иначе говоря, устремленность к действию. И пятое условие оговаривает то, что проблема сопротивления злу посредством внешнего насилия действительно возникает и верно ставится только притом условии, если «внутреннее самозаставление и психическое принуждение» оказываются бессильными удержать человека от злодеяния.

Тщательное изучение выдвинутых условий демонстрирует, что и они, в принципе, не только не дают надежные критерии применения силы, но и не ставят ей границ, ибо сводимы к внутреннему духовному опыту, по меньшей мере, двух «Я», которые изначально не тождественны. Так и сведенное в глубину их душ добро, как и зло, будет изначально не тождественно, а лишь сопоставимо. Когда философ пишет о необходимости «верного духовного опыта в восприятии и переживании зла, любви и воли и, далее, - нравственности и религиозности. Ибо вся эта проблема (сопротивления злу насилием – Е.С.) состоит в том, что нравственно-благородная душа ищет в своей любви – религиозно верного, волевого ответа на бурный напор внешнего зла»12, он не ставит преград на пути релятивизации и субъективизации добра и зла. Вряд ли подлинно «одержимый злом» осознает собственную одержимость, но тогда как зло он осознает внешнее насилие, примененное к нему, и обратится к силе для его искоренения. «Добро и зло в действительности не равноценны и не равноправны»13, - пишет мыслитель, словно забывая о том, что оценка также заключена, следуя его логике, во внутреннем мире человека и потенциально релятивна.

Представленное философом моральное обоснование силы как необходимого средства в борьбе добра со злом дает ему возможность оправдать жесткость силовых акций, то, что в ряде случаев призванием человека является «не пробуждение очевидности и любви в душе нападающего, не размягчение его ожесточенности и не облагорожение его намерений, нет, он призван физически остановить и пресечь, он должен принудительно положить конец напору; необходима гроза, сеющая страх, страдание и смерть»14. Однако весь ход размышлений не дает уверенности в правомерности подобной «грозы» лишь с одной стороны. Сила может освящаться добром как одних, так и других, как правых, так и левых, как правительства, таки повстанцев и т.п. Наряду с этим теряются в неизвестном и пределы подобной силы, ибо сила добра получает право быть всюду, где есть зло, а явленность зла и добра дана в актах внутренней духовности субъектов.

Релятивность внутреннего переживания добра и зла устраняется, по мысли русских философов, лишь в случае наличия центра безусловного блага, каким является Бог. Согласно учению Н.О. Лосского об иерархической системе ценностей, Бог есть «сверхмировая постоянная положительная ценность... абсолютная полнота бытия, сама в себе имеющая смысл, оправдывающий ее, делающий ее предметом одобрения, дающий ей безусловное проаво на осуществление и предпочтение чему бы то ни было другому».15

Весь мир представляет из себя лестницу производных, неполных ценностей, которые могут иметь два направления: или к осуществлению всей полноты бытия, или, наоборот, к удалению от нее. Первые для Лосского могут быть названы «добро» а вторые - «зло» в самом широком смысле, то есть не только в смысле добра и зла, запечатленного в нравственном законе. Наказание, таким образом, это не только борьба с вредом, причиненным преступником другим, это, прежде всего, экзистенциальный феномен спасения погибающего во зле человека.
^ 4. Философское осмысление преступления.
Следует четко разграничивать правовую, социологическую и философскую трактовку такого многогранного феномена как преступление.

Правовой подход отличается от социологического тем, что определенные явления действительности с разных позиций признаются преступлением. Иначе говоря, преступность – есть то, что делает преступление преступлением, общее свойство, но таковое свойство - быть преступным - по-разному трактуется в рамках социологической и юридической науки.

В правовом отношении определение преступления дается в нормативно-правовых документах. Уголовные кодексы, начиная с французского (Кодекс Наполеона), стали признавать преступлениями деяния, запрещенные уголовным законом под страхом наказания. Такое определение, исходившее из запрета внезаконодательного и несудебного наказания, из признания преступными лишь деяний, а не образа мыслей, из формального равенства всех граждан перед законом независимо от классовой или сословной принадлежности правонарушителя, явилось огромным достижением права как социальной науки. Не исключение и действующий УК РФ, где в ст. 14 установлено, что «преступлением признается виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное настоящим Кодексом под угрозой применения наказания».

Социологический подход рассматривает преступление как особый социальный феномен. С этих позиций внимание обращается на специфически складывающиеся общественные отношения, некоторые из которых влекут за собой применение государственной монополии на насилие. Здесь происходит раскрытие социальной сущности преступления. Анализу подвергается такой признак как общественная опасность, с указанием на то, каким социальным интересам причиняет вред преступление. Общественная опасность - материальный признак (внутреннее свойство) преступления, раскрывающий его социальную сущность, закрепленный в законе и, следовательно, имеющий правовое значение.

С философских позиций речь идет об онтологической проблеме преступления, т.е. о том характере бытия, которым обладает преступление. Основной вопрос будет заключаться в том, имеет ли преступление материальную определенность или же его бытие формируется чисто формальными факторами. Все дело в том, что именно характеристика общественной опасности преступления имеет центральное значение в рамках рассмотрения общетеоретических аспектов учения о преступлении. Действительно, неоспорим тот факт, что в мировоззренческом отношении огромное значение имеет, возникает ли преступление только с его утверждения таковым государством, или же некоторые общественные отношения объективно носят общественно опасный характер, и будут таковыми во все времена для всех людей.

При анализе данной позиции можно выделить несколько подходов. В рамках первого преступление является объективно представленным в системе социальных отношений. В настоящее время подобной точки зрения придерживается, скажем, такой видный исследователь, как Ю.М. Антонян. Он вообще признает за преступлением вечный характер. «Преступления совершались всегда, – пишет он. – Даже в первобытном обществе и на этапах его перехода в иные формации, причем эти этапы были весьма длительными. Исследования историков и этнологов не оставляют в этом никакого сомнения...»16.

В общем и целом сущность подобной позиции можно свести к следующему. Все социальные отношения могут осуществляться в норме и с нарушением нормы. Норма же в социальных отношениях есть всегда. Нарушения нормы – не обязательно должно быть сделано в отрицательную сторону. Вполне возможно и положительное отклонение. Преступность же будет формировать сверхотрицательное поведение.

То, что на до государственных этапах развития и становления общества не было уголовных законов не смущает представителей данного направления. По их мнению это еще не свидетельствовало об отсутствии преступности, просто общество еще не достигло необходимого для этого уровня. Вплоть до того, что Ю.М. Антонян утверждает, что «люди попросту еще не умели писать»17. Однако уже в то время действовали известные всему обществу запреты, которые и выполняли функции таких законов, которые и нарушались.

Эти правила были либо обычаями, освященными традициями, авторитетом предков, магическими либо примитивными религиозными предположениями, одним словом сугубо житейской практикой тех лет. Без подобных обычаев общество не могло развиваться и жить, они обеспечивали его целостность, ограждали от наиболее опасных посягательств на жизнь, здоровье и достоинство членов общества, имущественные интересы общины в целом или ее отдельных членов, на все те ценности, которые носили сакральный характер и составляли духовную основу всего их существования. Последние имели исключительное значение, поскольку первобытный человек немыслим без своих идолов, духов предков и духов природы, духов животных и неодушевленных предметов, своих тотемов и табу. Посягательства на такие ценности таили величайшую социальную и психологическую угрозу, в том числе и для жизни дикарей, которые при лишении их собственного анимистического мира и его символов могли просто погибнуть. Поэтому покушения на указанные ценности карались весьма сурово.

Все то же самое можно сказать и о современных дикарях, считает Антонян. «Они практически безграмотны и воспринимают уголовные и прочие законы государства на территории которого проживают (если они вообще. конечно, знакомы с ними) в качестве правил, многие из которых противоречат их обычаям, но которым они вынуждены подчиняться. Вместе с тем система собственных запретов у них сохраняется, а механизм их функционирования примерно такой же, что и в далекие времена первобытной дикости»18. Нарушение последних влечет за собой санкции, которые накладывает не только вождь племени, но и шаманы, колдуны, само сообщество.

В конечном итоге представители данной точки зрения приходят к утверждению, что основной набор преступлений существовал всегда. Самые древние уголовные законы (законник Хамурапи, Законы Ману) зафиксировали то, что уже давно существовало в жизни и вызывало реакцию общества. Эти законы не выдумали, например, убийство или кражу, а лишь в письменном виде изложили то, что уже давно рассматривалось обществом в качестве опасного для него. Авторы учебника по Криминологии обобщают: «Вообще же перечень преступлений не так уж и разнообразен в разных государствах и в разные исторические периоды. Посягательство на жизнь и здоровье, честь и достоинство людей, установленный в государстве конституционный строй, общественный порядок, порядок осуществления служебных обязанностей, экономической деятельности, кражи и иные формы завладения чужой собственностью помимо воли собственника – эти деяния почти исчерпывают содержание уголовных законов»19.

Недостатки данной позиции лежат на поверхности. Действительно, скажем, хищение чужого имущества без согласия собственника существовало, кажется, всегда. Но это утверждение будет глубоко ошибочным. Во-первых, отношения собственности, тем более частной зародились достаточно поздно. Во-вторых, то, что в одних культурах называлось кражей и подвергалось порицанию, в других считалось нормой. Воровство в ряде народов составляло стиль жизни. То же самое можно сказать и о разбое, скажем. А как быть с тем фактом, что в определенные исторические периоды убийство не считалось таковым, если наличествовали определенные условия, скажем неравенство статусов действующих лиц. Очевидно же, что нельзя подводить под одну категорию абсолютно разные явления. Скажем, сегодня «убийство есть умышленное причинение смерти другому лицу»20. Подразумевается, любому лицу. Можно ли считать, что это убийство равно умышленному причинению смерти рабу господином. Если раб умерщвляет – это убийство, если господин – то нет. Тогда на каком основании мы приравниваем эти абсолютно разные социальные действия к одному знаменателю и говорим, что убийство было всегда. Ведь не считается же умерщвление другого человека на войне убийством с точки зрения уголовного права. Тогда почему убийство господином раба – убийство? А если это не убийство, то и убийство рабом господина не может быть признано убийством и следует найти иной категориальный эквивалент для этого деяния. Значит то, что мы подразумеваем под убийством, было не всегда. Самые наглядные примеры приводит отечественный этнограф Л.Н. Гумилев21, утверждающий в частности, что были, скажем, целые народы, которые официально и постоянно практиковали проституцию, считали ее нормой.

Данные антропологов и этнографов вообще расплывчаты и едва ли могут служить оправданием той или иной позиции. Так Ю.М. Антонян приводит набор фактов, подтверждающих, казалось бы, его теорию повсеместного распространения преступлений. В противоположность этому Ч. Ломброзо, стремясь оправдать свою натуралистическую концепцию, сущность преступности, приводит столь же солидные исследования, доказывающие отсутствие понятия ряда преступлений, а то и полностью преступности у некоторых племен.

«Спенсер также цитирует несколько племен, – пишет Ломброзо, - отличающихся своей честностью, как, например, тодосов, айно и бордосов. Они не любят войны и занимаются исключительно меновой торговлей. Они почти никогла не ссорятся между собой. В случае споров обращаются к своим начальникам и настолько добросовестны, что возвращают половину из взятых в обмен товаров, если им кажется, что они получили слишком много. Им незнаком долг мести; они не проявляют никакой жестокости и относятся с уважением к женщинам, и при всем том – удивительное дело – совсем не отличаются религиозностью»22.

Мы не будем сейчас касаться подробностей концепции самого Ломброзо. Приведенные построения лишь иллюстрируют критику вышеприведенных воззрений криминологов.

Последний аргумент в этом споре заключается в том, что подобная широкая трактовка преступления не позволяет отграничить правовой регулятор социальной жизни от иных. Стоит признать, что общество всегда является обществом постольку и в той степени, в какой у этого общества есть общее, то есть какие то нормы, которые воспринимаются всеми членами общества. Однако столь же очевидно, что все эти нормы нельзя воспринимать как правовые. Между тем понятие преступности следует рассматривать как понятие, прежде всего правовое. Нормы могут быть религиозными, традиционными и пр. и их нельзя смешивать с правом.

Иной попыткой доказать материальную укорененность преступления, действительное наличие общественной опасности предпринял Ч. Ломброзо. Он исходил уже не из онтологической характеристики преступности определенных социальных отношений, а из антропологической предназначенности ряда личностей, биологических типов к совершению преступлений. Серьезной критики эта концепция, взятая в своей чистоте, также не выдерживает, а рассматриваемая в единстве с социальными параметрами общественной жизни, она может и имеет право на существование, но ни как уже не может обосновать объективное наличие самого преступления. Иначе говоря, если мы признаем факт криминализации определенного народа в определенной стране, но объясним это с точки зрения общественного строя, то мы вынуждены будем признать, что нет преступления вообще, а есть преступность постольку, поскольку она есть в этой стране при данных законах.

Из иных концепций, объясняющих преступность как социальное явление, следует выделить ряд школ зарубежной криминологии.

Огромное значение получила концепция аномии. Ее основателем следует признать Р. Мертона, который в своей работе «Социальная структура и аномия» обосновывал идею, что основной причиной преступности является противоречие между ценностями, на достижение которых общество нацеливает людей и возможностями их достижения по установленным обществом правилам. Это противоречие приводим к тому, что человек, не сумевший получить определенные ценности по всем правилам, стремится получить их любой ценой и начинает отрицать правила. Данная точка зрения была развита в работах последователей Мертона Р. Кловарда, Т. Селлина, А. Коэна.

Серьезное внимание привлекла также разработанная прежде всего в работах Ф. Танненбаума теория стигмы. Он достаточно убедительно доказал, что неправильное реагирование общества на преступления является одним из наиболее значимых криминогенных факторов. Отрицательные оценки имеют две стороны: они удерживают от антиобщественных поступков, но при неумелом их применении они могут инициировать криминализацию личности. Наклеивание негативных ярлыков нередко приводит к тому, что этот ярлык становится компасом в жизни молодого человека.

На развитие теории стигмации значительное влияние оказала гипотеза Т. Селлина о том, что в поисках отличия преступников от не преступников криминологи исследуют отличия между осужденными и не осужденными. В действительности же среди несудимой части общества преступников также немало, и среди не осужденных различия между преступниками и не преступниками несущественны. Эту гипотезу в значительной мере подтвердил Э. Саттерленд. Главный вывод из его положений заключается в том, что карательные меры необходимо ограничивать, поскольку они неэффективны, несправедливы и путем стигмации обрекают человека на преступную карьеру.

Последующие исследование латентной преступности подтвердили выводы Э. Саттерленда. И. Валлерстайном, К. Вайлом, Р. Портфельдом и другими был установлен факт практически тотальной криминализации взрослого населения. Эти данные, помимо того, что заставляют серьезно задуматься, имеют ли одни нарушители осуждать других, влекут за собой еще один важный вывод, а именно, снова и снова отрицается наличие преступности как бытийственной характеристики социальных отношений. И теория стигмации, и концепция аномии каждая по-своему, но все же гласят о том, что быть или не быть преступником определяется государством. Оно вырывает определенные действия из всего набора социальной активности и карает за них, часто при этом порождая новый виток преступности.
1   2   3

Похожие:

«Философия права» iconИ. И. Кальной философия права (учебное пособие)
Целью учебного пособия является обоснование положения о том, что философия права является пропедевтикой теории права
«Философия права» iconИ. И. Кальной философия права (учебное пособие)
Целью учебного пособия является обоснование положения о том, что философия права является пропедевтикой теории права
«Философия права» iconЛекция установочная по дисциплине «Философия права»
Алексеев С. С. Философия права: История и современность. Проблемы. Тенденции. Перспективы. М.: Норма. 2009
«Философия права» icon«философия права»: история и современность «Философия права»
О духе законов» Монтескье, «Об общественном договоре» Руссо, «Метафизические начала учения о праве» Канта, «Основы естественного...
«Философия права» iconТеория государства и права Примерная тематика курсовых работ
Структура теории государства и права: философия права, догма права, социология права
«Философия права» iconФилософия права Понятие и предмет философии права
Философия права – это наука? Есть точка зрения, что это просто способ мышления, а не наука. Но мы будем придерживаться точки зрения...
«Философия права» iconПланы семинарских занятий Дискуссия о задачах и статусе философии...
Малинова И. П. Философия права в системе юридического образования // Рос юрид журнал. 1995. №3
«Философия права» iconВопросы к экзамену по дисциплине "Философия"
Вопросы к экзамену по дисциплине "Философия" для студентов дневной и заочной формы обучения рассмотрены и одобрены на заседании кафедры...
«Философия права» iconФилософия, ее генезис и важнейшие проблемы. Специфика философского...
Древнегреческая философия, ее периодизация. Космоцентризм в понимании мира и человека
«Философия права» iconАктивный раздаточный материал «Философия» фогп, 3 кредита 3 семестр...
Под современной западной философией понимается западно-европейская философия и философия США конца XIX-ХХ веков. Ведущими направлениями...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница