Послесловие к книге А. И. Архангельского


НазваниеПослесловие к книге А. И. Архангельского
страница1/6
Дата публикации28.04.2013
Размер0.88 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6
175

Послесловие к книге А.И. Архангельского.
Данное издание сочинения А.И. Архангельского «Кому служить?» предваряется вступительной статьёй его единомышленника и помощника, Ивана Ивановича Горбунова-Посадова. Несмотря на то, что написано это предварение было около ста лет тому назад, и написано несомненным единомышленником А.И. Архангельского, то есть может быть заподозрено в изрядной субъективности и даже в апологетическом характере представленных в нём свидетельств о жизни и сочинениях автора «Кому служить?», оно всё же содержит немало ценных сведений биографического характера, позволяющих составить представление о его жизненном пути. Поэтому мы желали бы, отсылая читателя к этому небезынтересному источнику и избегая, по возможности, повторений, только сообщить читателю ещё несколько подробностей биографии А.И. Архангельского, а также несколько наблюдений над содержанием и языком представленного здесь его сочинения, -- те сведения, которые, по ряду причин, были опущены или недостаточно, или с очевиднейшией субъективностью освещены И.И. Горбуновым-Посадовым. Особое внимание будет уделено при этом работе Л.Н. Толстого с текстом сочинения «Кому служить?» при составлении им сборников мудрых мыслей «На каждый день», «Круг чтения» и книги «Путь жизни».
*****

Сначала некоторые биографические подробности.

Александр Иванович Архангельский родился 1857-м году в Вятской губернии, в семье сельского дьякона.

Семья, судя по всему, не отличалась зажиточностью. Вот что об этом пишет сам Александр Иванович:

176
«Я взят почти от сохи, и если сам не пахал, то в семье у нас, по бедности, справляли полевые работы, вырос в суровых условиях бурсы и сухоедения, служил всё на низших должностях… до 35 лет…»1.

Отец, предполагая видеть в сыне своего восприемника в духовном звании, действительно отдал Александра в бурсу, пребывание в которой навсегда лишило его симпатий к духовенству и желания идти по стопам отца. По признанию самого автора «Кому служить?», детские грёзы его в бурсе были далеки от смирения перед Богом и признания существующей действительности: он мечтал о деятельном добре, о помощи людям, об изменении мира к лучшему2. В итоге подросший Александр вместо духовного поприща выбирает учёбу в ветеринарной школе и последующую службу в земстве по полученной специальности ветеринарного фельдшера.

В первые годы своей «светской» жизни, как признаётся сам Архангельский, он сближается с молодой оппозицией, «революционерами», «нигилистами», «социалистами» - людьми, казавшимися ему тогда живым примером того, что его детские мечты в бурсе об осчастливливании человечества и победе над злом могут быть осуществлены3.

Если верить сообщению И.И Горбунова - Посадова, что служить Архангельский начинает на 29-м годе его жизни4, то получается, что это не могло быть ранее 1886-го года. При этом сам Горбунов-Посадов оставляет читателю только догадываться, каковы были мотивы и причины разрыва с

177

духовным сословием и выбора именно ветеринарии. В любом случае, приблизительно с 1886-1887 гг. Архангельский поселяется, в связи со службой, и до конца жизни, даже оставив службу, проживает в Бронницах, Московской губернии, где 5 лет исполняет свои ветеринарные обязанности.

Роковым для дальнейшей судьбы Архангельского событием стало попадание в его руки текста запретного сочинения Л.Н. Толстого «В чём моя вера?», которое Александр Иванович не только внимательно прочитал и принял близко к сердцу, но и решил переписать от руки своим аккуратным почерком5, а также всенепременно познакомиться с самим автором, проживавшим в эти годы часть времени в Москве.

О первой встрече с Архангельским в Дневнике Л.Н. Толстого осталась удивительная и заставляющая поразмыслить запись, характеризующая, как нам кажется, не только Архангельского, но и самого Толстого этих лет. Вот эта запись, от 11 февраля 1889г.: «За кофе пришёл Архангельский, фельдшер ветеринар Бронницкий, переписывает «В чём моя вера?», свежий, ясный, сильный человек, но, кажется, пьёт. Надо помочь ему. Поговорил с ним, потом сел за работу» (50, 35. Курсив наш. – Р.А.) 6.

Далее – не менее интересно: «После обеда … пришла учащаяся на акушерских курсах, нервная, измученная, дочь

178

помещика. “^ Зачем вы сюда приехали? Ведь бабки не учатся и принимают у 9/10 рожающих женщин“. Жалкая. Потом Попов, потом 3 студента, потом Архангельский, потом Тулинов, потом милый Касаткин. Студенты ужасны. Молодое сумасшествие, ещё бродящее. Фразы, слова, отсутствие живого чувства, ложь на лжи – ужасно Я волновался, а надо было жалеть» (Там же. Курсив везде наш. – Р.А.).

И вот воспоминание Толстого об этих гостях и беседах с ними, записанное на следующий день, 12 февраля 1889 г.:

«Думал: я, бывало, злился на звоны Иверской и т.п. – Не право злился. Касаткин, Архангельский7, не говоря об Ивине, с трудом расстаются с верою в чудеса и исполнением молитв о внешнем, так что же нетронутая масса? Придёт им в своё время, а пока нет повода, что ж им делать? Одни фарисеи, т.е. те, кто знает и продолжает. Горе вам, книжники и фарисеи-лицемеры. – Ещё думал. Я вчера лишнее говорил. Это не эгоизм – страх быть в глупом положении. А надо добродушно молчать, хоть бы приговаривая: понимаю, когда понимаешь» (Там же. Курсив наш. – Р.А.).

Из этих отрывков видно, что Толстого в день 11 февраля навестило, помимо Архангельского, множество молодых гостей. И не только впечатления от встречи и беседы

179
именно с А.И. Архангельским были смазаны этим многолюдьем, но и в целом впечатления от бесед этого дня у Толстого остались не очень-то удовлетворительные. Он, видимо, был не в духе. Множество посещений, встреч, приёмов в московском доме утомляло его и отвлекало от литературных работ. Это видно, к примеру, из сделанной им в Дневнике немногим ранее, 5 января, такой вот, похожей на вышеприведённую, записи: «… Папиросы, юбилеи, сборники, обеды с вином и при этом по призванию философская болтовня… <…> Страшные лицемеры, книжники и вредные» (50, 20-21. Курсив наш. – Р.А.). Далее, 9-10 января Толстой пишет обличительную статью «Праздник просвещения», по поводу которой в Дневнике вновь появляется запись: «Книжники лицемеры» (Там же. С. 21). При таком, утвердившемся в сознании писателя, критическом отношении к «книжникам», включая сюда и учащуюся молодёжь, становится понятным его «обличительно-увещевательное» настроение 11 февраля, которое в этот же день он сам подвергает в себе осуждению, а на следующий день, хоть и пытается рационализировать, но всё же сознаётся, что говорил «лишнее» из страха оказаться перед гостями в «глупом положении» (то есть сделал как раз то, что к такому положению вероятнее всего и приводит).

Наконец, настроение Толстого в день первой встречи с Александром Ивановичем объясняется отчасти и творческими его неудачами этого дня. После утренней беседы с Архангельским (который, однако, не ушёл, дожидаясь возможности продолжить общение) Толстой, как следует из Дневника, «сел за работу». Очень важную, для него лично, работу. Месяцем раньше его навестил старый севастопольский товарищ, Александр Иванович Ершов, и попросил написать предисловие к новому изданию его

180

книги 1858г. «Севастопольские воспоминания артиллерийского офицера»8. Вот это-то предисловие Толстой и пытается теперь продолжить писать, но – безуспешно, ибо его опять то и дело отвлекают гости…

Рискнём предположить, что первоначально, ещё утром, Архангельский, был встречен гостеприимным и ласковым хозяином, с тревогой принявшим внешний вид никогда не отличавшегося здоровьем Александра Ивановича за свидетельство начинающегося пьянства. Вечером же, оказавшись уже в компании с другими посетителями, Архангельский имел дело уже и с совершенно другим Толстым: раздражённым витией, критиком, обличителем, да в придачу – проповедником близких ему и полюбившихся идей. Критику, адресованную «книжной» молодёжи, он, человек уже более чем тридцатилетнего, к тому времени, возраста и совсем другой, во многом уже определившейся, судьбы, вряд ли мог принять на свой счёт. А вот идеи неучастия в делах правительства и государственной службы, как и критика церкви, насилия, -- а таковые, вероятнее всего, прозвучали в возражениях Толстого молодым гостям – не могли не утвердиться в его сознании ещё прочнее, предопределив роковой для его судьбы шаг – уход со службы.

По цитате из книги Х.Н. Абрикосова «Жизнь А.И. Архангельского, приводимой И.И. Горбуновым-Посадовым в Предисловии9, может составиться представление, что уже в этот период Архангельский бросил ветеринарную службу и занялся «личным трудом». Это не так, если судить по дневнику Толстого, с одной стороны, и по свидетельству самого же Горбунова-Посадова, определившего продолжительность периода земского фельдшерства А.И.

181

Архангельского в пять лет, причём – только с 29-го года его жизни, то есть – с 1886 года.

Архангельский навещал Толстого ещё, по крайней мере, дважды: 16 мая 1895 года в Москве (53,32), и, по-видимому, несколько ранее (точную дату Горбунов-Посадов не называет) – в Ясной Поляне. Очевидно, во время этого яснополянского визита Архангельский уже давно не служил, и жил, вместе со своей женой, очень бедно, занимаясь, починкой часов. Чтобы попасть к Толстому, он прошёл, как пишет Горбунов-Посадов, 250 вёрст от Бронниц до Ясной Поляны, без денег, но зато с инструментами «для починки часов, замков и других мелких слесарных работ», которыми по пути зарабатывал на жизнь10. Иначе говоря этот визит не мог состояться раньше 1892-1893гг. Толстой следил за судьбой своего молодого единомышленника, знал и о его решении оставить службу, и о новом его образе жизни. В письме И.Б. Файнерману, датирующемся приблизительно июнем-июлем 1893г., Толстой приводит Архангельского как пример нравственного, честного труженика, который, как и сам Файнерман, посвятил себя ремеслу, «заливает резиновые вещи и часы чинит» (90, 284-286).

Таким образом, описанные у самого А.И. Архангельского и в статье-предисловии И.И. Горбунова-Посадова события: оставление службы, нужда, начало сотрудничества с «Посредником», торговля книжками этого издательства и подготовка первого варианта деревенского «Скотолечебника» -- все относятся к периоду приблизительно 1890-1892 гг., к 1893-му же году Александр Иванович находит себе иное, более подходящее и посильное, трудовое поприще.

182

К 1895 году, видимо, усилились и проблемы Александра Ивановича со здоровьем, к чему можно отнести запись Л.Н. Толстого в Дневнике 16 мая 1895 года, в день посещения Архангельским московского дома Толстых: «Я боюсь за него» (53, 32).

Написанию книги «Кому служить?» предшествовали события, изложенные довольно подробно как самим А.И. Архангельским в представленной здесь его книге, так и И.И. Горбуновым-Посадовым в Предисловии к ней. Эти-то события, вкупе с постоянным влиянием идей Л.Н. Толстого, и сделали неизбежным окончательное превращение скромного ветеринарного фельдшера в религиозного проповедника. В период 1889-1895 гг. Архангельский знакомится не только с Л.Н. Толстым, но и со многими его единомышленниками и помощниками, работавшими в издательстве «Посредник», во главе с Горбуновым-Посадовым. Он-то и привлекает пока ещё ветеринарного фельдшера Архангельского к составлению популярного «скотолечебника», то есть справочника по болезням скота. Горбунов-Посадов нигде в своей статье не затрудняет себя тем, чтобы припомнить точные даты даже близко касавшихся его и А.И. Архангельского событий. Известно только, что первое издание справочника быстро разошлось, и издательство вознамерилось переиздать его. Но на второе издание в 1895 году от Архангельского, уже высказавшего неортодоксальные взгляды на ветеринарную и прочую государственную службу и оставившего её, потребовали отдельного цензурного разрешения, для получение которого перед автором было поставлено заведомо неприемлемое для его новых, известных властям, убеждений требование: включить в новое издание свод правил об исполнении всех принудительных полицейски - ветеринарных мероприятий. В ответ Архангельский пишет, в расчёте на понимание, взволнованное письмо всё тому же И.И. Горбунову-

183

Посадову. Письмо Архангельского, явившееся не личным сообщением адресату, а протестом и манифестом новых убеждений, было поэтому прочитано и Л.Н. Толстым, который 29 августа 1895г. ответил Архангельскому с восторгом и одобрением:

«Очень радостно чувствовать своё единение и знать, что единение это не есть заимствование, не основывается на доверии, а вытекает из того, что сходишься в том, что истина. <…> Вся же исповедь ваша поразила меня, во 1-х, своей искренностью; видно, что она писана не для читателей, как литературные произведения, а для того, чтобы самому себе уяснить свои мысли и своё отношение к предмету, а во 2-х, тем, что из неё видно, что нет того мирского положения, высокого или скромного, которое бы, при настоящем серьёзном усвоении христианского мировоззрения, не оказалось бы ложным и несовместимым с христианской совестью» (68, 150-151).

В этом же письме Л.Н. Толстой сожалеет, что А.И. Архангельский ничего не пишет о своих делах, своей жизни. Действительно, дальнейшее общение А.И. Архангельского с обожаемым вероучителем ограничилось, если не считать присылки им в начале 1897г. рукописи книги «Кому служить?», лишь несколькими письмами. Так, 14 ноября 1905г. И.И. Горбунов-Посадов лично прочитал Толстому вслух «прекрасное, хорошее» письмо Архангельского, где он высказывает вполне утопическую на тот момент идею об издании газеты «толстовского» направления11. «Он живёт Богом» - отозвался Лев

184

Николаевич12. Есть сведения и о письме от 18 февраля 1906г., которое Толстой читал вслух 21 февраля, снова найдя в нём очень близкую себе идею о недопустимости для народа обращаться за помощью к правительству, а также близкий, не раз использованный им самим образ-сравнение: толпа, напирающая изнутри на дверь, которая открывается вовнутрь13 (ЯЗ-2, с. 56). Вероятно, сам Лев Николаевич и не вспомнил в тот день, что впервые образ прочной двери, которую можно открыть, только прекратив напирать на неё, отступив и потянув на себя, он использовал в той самой книге «В чём моя вера?», которая и привела к нему Александра Ивановича и с которой в жизни последнего начался важнейший и наиболее драматичный период (см.: 23, 401). Среди других писем - просьба в декабре 1896 г. о помощи арестованным за религиозные убеждения (вероятно, за религиозный отказ от военной службы) молодым людям, которую Толстой переслал своей влиятельной в столичных кругах знакомой Варваре Ивановне Иксуль фон Гильдебрандт (69, 217-218), и аналогичная просьба о помощи арестованному революционеру П.В. Всесвятскому, на которую Толстой ответил 1 января 1906г. отказом, искренне интересуясь при этом, как дела и здоровье самого Александра Ивановича (76, 73). А дела и здоровье его были к этому времени уже совсем плохи. Ещё примерно десятилетием раньше Архангельский перенёс операцию на почке14 (ЯЗ-2, с. 266), после которой периодически возникали новые осложнения почечной болезни. В 1900г., 13 октября, в связи с очередным таким осложнением, Архангельский был

185

помещён в Шереметьевскую больницу в Москве, ту самую, в которой работал тогда помощником смотрителя друг детства Льва Николаевича и дядя Софьи Андреевны Толстой, Константин Александрович Иславин (90, 323). Оттуда Александр Иванович выписался только в конце апреля 1901 года. Болезнь, однако, не отпустила. В 1904г. он снова тяжело болен, его навещает Х.Н. Абрикосов15. 26 сентября 1906г. А.И. Архангельский скончался дома, в г. Бронницы, на руках у жены. О смерти автора «Кому служить?» Толстой узнал только из письма от 10 октября жившего в Бронницах и знавшего Архангельского Алексея Михайловича Веселова (76, 215). «Бука» так и оправдал до конца своё, полученное в детстве, прозвище: если и просил у кого-то помощи, то не для себя. Он сам не написал ни Толстому, ни Горбунову-Посадову, что умирает, и строго запретил жене писать кому-либо о своём состоянии: «вдруг они приедут, а он поправился». Не жаловался и на боли, стонал только во сне. Умер он, как и жил все последние годы, в огромной бедности. Последние слова, которые услышала от него жена, были сказаны после того, как клиент расплатился за починенные часы: «Ну, вот всё-таки 30 копеек, вот нам на обед будет»16

*****

Итак, как и многие в том же возрасте, переживая «кризис зрелости», не чувствуя удовлетворённости своей ветеринарной службой, Александр Иванович стал искать другого смысла и содержания своей жизни. Нашёл он этот смысл в религиозной христианской вере, но, отвратившись, раз и навсегда, от церкви и духовенства, он неизбежно

186

пришёл к свободному, внецерковному христианству, христианству Христа, а не попов и богословов, исповеданному Л.Н. Толстым в сочинении «В чём моя вера?». Под влиянием же бесед с его автором и другими его единомышленниками Архангельский решает, что повод для оставления постылой земской службы вполне достаточен. Однако жена, родственники, знакомые и множество других людей, окружавших его, так не считали, и многочисленными недоуменными вопросами и упрёками наводили и его на размышление о степени правильности сделанного им шага17. Необходимость объяснения, рационализации причин ухода с ветеринарной службы, очевидно, стала для А.И. Архангельского главным стимулом к написанию представленного здесь сочинения. Рукопись Архангельский, конечно, сразу отсылает обожаемому Льву Николаевичу. Тот знакомится с рукописью 4-5 января 1897 года, как раз в те дни, когда сам обдумывает план новой статьи против «солдатства» и службы правительству (53, 129). В Дневнике сохранилась об этом запись от 5 января: «Вчера читал статью Архангельского “Кому служить?” и очень радовался» (Там же). Последовало написание поощрительного письма автору, цитируемого в предисловии Горбунова-Посадова18. В этом же, 1897 году, в письме ещё одному своему единомышленнику, также, судя по всему, оставившему службу, Григорию Семёновичу Рубан - Щуровскому, Толстой упоминает о «записке» Архангельского (имея в виду всё то же сочинение «Кому служить?), где мысли, высказанные Рубан - Щуровским в своих письмах, выражены, по его мнению, «очень сильно» (70, 97).

187

В чём же «сила» этой книги, заставившая так полюбить её Л.Н. Толстого и даже использовать в работе над своими сборниками мудрых мыслей?

Ключ к пониманию причин такого не только внимания, но и огромной симпатии писателя к личности, идеям и сочинениям Архангельского надо искать, как нам думается, в некоторых, особенно дорогих Толстому в последние десятилетия его жизни, чертах сходства судьбы Александра Ивановича с судьбами не только Толстого, но и ряда авторитетных и уважаемых для него «мудрецов и учителей человечества», проповедовавших некоторые близкие ему идеи. Среди таковых, к примеру, - автор 14 посланий Нового Завета апостол Павел19, ключевая фигура немецкой реформации Мартин Лютер, французский учёный и религиозный писатель Блез Паскаль, или его соотечественник, публицист, философ, проповедник Фелисите Робер де Ламеннэ. Мы ни в коем случае не ставим в один ряд эти всемирно-признанные, исторические, фигуры и личность скромного выходца из бурсы, Александра Архангельского. Мы только подчёркиваем, что для мировоззрения «позднего» Толстого эта несоразмерность отступала на второй план. Политические ухищрения Лютера, научные изыскания Паскаля, католичество или «христианский социализм» Ламеннэ – всё это, как и многочисленные мистические и догматические, даже откровенно суеверные, детали их мировоззрений, отступало на второй план перед главным для Толстого: их протестом против господствующих религиозных учений и

188

утверждением того, что представлялось каждому из них истиной христианства. В этом-то их судьба сходна не только с судьбой вполне уверенно стоящего рядом с ними Льва Николаевича Толстого, но и с судьбами многих его малоизвестных, как А.И. Архангельский, или вовсе забытых друзей и единомышленников.

Если уж зашла выше речь о толстовском «Круге чтения», вспомним, что Лев Николаевич включил туда биографию Ламеннэ, предварив её собственным рассуждением о «ступенях развития» христианских религиозных протестантов и обличителей церковной лжи и социальных зол. Приводим это рассуждение полностью:
«Большие умы и горячие сердца, те люди, которые остав­ляют после себя глубокий след, представляют в своей жизни с особенной яркостью те самые ступени развития, которые проходятся, в большей или меньшей степени, всеми обыкно­венным и людьми.

Ступени эти такие: 1) Детская, внушённая вера, полное подчинение авторитету, спокойное и уверенное общение со всеми окружающими. 2) Углубление в сущность этой вну­шённой и принятой по доверию веры, невысказанные сомне­ния в её истинности и особенный задор в её утверждении и распространении. Одобрение и восхваление со стороны окру­жающих. 3) Попытка очистить принятое на веру вероучение от всего ложного, излишнего, суеверного, улучшить его и на нём основать жизнь; разрыв с прежде сочувствовавшими, их недоброжелательство, и, наконец, 4) совершенное освобож­дение от принятого по доверию учения, признание только того, что согласно с разумом и совестью, сознание своего одиночества среди людей и единства с Богом, высокая и малого числа близких, и страх и ненависть большинства и — конец.
189

Все люди, хотят они или не хотят этого, более или менее сознательно проходят эти ступени. Сначала 1) полное дове­рие, потом 2) иногда чуть заметные, но все-таки сомнения, потом 3) иногда самые слабые, но все-таки попытки кое-как утвердить свое понимание жизни и, наконец, 4) становление лицом к лицу с Богом, полное познание истины, одиночество и — конец» (42, 160-161).
Толстой настаивает, что по этим ступеням, так или иначе, движутся все, даже обыкновенные, люди. Разумеется, что не все проходят этот путь до конца. Подчеркнём ещё раз, что, по вере Л.Н. Толстого, Александр Иванович Архангельский подпадал как раз под такой разряд «больших умов и горячих сердец», людей недюжинных, не только способных, но и желающих пройти весь путь жизни, все четыре ступеньки до конца.

На момент знакомства Архангельского с Толстым он готов уже был встать на третью «ступень» религиозного совершенствования, на которой пребывал сам Лев Николаевич. В их судьбах уже миновал как период подчинения авторитету и стремления к максимально бесконфликтному, взаимоприятному (так и хочется добавить – «комильфотному») общению с окружающими (для Архангельского это были годы детства и юности, отец-дьякон и духовные наставники в бурсе), так и второй период, вторая «ступень» -- проверки внушённой веры «на прочность» и соответствие реалиям жизни. Для Архангельского «второй ступенью» стали годы разрыва со своим сословием и его образом жизни, учения «полезному» ветеринарному знанию и продолжавшейся ещё в год знакомства с Толстым службы ветеринарным фельдшером, которую он, в соответствии с христианскими идеалами, желал понимать как бескорыстное и жертвенное «служение
190

братиям», обществу, народу20, но которая, однако, реальными своими обстоятельствами была далека от этих идеалов, в особенности – в той их интерпретации, с которой ознакомился Архангельский, прочитав сочинение Толстого «В чём моя вера?». Таким образом, Толстой, естественным образом, оказался наставником Александра Ивановича в утверждении его на новой «ступени» христианской сознательности и в соответствующем ей образе жизни. Наставник, надо сказать, был сам далёк от идеального, ибо Лев Николаевич постоянно сам переживал периоды сомнений, ослабевания веры, которые только катализировались обстоятельствами его личной жизни.

Здесь, на этом этапе, сказалась важная для Толстого тема «преодоления грехов, соблазнов и суеверий»21. Книгу «Кому служить?» пишет автор уже зрелый, многократно проверивший свои положения и, главное, получивший их одобрение Толстым как вероучителем. Одобрению же могло предшествовать и противоположное: неодобрение, порицание, осуждение. Рискнём предположить, что оно было высказано Толстым по поводу «суеверия» Архангельского ещё в день их первой встречи, тот самый, 11 февраля 1889г., про который на следующий день раздражённый Толстой написал в Дневнике цитированную нами выше сентенцию о том, что-де его гостями были молодые обманщики, «фарисеи-лицемеры», - и несчастный Архангельский назван среди них! «Суеверием», по доктрине Толстого, могло быть, в случае с Архангельским, то оправдание им своего пребывания на службе, о котором он сам пишет в «Кому служить?»: общественное благо, служение людям на правительственной службе. Соблазном,
191

который нужно было преодолеть Архангельскому, был, соответственно, соблазн этого дела, не только полезного, но и оплачиваемого гарантированным жалованьем и одобряемого начальством. Наконец, «корнем зла» должны были оказаться «грехи», которым предавался Архангельский, которые ставили его в соблазнительное положение государственного служащего, которое, в свою очередь, требовало оправдания суеверием общественно-государственной пользы и общего блага. Грехами этими являлись: праздность (уклонение от тяжёлого, истинно полезного, ручного труда), корыстолюбие и тщеславие, желание похвалы, одобрения от людей.

Примечательно, что последний «грех» Толстой находил и у себя, и в судьбах других крупных исторических персонажей. Так, в другом отрывке из «Круга чтения», посвящённом Блезу Паскалю, Толстой так писал о тщеславии:

«Ни одна страсть не удерживает людей так долго в своей власти, не скрывает от них так прочно, иногда до самого конца, тщету временной мирской жизни и ни одна не отдаляет так людей от понимания смысла человеческой жизни и её истинного блага, как страсть славы людской, в какой бы форме она ни проявлялась: мелочного тщеславия, честолюбия, славолюбия.

Всякая похоть носит в себе своё наказание, и страдания, которые сопутствуют её удовлетворению, обличают ее ничтожество. Кроме того, всякая похоть ослабевает с годами, славолюбие же с годами всё больше и больше разгорается. Главное же то, что забота о славе людской всегда соединяется с мыслью о служении людям, и человеку легко обманываться, когда он ищет одобрения людей, что он живёт не для себя, а для блага тех людей, одобрения которых он добивается. И потому это самая коварная и опасная страсть и труднее всех других

192

искореняемая. Освобождаются от этой страсти только люди с большими душевными силами.

Большие душевные силы дают этим людям возможность быстро достигнуть большой славы, и эти же душевные силы дают им возможность увидать ничтожество её» (41, 477).

Не исключаем, что те «несообразности» положения ветеринарного земского служащего с учением Христа, о которых столь подробно пишет А.И. Архангельский в первой главе своей книги «Кому служить?»22, служащие рационализациями для совершённого уже им «по совести» оставления службы, являлись не столько результатами собственных его размышлений, сколько «откровениями» из личных бесед с Толстым, эмоционально воспринятыми «горячим сердцем» Александра Ивановича как руководство к действиям. Следующие главы сочинения, содержащие в себе ниспровержение мирских «людей-идолов», критику духовенства, монархии и государственности вообще и весьма остроумное, талантливое религиозно-философское обоснование доктрины о непротивлении злу насилием – только подтверждают этот наш вывод. Влияние Толстого выражается не только в самих аргументах, к которым прибегает А.И. Архангельский, но даже в подборе материала, «иллюстрирующего» их. Это не только особо любимые Толстым места из Евангелий, но и его устные и дневниковые размышления, которыми Архангельский делится с читателем в обширных сносках. Или – важнейшая, не утратившая своей актуальности, совершенно толстовская мысль о том, что «человек обижен в самом главном, в достоинстве разумного существа»23.

Итак, Архангельский был для Толстого, при первом с ним знакомстве в начале 1889 года, человеком, прошедшим,

193

пусть и с рядом особенностей, те же «ступени» к пониманию и исполнению учения Христа, тот же жизненный путь, что и он сам, и готовый, могущий встать, хотя ещё и не вставший, на ту же критическую, третью «ступень» активного конфликта с окружением, с правительством, с господствующей церковью, на которой уже находился сам Лев Николаевич. Вряд ли можно отрицать, что на эту, едва ли посильную для него, ступень Архангельский встал под прямым влиянием учительно-увещевательных личных бесед и текстов Л.Н. Толстого.
*****

Один раз с восторгом и радостью прочитав сочинение своего единомышленника, Л.Н. Толстой уже никогда не упускал «Кому служить?» из виду. 31 октября 1904 г. Толстой больше часа читал книгу Архангельского вслух. Среди слушателей были Мария Львовна, Абрикосов и Д.П. Маковицкий, которые, увлёкшись, продолжили чтение после Льва Николаевича. Толстой говорил по этому поводу: «Люблю вслух читать сочинения, о которых хочу создать себе представление, какое впечатление они произведут на других. Переношусь в слушателей, замечаю, ясно ли им, следят ли, не скучно ли им. Некоторые места у Архангельского были растянуты, много метафизики, я сокращал. Много хорошего, искренно и горячо написано, язык прекрасный. Архангельский лучше Эмерсона. Его мысль та, что насилие, которым хотим установить благоустройство (извне на людей действовать), портит людей. <…> В каждом человеке есть божественное начало, действуйте на это»24.

Как видим, Толстой не только отыскивает в сочинении Архангельского согласные с собственным мировоззрением

194

идеи, но и любуется языком, каким написана книга «Кому служить?», исправляя языковые и стилистические огрехи автора. Это не случайное, не эпизодическое увлечение: именно в таком, отредактированном, виде отрывки из «Кому служить?» были помещены Толстым в целый ряд своих сочинений: «Круг чтения», «На каждый день», «Путь жизни», а также, в качестве эпиграфа, в главу IX статьи «Неизбежный переворот». Рассмотрим содержание и значение этих отрывков в контексте сочинений Толстого.

Как можно видеть из Таблицы №1 (см. Приложение), Л.Н. Толстой, готовя сборники мыслей «На каждый день», «Круг чтения» и «Путь жизни», основные изменения в отобранных им текстах из книги «Кому служить?» А.И. Архангельского произвёл в отношении стиля, языка книги, а также общей композиции отрывков. Произведены сокращения очевидных длиннот и повторений. Некоторые предложения упрощены по структуре. Увеличено в ряде случаев количество делений отрывка на абзацы. Всё это долженствовало упростить понимание книги слабо подготовленным читателем. Изменения коснулись не только синтаксиса, но и лексики: устранены некоторые просторечные выражения, которые, как, разумеется, догадался Л.Н. Толстой, Архангельский ввёл намеренно (и не вполне обоснованно)25. Наибольшие изменения по линии

195

сокращения и упрощения текста коснулись философских рассуждений автора, наименьшие – отрывка, повествующего о визите полицейского исправника, несомненно, понравившегося Толстому не только в идейном, но и в художественно-образном плане.

Что же касается идейного содержания отобранных отрывков, то все они, так или иначе, касаются темы насилия как метода взаимоотношений с людьми и отказа от него. Так, десять отрывков, отобранные Л.Н. Толстым из книги Архангельского для своего «Круга чтения», явно имеют между собой внутреннюю логическую связь, отражающую мировоззрение автора «Кому служить?» как последователя Л.Н. Толстого. Вот тематика отрывков:

  1. Дух. Истинная жизни человека не в теле, а в духе.

  2. «Ошибка поклонения».

  3. Идолы языческого, общественно-государственного, жизнепонимания, ложно занявшие место единого Бога: правительства, духовенство и т.д.

  4. «Добро» (название отрывка дано Л.Н. Толстым).

  5. Смысл жизни.

  6. «Закон насилия и закон любви» (название дано Л.Н. Толстым).

  7. Приходит время торжества Царства Бога на земле.

  8. «Покаяние» (название дано Л.Н. Толстым).

  9. Пример практики неповиновения правительствам: история с полицейским надзирателем.

  10. Безумие насилия правительств и церквей и неизбежность перехода людей из власти правительств во власть Бога, к исполнению Его воли.

Косвенным свидетельством того, что главной и самой близкой для Л.Н. Толстого идеей сочинения А.И Архангельского была идея отказа от насилия, непротивление, является и то, что шесть из названных выше десяти

196

отрывков, включённых Толстым в «Круг чтения», а также 3 из 4-х отрывков в его книге «На каждый день» и эпиграф к IX главе статьи «Неизбежный переворот» (38, 90) взяты из V главы «Кому служить?», как раз посвящённой утверждению христианского ненасилия. Появление отрывка из Архангельского в качестве эпиграфа в статье «Неизбежный переворот», в свою очередь, тоже совершенно закономерно, ибо вся статья посвящена Толстым стоящей перед человечеством проблеме и необходимости отказа от насилия, от «закона насилия» в пользу «закона любви» и разумного убеждения.

*****

Без сомнения, в книге Архангельского Толстого обаял, помимо близкого идейного содержания, также и «опрощённый» стиль автора, сочетающий в себе черты исповеди, биографии, религиозно-философского трактата и устной доверительной беседы «простого», «своего брата человека» с таким же «простым честным тружеником». Автор сразу выдаёт своё знакомство с исповедью Л.Н. Толстого, начиная свою «исповедь-проповедь» немного торжественным и, в то же время, интимно-исповедальным вступлением. Начинается вступление с признания Александра Ивановича в том, что он, хоть и «считался от рождения православным христианином, но сам себя считал неверующим; полагал, что нужно только жить по совести и на пользу людей, и думал про себя, что я так и живу, и потому прав»26. Но если Толстого сомнения, метания и религиозные поиски привели к «встрече» с Христом и обретению веры в его учение как учение о благе, то у

197

Архангельского, как и у большинства «толстовцев», происходит первоначально «встреча» с сочинениями самого Льва Николаевича, разъяснившими ему христианство в его настоящем значении. Продолжая своё интимно-доверительное исповедание, Архангельский признаётся, что, читая Толстого, он «сильно придирался» к его идеям, тщетно пытаясь ухватиться за ставшие уже привычными оправдания своего образа жизни: «где уж мне», «человек я маленький», «не до жиру, быть бы живу…» и др. Но у него не получалось. Именно потому не получалось, что христианское научение Л.Н. Толстого, как и собственно учение Христа, было адресовано именно такому «маленькому», «простому», связанному обстоятельствами и запутавшемуся во лжах и противоречиях окружающей жизни, физически сравнительно благополучному, но экзистенциально голодающему, ищущему человеку, каким и был в тот период Александр Иванович. Та деталь, что он вспомнил своего умершего отца и свою вину перед ним даёт нам ещё одно основание предположить, что кризис зрелости уже до чтения работ Толстого проявился в Архангельском в форме неудовлетворённости своим положением на службе, экзистенциального вакуума, даже, возможно, раскаяния в отказе от духовной карьеры, толстовское же научение лишь позволило ему подвести под это своё состояние и вызванный им иррациональный поступок отказа от службы кажущийся ему прочным религиозно-рационалистический «фундамент».

Стилевая упрощённость, в сравнении даже с введением, увеличивается с первой же главы. Разговорный стиль, местами очевидно преднамеренный и утрированный, подчёркивается и усиливается Архангельским использованием ряда просторечных лексических и синтаксических форм. Один из ярчайших и распространённейших в тексте примеров – многократное

198

использование притяжательного местоимения «их» исключительно в просторечной форме: «ихних»27. Множество слов содержат эмоционально-экспрессивную, чаще негативную, оценочную окраску («дармоеды», «дармоедство», «нахлебник», «разумники» (с иронией), «служака», «мерзавцы», «подлецы», «бандырь» (преступник, бандит), «зацапать», «насильничество», «трудники» и др.); как видим, и здесь часть лексики можно отнести исключительно к просторечным формам.

Все случаи употребления в книге Архангельского просторечных лексических форм мы приводим в таблице 4 в Приложении.

Наконец, приведём несколько примеров ненормативной, разговорно-просторечной, синтаксической конструкции:

  1. Просторечное словосочетание: «очень прекрасно» (С. 5);

  2. Предложная форма на месте творительного падежа: «полагал за добро» (С. 8);

  3. Несовпадение падежей имён существительного и числительного в фразе «жалованье … по пятнадцати копеек» (С. 33);

  4. Просторечная форма словосочетания: «… жил только через насильничество» (С. 16);

  5. Просторечная конструкция ряда предложений, имитирующая живую «простонародную» речь (С. 56, 108 и др.); напр.: «А это что у вас есть будто бы свой ум-разум, … так это у вас не от Бога», и др.

Р. Алтухов.

199

Приложение.
Таблица 1. Отрывки из книги А.И Архангельского «Кому служить?», включённые Л.Н. Толстым в сборник «Круг чтения».


А.И. Архангельский «Кому служить?»

Л.Н. Толстой «Круг чтения» (см.: ПСС (Юб.) т. 41,42)


1. (Из главы V, С. 140-141 наст. изд.)

«Духа нельзя видеть или ощупать; его всякий знает в себе и можно только поверить в действительность духа, в действительность этой небесной жизни. Люди разделяются в духовном отношении на живых и мёртвых, т.е. на верующих и неверующих.

Неверующий говорит: какой там дух, а вот что съел, употребил, то и моё, и он, не много думая, заботится только о внешности, делает свои плотские и злые дела, лжёт, величается, рабствует, не чувствует в себе потребностей высших: свободы, правды, любви; и хоронится от света разума, потому что мёртв, и потому что свет только живому даёт жизнь, а мёртвое сушит и гноит.

Вера в действительность духовной или небесной жизни даёт другое направление мыслям человека.

Верующий побуждается верою к высшей жизни, в которую верит, обращает внимание своё вовнутрь, старается разобраться в своих чувствах, в своих мыслях, старается делать свою жизнь по высшим требованиям: свободной, правдивой, любовной; ищет истину и тянется к свету, потому что жизнь духа невозможна без света разума. Свет же разума есть то, что выше всего; это есть то, что сказано в заповеди: «Я есмь Господь Бог твой».

Среди людей нет ни совершенных жителей тьмы, ни совершенных жителей света, а все на распутьи, и каждый, имея свободу идти, идёт туда или сюда. Но всякий верующий в действительность духа, живущий под светом разума, пребывает в царстве Бога и имеет жизнь вечную».

^ 2. (Из главы IV, стр. 94-96 и 97 наст. изд.)

«Нет на земле большей святыни – святыни человека, живого носителя божества. А между тем мы видим, что то, что происходит от человека, изделия, вымыслы и дела человеческие возвеличиваются выше человека, творение ставится выше творца. И одни люди грабят, разоряют, мучают и убивают и всячески обманывают других людей в жертву этим вымыслам человеческим, всё в жертву этим идолам. Можно сказать, что тем, которые грабят, бьют и обманывают, выгодно и приятно делать это, и в этом всё дело, но если бы это было так, то была бы вечная война каждого против всех, и человека, разумного существа, не было бы.

Ошибка держится не этими людьми утробы с личиною веры, этими прихвостнями всякого, даже самого святого, дела, а держится она под видом истины искреннею верою, искренними идолослужителями; ошибка держится всегда только потому, что ложь искренно принимается за истину.

Но пора увидеть и понять всем ту несомненную очевидность, что все усилия жизни лучших, праведных и мудрых людей с Исусом Христом во главе направлены всегда на борьбу с обманами, с этими самыми, возвеличенными выше человека, человеческими вымыслами, на борьбу с этими идолами, чтобы показать людям это изуверство, чтобы выяснить перед людьми достойную источника жизни и всяких дел в самом себе, чтобы возвратить человека в волю Бога и освободить его.

Древний Израиль отверг вещественных идолов, но оставил обрезание и создал народность, скинию и субботу, а последующие учители еврейские прибавили новых идолов: обрядности и предание старцев. Христианские учители отвергли народность, субботу, обрезание и обрядности еврейские, но оставили скинию, которая была переименована церковью и которая потянула за собою всю ветхозаветную гниль: и иерархию, и крещение на место обрезания, и преломление хлеба на место жертвоприношения; даже гораздо более того, захватили кстати всё египетское и языческое, боги посыпались потом, <как> из рога изобилия: Святой Дух, Спас, Богородица, ангелы, святые, угодники, чудотворцы, святая вода, святые места, иконы, кресты и бесчисленные вещественные изображения и предметы, и, что всего удивительнее, даже остатки мертвецов, эти новые египетские мумии. И как было всегда в язычестве, так и в христианской общественной жизни совершается до сих пор то же самое: дело человеческое ставится выше человека: монархия, олигархия, конституция, республика, - меняются названия, формы, но эта безумная основа – идольство – всегда одна и та же: всегда так называемое общественное благо покупается ценою порабощения и уничтожения личности.

Будет ли какая религия, будет ли какая форма общественной жизни, они, как внешнее выражение законов жизни, должны служить носителю сущности жизни и воплощению Божества человеку, а не порабощать его. Не внешняя власть, не страх страдания и смерти, происходящие извне, должны связывать страсти и злую волю человека (ибо они и не связывают) и давать людям уверенность спокойствия (ибо они его и не дают), а сознание неукоснительности законов жизни и сознание духовного единства людей; власть, исходящая свыше, власть Бога, власть разума, власть совести—эта внутренняя духовная власть, лежащая в природе человека, которая теперь, под дружным и систематическим гнетом церкви и государства, проявляется в жизни людей невольно слабо и нам кажется ненадежною — она, освободившись, одна станет могущественною и неотвратимою уздою всякого зла и вечною и высокою твердынею личного и общественного спокойствия и благоденствия.

Эту самую внутреннюю силу, этот всеосвещающий свет, этот самый разум и следует поставить человеку во главу своей собственной ежечасной личной и общественной жизни. И, как тает сумрак ночи перед светом восходящей зари, как невежество и суеверие, чудеса и колдовство сами собою гибнут перед светом науки, как лешие, водяные и домовые исчезли перед светом знания и разума, так перед лицом того же огня и света сойдут на нет все, теперь такие величественные, обманные и насильнические общественные учреждения, и всякая злоба, насилие и рабство между людьми сами собою исчезнут перед светом разумения о жизни человека».
^ 3. (Из главы III. С. 48-52).

«Самый старый способ уничтожить Бога и обмануть людей состоит в том, чтобы сделать Бога внешним, наружным, и уверить себя и других, что в человеке есть только одни низкие телесные похоти, что Бог не в сердце у каждого человека, а вот в этой удивительной деревяшке, которой поэтому надо подчиняться, поклоняться и приносить дары. Этим богам они приписывали свои желания и таким способом морочили народ, заставляли его делать то, что им хочется и брали себе дары. Так делалось в старину. Деревяшки эти или так называемые идолы и истуканы и до сих пор ещё находятся в действии. Но так как люди со временем делаются умнее, мысленнее и в деревяшки перестают верить, то жестокость и безумие поторопились наделать идолов умных, мысленных, которые бы по-старому уничижали и подменивали Бога. Они, эти жестокие и безумные люди, поторопились объявить себя особенно мысленными, исключительно разумными, вы- думали себе предстательство за народ перед своим внешним Богом и своё насилие и своеволие – своё злодейство – назвали властью, правом. Они наделали по всему миру разных церквей, разных вер – всё самых православных и правоверных – и засели в них учителями и богослужителями; наделали многие государства и в них засели царями; повыдумывали правительства, губернаторства, земства и в них сели министрами, губернаторами, председателями, членами и разными чиновниками, имя же им, как гадаринским бесам, легион. Чтобы подменить теперешним людям Бога, наделано столько предметов повиновения, поклонения и жертвоприношения, что нельзя шагу ступить, чтобы не натолкнуться на какого-нибудь истукана. Переменились названия, переменились личины, но это есть то же самое многобожие, пришедшее к нам из той глубокой старины, в которой родился ветхозаветный народ божий поклонением Богу Истинному. Как тогда человек был угнетён многими богами, отовсюду готовыми наказать его, уязвить и пожрать, так и теперь он не имеет покоя и возможности прийти в себя от множества выдумок, возвеличенных на место Божества, унижающих, уязвляющих, уничтожающих.

Из Ветхого Завета мы знаем, что евреи, среди которых явился Христос, верою которого мы хвалимся, что будто бы исповедуем – евреи отличались от всех других народов тем, что поклонялись Богу истинному, что поклонение Богу истинному выражалось не в каких-нибудь унизительных и разорительных действиях, вроде поклонения головы до земли, отречение от своей воли, совести, человеческого достоинства, от всей своей собственной жизни до последней капли крови, как это мы делаем теперь перед своими идолами, а что поклонение Богу Истинному состояло в исполнении людьми законов жизни, выраженных для еврея в десяти заповедях, из которых первая говорит о том, чтобы люди ведали Бога Истинного и не делали себе никаких других богов; в этом состояло первое, отличительное свойство народа Божия.

Но евреи, как народ своего времени, не могли постоянно держаться на соответствующей этим заповедям высоте жизни; мало-помалу они соблазнялись, падали, поклонялись богам чужим и через это жизнь их расстраивалась, делалась невыносимо бедственной; и они каялись, возвращались к Богу Истинному; и каждый раз Господь указывал им среди них сильного и мудрого человека, за которым они выходили на проторенную и желанную свободу. Но погубили они своё еврейское благо совсем без возврата тем, что сделали себе идола – выдумку.

  1   2   3   4   5   6

Похожие:

Послесловие к книге А. И. Архангельского iconЛев толстой послесловие к книге е. И. Попова "жизнь и смерть евдокима...
Послесловие к книге Е. И. Попова "Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина. 1866-1894"
Послесловие к книге А. И. Архангельского iconПослесловие А. И. Федорова
Источник: Лоренц К. Оборотная сторона зеркала: Пер с нем. А. И. Федорова, Г. Ф. Швейника / Под ред. А. В. Гладкого; Сост. А. В. Гладкого,...
Послесловие к книге А. И. Архангельского iconПослесловие А. И. Федорова
Источник: Лоренц К. Оборотная сторона зеркала: Пер с нем. А. И. Федорова, Г. Ф. Швейника / Под ред. А. В. Гладкого; Сост. А. В. Гладкого,...
Послесловие к книге А. И. Архангельского iconАвтор книги был свидетелем первых побед простых ребят из Ливерпуля,...
...
Послесловие к книге А. И. Архангельского iconКраснов петр Николаевич. Ложь. Роман. /Послесловие Н. Никифорова....
Ложь. Роман. /Послесловие Н. Никифорова. — М., «Реванш» — «Толерантность-33», 2006. 288 с
Послесловие к книге А. И. Архангельского iconДепутаты Архангельского Облсобрания удовлетворили губернатора Орлова:...
Депутаты Архангельского Облсобрания удовлетворили губернатора Орлова: пришелец Андронов стал его заместителем руководителем аппарата....
Послесловие к книге А. И. Архангельского iconКнига А. И. Архангельского «Кому служить?»
Нумерация страниц в издании 1920 года (римские в Предисловии и арабские в основном тексте цифры)
Послесловие к книге А. И. Архангельского iconЖак-Ив Кусто Могучий властелин морей
Научная консультация, примечания и послесловие доктора биологических наук А. В. Яблокова
Послесловие к книге А. И. Архангельского iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Послесловие к книге А. И. Архангельского iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница