Лакан Ж. Л 8б 'Я' в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). Пер с фр./ Перевод А. Черноглазова


НазваниеЛакан Ж. Л 8б 'Я' в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). Пер с фр./ Перевод А. Черноглазова
страница4/34
Дата публикации30.04.2013
Размер6.32 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34
^

ПО ТУ СТОРОНУ ПРИНЦИПА УДОВОЛЬСТВИЯ, ПОВТОРЕНИЕ

III. СИМВОЛИЧЕСКАЯ ВСЕЛЕННАЯ


Разговоры о Леви-Строссе. Жизнь и машина. Бог, природа, символ. Природное воображаемое. Фрейдовский дуализм.

Прошлое занятие прошло успешнее, чем первое; нам удалось поддержать наш диалог немного лучше и немного дольше.

До меня дошли сведения о колебаниях, которые это обстоя­тельство у каждого субъективно провоцирует: ^ Выступать мне? Не выступать? Я не выступил и т. д.

Вы не могли, однако, не заметить уже по одному тому, как я этот семинар веду, что занятия наши вовсе не похожи на те, где делаются так называемые научные сообщения. Имея это в виду, я и хочу предупредить вас, что хотя на этих собраниях действи­тельно присутствуют приглашенные нами иностранные гости, люди нам симпатизирующие и многие другие, это, тем не менее, отнюдь не спектакль. Не старайтесь непременно высказать что-то изящное, способное выставить вас с выгодной стороны и увеличить уважение, которым вы уже, вероятно, пользуетесь. Вы находитесь здесь для того, чтобы открыть себе глаза на вещи, которые вы еще не видели и которые, в общем-то, для вас не­ожиданны. Так почему же не извлечь из этого открытия все воз­можные выгоды, ставя самые глубокие вопросы, какие у вас воз­никают, даже если звучат они сомнительно, неловко, порою даже странно? Другими словами, единственное, в чем я позво­лил бы себе вас упрекнуть, это всем вам свойственное желание казаться слишком умными. Все и так знают, что вы умны. Зачем же вам таковыми казаться? Да и вообще — быть ли, казаться ли, экая важность!

Сказав это, я попросил бы тех, кто копит желчь или что-то противоположное с прошлого раза, дать себе волю теперь, по­скольку интерес наших встреч в том и состоит, что у них бывает продолжение.

44

Вот Анзьё уже просит слова. Я буду признателен, если он вы­скажется.

^ Вопрос Анзьё в записях отсутствует.

Дюранден, похоже, имел в виду, что строгость запрета на ин­цест была чем-то измеримым и находившим свое открытое вы­ражение в общественных действиях и установлениях. Это не так. Чтобы открыть эдипов комплекс, вначале пришлось иссле­довать невротиков и лишь потом возможно стало перейти к изучению более широкого круга лиц. Вот почему я сказал, что комплекс Эдипа, наделенный фантазматической интенсивно­стью, которую мы в нем обнаружили, для субъекта, с которым мы в наше время имеем дело, в воображаемом плане столь важ­ный и актуальный, следует рассматривать как явление недавнее, завершающее и по отношению к тому, о чем поведал нам Леви-Стросс, совсем не первичное.

Почему, дорогой Анзьё, Вы придаете такое значение тому факту, что Леви-Стросс, говоря, например, о тибетских и не­пальских племенах, где убивают маленьких девочек и мужское население в результате превышает женское, пользуется таким словом, как компенсация? Термин компенсация имеет здесь чисто статистическое значение и употребляется совершенно безотносительно к соответствующему термину аналитическому.

Мы не можем не согласиться с Леви-Строссом в том, что чи­словые элементы участвуют в формировании человеческой общности. У Бюффона есть по этому поводу очень верные заме­чания. Досадно другое — что, ставя ногу на очередную ступеньку нашей обезьяньей иерархии, мы забываем о ступеньках, остав­шихся позади, — и позволяем им сгнить. В результате концеп­ция в целом страдает от недостатка простора. Исключительно меткие замечания Бюффона о роли, которую играют в группе в обществе, статистические элементы, заслуживают того, чтобы о них помнили.

Замечания эти имеют далеко идущее значение, лишая всяко­го рода псевдо-финалистские проблемы какой бы го ни было почвы. Существуют вопросы, задаваться которыми нет нужды, так как стоит задуматься о пространственном распределении

45

чисел, как они исчезнут сами собой. Впрочем, подобного рода проблемы существуют и на определенных демографических уровнях, о которых Леви-Стросс отдаленными намеками упо­минает, продолжают изучаться и по сей день.

Задавшись вопросом о том, почему пчелы делают такие пра­вильные шестиугольники, Бюффон пришел к выводу, что нет другого многогранника, который мог бы заполнить поверх­ность таким практичным и симпатичным способом. То, что это должны быть именно шестиугольники, объясняется своего рода нуждой в заполнении пространства, и ученые вопросы типа: знают ли пчелы геометрию? — здесь неуместны.

Сами видите теперь, какой смысл может приобрести здесь слово "компенсация" — когда женщин меньше, мужчин, само собой, оказывается больше.

Но вы заходите в своем заблуждении еще дальше, когда рас­суждаете о целенаправленности, когда полагаете, будто говоря о циркуляции от одной семьи к другой, Леви-Стросс приписывает обществу что-то вроде души. О самом использовании термина целенаправленность, о связи ее с причинностью, следовало бы сказать многое, и, повинуясь своего рода интеллектуальной дисциплине, мы не можем на какое-то мгновение на этом во­просе не задержаться. Укажем хотя бы на то, что в любом объяс­нении причинного характера целенаправленность всегда под­разумевается, — и это при том, что акцент ставится обычно на противопоставлении мышления причинного мышлению телео­логическому. Для причинного мышления целенаправленности не существует, но сам факт, что на этом нужно особо настаивать, говорит о том, насколько трудно с этим представлением спра­виться.

В чем оригинальность идей Леви-Стросса об элементарной структуре?

Он постоянно делает упор на то, что в собранных за долгое время многочисленных фактах относительно родства и семьи нельзя ничего понять, пытаясь вывести их из какой-либо при­родной или по аналогии с ней действующей динамики. Инцест не вызывает по природе своей никакого естественного ужаса. Я не утверждаю, что мы можем из этого делать выводы, я просто пересказываю вам, что говорит Леви-Стросс. Никакой биологи-

46

ческой и, в частности, генетической причины, которая могла бы мотивировать экзогамию, не существует, что Леви-Стросс на основании исключительно внимательного обсуждения научных данных и демонстрирует. В сообществе — причем мы можем рассматривать любые сообщества, не обязательно человече­ские, — постоянная и непрерывная практика эндогамии не только не приведет к каким-либо нежелательным последствиям, но даже позволит, по прошествии некоторого времени, устра­нить пресловутую деградацию. Исходя из плана чисто природ­ного вывести формирование той элементарной структуры, ко­торая именуется порядком предпочтения, решительно невоз­можно.

И чем же он это обосновывает? Да тем фактом, что в челове­ческом роде мы имеем дело с возникновением некоего тоталь­ного явления, охватывающего весь человеческий мир в целом, — с новой функцией. В качестве функции символическая функ­ция не нова, начатки ее можно встретить и за пределами чело­веческого мира, но то будут лишь начатки. Человеческий мир характеризуется как раз тем, что символическая функция участ­вует в его существовании в каждый момент и на всех уровнях.

Другими словами, все согласовано. Чтобы составить пред­ставление о том, что происходит в области, присущей именно человеческому миру, следует исходить из того, что мир этот представляет собою единое целое. Целокупность символиче­ского порядка именуется Вселенной, Универсумом. Символиче­ский порядок дан нам в первую очередь как порядок по харак­теру своему универсальный.

Он вовсе не складывается потихоньку, постепенно. Где явля­ется символ, там налицо и целый символический универсум. Вопрос, которым можно было бы здесь задаться: сколько симво­лов, в числовом выражении, достаточно для того, чтобы из них сложился символический универсум? — остается открытым. Но сколь бы мало ни было количество символов, которое можно представить себе необходимым для появления в человеческой жизни символической функции как таковой, они уже импли­цитно заключают в себе совокупность всего, что миру человека принадлежит. Все организуется по отношению к уже возник­шим символам, с самого момента их возникновения.

47

Символическая функция образует универсум, внутри кото­рого все человеческое должно быть упорядочено. Не случайно Леви-Стросс называет эти структуры элементарными — а не примитивными. Элементарное противопоставляется ком­плексному. Так вот, интересно, что книгу Комплексные струк­туры родства он так еще и не написал. Комплексные структуры — это как раз те, что представлены нами, и характеризуются они куда большей аморфностью.

Де Барг: — ^ Леви-Стросс говорил о комплексных структурах.

Лакан: - Разумеется. Он затрагивает эту тему, он указывает, где они прививаются, но специально он их не рассматривает.

В элементарных структурах правила союза включены в ис­ключительно богатую, пышным цветом расцветшую систему предпочтений, запретов, указаний, установлений, обычаев и подчиняют себе область гораздо более широкую, чем это про­исходит в формах комплексных. Чем более мы приближаемся — нет, не к изначальному, а к элементарному — тем большую зна­чимость приобретают структурная разработанность, широта и усложненность той системы номенклатуры, которая и является символической в собственном смысле слова. Номенклатура родства и брачного союза в элементарных формах шире, чем в так называемых комплексных, то есть в формах, выработанных в гораздо более протяженных культурных циклах.

Это наблюдение Леви-Стросса играет фундаментальную роль и демонстрирует в его книге свою плодотворность. Исходя из него мы можем сформулировать гипотезу, что символиче­ский порядок, всегда полагая себя как целокупность, как начало, самостоятельно формирующее независимый универсум, — больше того, созидающее Универсум как таковой как нечто, от Мира отличное, — должен и сам быть структурирован как цело­купность, то есть представлять собой независимую, полную диалектическую структуру.

Из систем родства одни выживают лучше, другие хуже. Неко­торые из них заходят в тупики, имеющие природу чисто ариф­метическую, и предусматривают, что внутри общества возника­ют время от времени кризисы, каждому из которых сопутствует разрыв и последующее восстановление заново.

48

Исходя из этих арифметических штудий — где под арифме­тикой понимается не просто манипуляция совокупностями предметов, но и понимание значения этих комбинаторных операций, выходящее за пределы каких бы то ни было данных, которые можно вывести из витальных отношений субъекта с миром экспериментальным путем, — Леви-Стросс как раз и по­казывает, что все то, что наблюдаем мы в элементарных струк­турах родства, допускает определенную классификацию. Но это предполагает, что символические инстанции действуют в обще­стве изначально, с того самого момента, когда оно является как человеческое. А это, в свою очередь, как раз и предполагает су­ществование бессознательного — того самого, которое мы на­блюдаем и с которым работаем в процессе анализа.

Именно здесь и прозвучала вчера в ответе Леви-Стросса на мой вопрос некоторая неуверенность. Ибо, по правде говоря, испытывая нередкую для людей, высказывающих новые идеи, нерешимость идти в их развитии доконца, он едва не вернулся вновь в плоскость психологическую. Вопрос, который я задавал ему, вовсе не предполагал существование, как он выразился, коллективного бессознательного. Чем может помочь нам в дан­ном случае слово коллектив, если, как мы знаем, коллективное и индивидуальное — это, строго говоря, одно и то же? Нет, речь идет не о том, чтобы предположить существование где-то неко­ей общей души, в которой и производились бы все вычисления, речь идет не об овеществлении психологии, речь идет о симво­лической функции. Символическая же функция не имеет абсо­лютно ничего общего с каким-то пара-анималистическим обра­зованием, с чем-то, что делало бы из человечества некое подо­бие больного животного, — а коллективное бессознательное, в конечном счете, ничего другого собой и не представляет.

Если символическая функция действительно функциониру­ет, мы находимся внутри нее. И я скажу больше — внутри до такой степени, что выйти из нее не в наших силах. В решении огромного большинства проблем, встающих перед нами, когда мы пытаемся подойти к определенному ряду явлений научно, то есть установить в них какой-то порядок, мы не руководствуемся, в конечном счете, каким-то непосредственым их восприятием,

49

мы следуем путями, проложенными для нас символической функцией.

Так, например, живое существо мы, несмотря ни на что, пы­таемся объяснить в терминах механизма, И первый же вопрос, которым мы, аналитики, задаемся, — может тут-то как раз и да­ется нам шанс уйти от готовой завязаться между витализмом и механицизмом полемики — следующий: а что же, собственно, вынуждает думать о жизни в терминах механики? Что роднит нас, людей, именно как людей, с машинами?

Ипполит: То, что мы математики, что мы питаем страсть к математике.

Лакан: - Разумеется. Философская критика в адрес механи­стических по духу исследований опирается на то, что машина якобы лишена свободы. Я мог бы запросто доказать вам, что машина куда свободнее животного. Животное — это блокиро­ванная машина. Это машина, у которой ряд параметров не мо­жет больше варьироваться. А почему? Да потому, что животное определяет внешняя Среда, это она подчиняет его некоему не­изменному типу. И только потому, что мы являемся по отноше­нию к животным машинами, то есть продуктом распада или разложения, мы и обнаруживаем большую свободу, если под свободой разуметь разнообразие возможностей. Под этим уг­лом зрения на вещи никогда не смотрят.

Ипполит: Разве смысл слова машина не претерпел, со вре­мени появления своего и до времен кибернетики глубоких изме­нений, в том числе в социологическом плане?

Лакан: - Я с вами согласен. Я собираюсь впервые попытаться втолковать своим слушателям, что машина — это вовсе не то, что праздная публика на этот счет думает. Еще немного, и для каждого из вас, независимо от того, случалось ему листать книжку по кибернетике или нет, смысл слова машина полно­стью, изменится. Вы, как всегда, немножко отстали от времени.

Люди восемнадцатого столетия, те, что впервые заговорили о механизме, — да-да, о том самом, что теперь так принято поно­сить, механизме маленьких бездушных машин, который вы-то уж, разумеется, оставили далеко позади, — так вот, люди эти, вроде, например, Ламетри, чтение которого я вам настоятельно

50

рекомендую, люди, которые все это выстрадали, которые писали книги вроде Человек-машина, вы не представляете себе, до ка­кой степени были они еще напичканы категориями эпохи предшествующей, до какой степени эти последние владели, по­истине, их умами. Прочтите от корки до корки все тридцать пять томов Энциклопедии искусств и ремесел, которая лучше всего дает представление о стиле той эпохи, и вы увидите, до какой степени схоластические понятия подавляли то, что они не без усилий старались высказать. Попытки их, взяв за основу машину, рационализировать и функционализировать явления, протекающие на уровне человека, ушли далеко вперед по срав­нению с логикой умозаключений, применявшейся ими к любой другой теме.

Откройте Энциклопедию на слове любовь или самолюбие, и вы сами увидите, до какой степени их человеческие чувства да­леки были от их же построений в области знаний о человеке.

И лишь гораздо позже, у нас и у наших отцов, слово "механизм" приобрело свой полный, очищенный, неприкры­тый, исключающий всякую другую систему интерпретации, смысл. Наблюдение это позволит нам понять, наконец, что же это такое — быть предшественником. Это вовсе не значит — что совершенно невозможно — предвосхищать категории, которые явятся позже и покуда еще не созданы, ибо любое человеческое существо без остатка погружено в ту же культурную среду, что его современники, и никаких иных понятий, кроме им свойст­венных, иметь не может. Быть предшественником значит видеть все то, что твои современники в сфере мысли, сознания, дейст­вия, техники, политических форм готовы создать нового, и ви­деть все это как бы глазами тех, кто явится веком позже. А это как раз вполне возможно.

В настоящее время в функции машины происходит мутация, оставляющая безнадежно позади всех тех, кто все еще занят критикой механизма в его прежнем смысле. Быть чуть-чуть впе­реди — значит обратить внимание на то, что все классические возражения против использования собственно механических категорий окажутся в результате этих изменений полностью переосмыслены. И я полагаю, что в этом году у меня еще будет случай это продемонстрировать.

^ 51

2


Кто-нибудь еще хочет задать вопрос?

Маннони: Что меня заинтересовало, так это подход Ле­ви-Стросса к проблеме природы и культуры. Он утверждал, что, начиная с какого-то времени, люди перестали отчетливо усматривать противоположность между природой и культу­рой. Выступавшие вслед за ним продолжали поиски природы, сближая ее с аффективностъю, влечениями, природной основой бытия. Что же до Леви-Стросса, то к вопросу о природе и куль­туре его привело другое — ему показалось, что, скажем, опреде­ленная форма инцеста была всеобщей, оставаясь при этом случайной. Противоречие такого рода привело его к своего рода конвенционализму, сбившему с толку многих его слушателей. Я заметил тогда, что проблема случайного и всеобщего встает, и очень остро, не только в отношении человеческих учрежде­ний. Правши — это всеобщая форма, но при этом она случайна — с таким же успехом все могли бы быть и левшами. И никто так и не выяснил, социальное это явление или биологическое. Мы остаемся здесь в совершенных потемках того же рода, что и у Леви-Стросса. Идя еще дальше, чтобы показать, на­сколько тьма эта непроглядна, можно обратить внимание, например, на тот факт, что у моллюсков типа улиток, соци­ально уж точно никак не организованных, раковина спирале­видно закручена в направлении для всех одном и том же, и в то же время случайном, так как она с равным успехом могла бы оказаться закручена и в обратном направлении, как, кстати сказать, у некоторых особей действительно и происходит. Мне кажется поэтому, что вопрос, поставленный Леви-Строссом, выходит далеко за рамки классического противопос­тавления природного социальному. Неудивительно поэтому, что он начинает прощупывать и самого себя, пытаясь понять, что в нем идет от природы, а что — от социума с его учреждениями, как это еще недавно делали все. Это кажется мне чрезвычайно важ­ным перед лицом того, с чем мы имеем здесь дело, и прежняя идея природы, и идея учреждения утрачивают всякий смысл.

Ипполит: Наверное, мы имеем дело со всеобщей случайностью.

Маннони: —Я не знаю.

52

Лакан: - Мне кажется, что вы заговорили здесь о вещах, кото­рые Леви-Стросс, используя понятие случайности, вовсе не имел в виду. По-моему, случайность противостоит у него поня­тию необходимости — он, кстати, говорил об этом и сам. В форме же вопроса — в конечном счете, по нашему мнению, на­ивного — прозвучала у него тема различия всеобщего и необхо­димого. И это, в свою очередь, заставляет нас поставить вопрос о том, что можно было бы назвать необходимостью в науках математических. Совершенно очевидно, что она заслуживает особого определения — именно ради этого я и говорил только что с вами об универсуме. Что касается введения символической системы, то я полагаю, что на вопрос, заданный вчера Леви-Строссом, ответ будет следующий: эдипов комплекс является одновременно всеобщим и случайным, являясь всецело и ис­ключительно символическим.

Ипполит: — Я так не думаю.

Лакан: - Случайность, о которой только что говорил Манно­ни, совершенно иного рода. Ценность различия между приро­дой и культурой, проведенного Леви-Строссом в Элементарных структурах родства, состоит в том, что оно позволяет нам увидеть разницу между родовым и всеобщим. Чтобы быть дейст­вительно всеобщим, символическому всеобщему нет никакой нужды распространяться по всей поверхности земного шара. К тому же, насколько я знаю, не существует по сей день ничего, что объединяло бы всех людей в мире в единое целое. Не суще­ствует ничего, что было бы конкретно осуществлено как всеоб­щее. И тем не менее, стоит какой-то символической системе сформироваться, как она тут же, и с полным правом, оказывает­ся всеобщей. То, что у людей, за немногими исключениями, две руки, две ноги, пара глаз — все это, кстати, они разделяют с жи­вотными, — что все они являются, по известному определению, двуногими без перьев, ощипанными курицами, — все это черты родовые, но ни в коем случае не универсальные. Вы же завели речь об улитках, закрученных в ту или другую сторону. Вопрос, который вы поставили, относится к природе.

Маннони: — Вот это самое я и ставлю как раз под вопрос. До сих пор люди противопоставляли природе некую псевдо-

53

природу, которую составляли человеческие учреждения — се­мья "встречается" нам в том же смысле, в каком "встречаются" в той или иной местности дубы или березы. Со временем они согласились, что эти псевдоприродные образова­ния представляли собой плод человеческой свободы, его произ­вольного выбора. В результате они вынуждены были придать огромное значение новой категории; культуре, противопостав­ляя ее природе. Изучая эти вопросы, Леви-Стросс приходит к выводу, что он не знает больше, где кончается природа и начи­нается культура, потому что пресловутые проблемы выбора возникают не только в мире номенклатур, но и в мире форм. Природа говорит во всем от символизма номенклатур до символизма любой формы. Говорит, закручиваясь по часовой стрелке или против, становясь правшой или левшой. Произ­вольные решения — будь то формы семьи или арабских узоров вполне в ее духе. Сейчас у меня такое чувство, будто я стою на линии водораздела и не вижу больше, где именно она прохо­дит. Я хотел просто поделиться своим затруднением. Я пред­лагаю задачу, а не решение.

Ипполит: Мне кажется, Вы как раз только что очень точно противопоставили универсальное родовому, сказав, что универсальность была связана с самим символизмом, с создан­ной человеком модальностью символического универсума. Вы­ходит, однако, что это чистая форма. Ваше слово универсаль­ность подразумевает, в сущности, что человеческий универсум обязательно принимает, по меньшей мере внешне, форму уни­версальности, оно создает представление об универсализи­рующей себя целокупности.

^ Лакан: - Это и есть функция символа.

Ипполит: Разве это наш вопрос разрешает? Это просто показывает, что человеческий универсум принимает чисто формальный характер.

Лакан: - Слово формальный имеет два смысла. Когда говорят о математической формализации, обычно имеют в виду сово­купность условностей, из которых вы можете вывести целый ряд следствий, вытекающих друг из друга теорем, внутри сово­купности которых устанавливаются отношения структур, — то,

54

собственно говоря, что мы называем законом. В гештальтист­ском же смысле слова форма, хорошая форма, означает, напро­тив, целокупность осуществленную и изолированную.

Ипполит: Так в каком же смысле употребляете его Вы во втором или в первом?

Лакан: - Безусловно в первом.

Ипполит: Вы говорили, однако, о целокупности выходит, символический универсум этот носит характер чисто услов­ный. Он принимает форму, в том смысле, в котором мы гово­рим об универсальной форме — форму, которая не является при этом ни родовой, ни всеобщей. И я спрашиваю себя, не даете ли Вы проблеме, поставленной Маннони, чисто формальное разрешение?

Лакан: - Вопрос Маннони имеет две стороны.

Во-первых, он ставит перед нами конкретную проблему, предстающую как вопрос о signatura rerum: присущ ли вещам -самим по себе, естественным образом - некий характер асим­метрии? Существует нечто реальное, данное. Данное это опре­деленным образом структурировано. Имеются, в частности, некие естественные случаи ассимметрии. Предпримем ли мы на том этапе познавательного процесса, где мы сейчас находимся, исследование их тайного смысла? Существует целая традиция человеческой мысли, именующая себя философией природы, которая всецело посвятила себя его прочтению. И мы уже знаем, что это дает. Далеко по этому пути не уйдешь. Приводит он к истинам весьма премудрым, за которыми, однако, нас ждет ту­пик — если, конечно, не будем упорствовать и не вступим в об­ласть, именуемую, как правило, бредом. Это, разумеется, не каса­ется Маннони, чей ум слишком изощрен и диалектичен, чтобы задаваться этим вопросом иначе, нежели в чисто проблемати­ческой форме.

Во-вторых же, нам нужно понять, действительно ли это имел в виду Леви-Стросс, сказав нам вчера вечером о головокруже­нии, которое охватывает его там, на границе природы, когда он спрашивает себя, не в ней ли следует ему отыскивать корни сво­его символического древа. Мои личные беседы с Леви-Строссом позволяют мне внести в этот вопрос ясность.

55

Леви-Стросс готов отступиться от проведенного им четкого разграничения природы и символа — разграничения, творче­скую плодотворность которого он, однако, хорошо чувствует, будучи именно ему обязан методом, позволяющим провести границу между различными регистрами и одновременно между различного порядка фактами. Он колеблется, причем колеблет­ся по причине, которая может показаться вам удивительной, хотя она явно у него налицо, — он опасается, как бы под видом символического регистра не проникла назад, в чужом облике, та трансценденция, к которой он, в силу особенностей своей чув­ствительности и вкуса, ничего, кроме страха и отвращения, не испытывает. Он боится, другими словами, как бы, выставив Бога в дверь, не впустить его, паче чаяния, в окно. Он не желает, что­бы символ, пусть в той исключительно чистой форме, в которой преподносит его нам сам ученый, стал лишь новой маской все того же Бога. Вот почему он заметно колеблется, когда дело до­ходит до методического размежевания символического и при­родного планов.

Ипполит: И все же сам вопрос о выборах, которые были чело­веком сделаны, ссылка на символическую вселенную не решает.

^ Лакан: - Разумеется нет.

Ипполит: То, что мы называли учреждениями или уста­новлениями и что предполагает за собой определенное количе­ство произвольных актов выбора, в символическую вселенную, безусловно, входит. Но сам выбор это нисколько не объясняет.

^ Лакан: - Об объяснении нет и речи.

Ипполит: — Мы стоим, тем не менее, перед проблемой.

Лакан: - Да, и это именно проблема истоков.

Ипполит: Я не отрицаю, что символическое отношение накладывает печать символической универсальности. Но сам факт этого облечения в универсальность требует объяснения и приводит нас все к той же, поставленной Маннони, проблеме. Я хотел бы сейчас выступить вашим критиком. В чем исполь­зование слова "символическое" оказывает нам услугу? Что оно нам дает? Вот вопрос. Я не сомневаюсь, что оно услугу оказыва­ет. Но в чем? И что оно с собой привносит?

56

Лакан: - Оно служит мне в изложении аналитического опыта. Вы могли убедиться в этом в прошлом году, когда я показывал вам, что многочисленные аспекты переноса нельзя правильным образом упорядочить, не исходя при этом из определения речи, из творческой, зиждительной функции наполненной речи. В опыте, где мы обнаруживаем его в разных аспектах — физиоло­гических, личностных, межличностных, — он имеет место в виде несовершенном, расщепленном, замедленном. Пока вы не определите вашего отношения к функции речи с абсолютной четкостью, перенос останется для вас просто-напросто непоня­тен. Непонятен в самом прямом смысле слова — ведь понятия переноса не существует, есть лишь ряд фактов, между которыми прослеживается смутная и неопределенная связь.

3


В следующий раз я поставлю вопрос о собственном ^ Я таким образом: Отношения между функцией собственного Я и прин­ципом удовольствия.

Надеюсь, я смогу показать, что тому, кто желает составить понятие о функции, которую Фрейд называет Я, равно как и изучить фрейдовскую метапсихологию в полном объеме, не обойтись без того размежевания планов и отношений, которое вводится мною в терминах Символическое, Воображаемое, Ре­альное.

Зачем это нужно? А нужно это для того, чтобы сохранить смысл символическому опыту в наиболее чистом его виде — опыту аналитическому. Я приведу вам один пример, подводя постепенно к тому, что мне придется в дальнейшем сказать вам касательно Я.

Свое, Я (moi) есть, в наиболее важном своем аспекте, функция воображаемая. Это открытие, сделанное на опыте, а вовсе не категория, которую я мог бы, едва ли не a priori, квалифициро­вать как принадлежащую к Символическому. Именно в этой точке — я даже сказал бы, едва ли не в ней одной — обнаружива­ется в человеческой природе выход на элемент типичности. У природы элемент этот, безусловно, лежит на поверхности, но в форме неизменно обманчивой. Именно это хотелось мне на-

57

стоятельно подчеркнуть, говоря о провале различных попыток создания натурфилософии. Обманчива эта форма и в том, что касается воображаемой функции Я. И в этом последнем заблуж­дении мы погрязли буквально по уши. Поскольку мы являемся своим Я сами, мы не просто знаем о нем по опыту — это оно руководит нашим опытом, равно как и всеми теми регистрами, которыми, как мы обыкновенно считали, наша жизнь руково­дствуется и которые мы именуем ощущениями.

Фундаментальная, центральная структура нашего опыта — это структура воображаемого порядка. И можно видеть, на­сколько по-иному, по сравнению со всей остальной природой, выступает эта функция в человеке.

Ее, эту воображаемую функцию, мы встречаем во множестве самых различных форм — ведь это не что иное, как гештальт-ловушки, связанные с брачными ритуалами животных, столь важными для сохранения сексуальной привлекательности осо­бей внутри рода.

У человека, однако, функция его Я приобретает иные, отлич­ные характеристики. В этом и состоит великое открытие анали­за — на уровне родовых, связанных с жизнью вида, отношений человек функционирует по-другому. В его жизненной регуля­ции уже налицо трещина, налицо глубокие нарушения. В этом и состоит значение введенного Фрейдом понятия инстинкта смерти. И дело не в том, что понятие это так уж сразу все прояс­няет. Самое главное здесь — это уяснить себе, что Фрейд вынуж­ден был его ввести для того, чтобы наше восприятие данных психоаналитического опыта, восприятие, начавшее было по­немногу притупляться, заново обострить.

Как я уже только что заметил, когда видение структуры про­ясняется, возникает момент нерешительности, стремление от увиденного отвернуться.

Именно это и произошло во фрейдовском кружке в то время, когда открытие бессознательного отодвинулось на второй план. Произошло возвращение к сбивчивому, унитарному, натурали­стическому представлению о человеке, о его Я, а вместе с тем и об инстинктах. И вот для того, чтобы возвратить своему опыту смысл, и пишет Фрейд По ту сторону принципа удовольствия. Я еще покажу вам, какая необходимость вынудила его написать те

58

последние параграфы, чья судьба, уготованная им со стороны большинства аналитического сообщества, вам хорошо извест­на. Как правило, признаются, что в них ничего не понятно. Но даже те, кто готов вслед за Фрейдом его слова об инстинкте смерти повторить, разобрались в них не лучше, чем яковиты, послужившие Паскалю в Провинциалах столь славной мише­нью, разобрались в понятии достаточной благодати. Я призы­ваю всех вас прочесть это удивительный, невероятно двусмыс­ленный и запутанный текст, и прочесть несколько раз — в про­тивном случае в предложенном мною подробном его прочте­нии вы ничего не поймете.

Последние его параграфы так и остаются до сих пор бук­вально за семью печатями, никто так и не попытался их прояс­нить. Их невозможно понять, не уяснив себе, что опыт Фрейда призван был дать. А призван он был спасти дуализм любой це­ной, спасти в тот самый момент, когда дуализм этот готов был выскользнуть у него между пальцами, а Я, либидо и проч. уже слились было в некое обширное целое, возвращавшее нас к фи­лософии природы.

Дуализм этот и есть то, о чем я говорю, когда ставлю на пер­вый план автономию символического. Это у Фрейда не сформу­лировано. Но чтобы вам это объяснить, понадобится критиче­ское истолкование его текста. Я не вправе считать окончательно установленным то, что, собственно, в этом году еще предстоит ска­зать. Но я уверен, что смогу продемонстрировать вам, насколько категория символического действия является обоснованной.

Ипполит: Против этого я и не возражал. Символическая функция является для вас, насколько я понимаю, функцией трансценденции, в том смысле, что мы не можем ни в ней ос­таваться, ни из нее выйти. Чему она служит? Мы не можем без нее обойтись, и в то же время не можем в ней обосноваться.

^ Лакан: — Разумеется. Это присутствие в отсутствии и отсутст­вие в присутствии.

Ипполит: То, что можно было понять, — я хотел это понять.

Лакан: — Если Вы настаиваете на том, что Вы, в плане фено­менологическом, здесь предложили, у меня возражений не бу­дет. Просто этого, мне кажется, недостаточно.

59

Ипполит: — Разумеется, и мне тоже.

Лакан: — И по правде говоря, будучи чисто феноменологиче­скими, эти соображения мало что нам дают.

Ипполит: Я и сам так думаю.

Лакан: — Они лишь скрадывают путь, который нам предстоит проделать, заранее придавая ему соответствующую окраску. Скажите, неужели символический регистр понадобился мне лишь для того, чтобы найти какое-нибудь местечко для вашей трансценденции, которая должна же, в конце концов, как-то существовать? Неужели об этом идет речь? Не думаю. Мои наме­ки на совершенно иное использование понятия машины могли бы и навести вас на эту мысль.

Ипполит: Мои вопросы были всего лишь вопросами. Меня интересовало, что именно позволяло вам не отвечать на во­прос Маннони, ссылаясь на то, что отвечать не на что или, во всяком случае, что попытка ответить окончательно сбила бы нас с толку.

^ Лакан: — Я сказал, что не думаю, что именно в этом смысле можно сказать, что Леви-Стросс возвращается к природе.

Ипполит: — .. отказывается к ней вернуться.

Лакан: — Я обратил внимание еще и на то, что нам нужно учи­тывать формальную сторону природы, то есть то, что я опреде­лил в ней как псевдо-значащую симметрию — ведь именно эту сторону использует человек для создания своих фундаменталь­ных символов. Важно то, что придает имеющимся в природе формам символическую ценность и функцию, что заставляет одних из них выполнять какие-то функции по отношению к другим. Именно человек вносит понятие асимметрии. Асиммет­рия в природе ни симметрична, ни асимметрична — она лишь то, что она есть.

В следующий раз я собирался говорить с вами о собственном Я как функции и как символе. Вот здесь-то и выступает на свет двусмысленность. Собственное Я, функция воображаемая, уча­ствует в психической жизни исключительно в качестве символа. Своим Я мы пользуемся точно так же, как туземцы Бороро поль­зуются попугаем. Там, где Бороро говорят Я попугай, мы гово-

^ 60

рим Я - это я сам. Все это совершенно неважно само по себе. Важно, какую это выполняет функцию.

Маннони: Создается впечатление, что после Леви-Стросса пользоваться понятиями культуры и природы больше нельзя. Он разрушает их. Это же относится и к идее адапта­ции, о которой мы столько все время говорим. Быть адаптиро­ванным означает, просто-напросто, быть живым.

Лакан: — Сказано справедливо. Это замечание того же поряд­ка, что только что было сделано мной, когда я говорил, что Фрейд любой ценой старался отстоять определенного рода дуализм. В результате стремительной эволюции аналитической теории и техники Фрейд стал свидетелем резкого падения на­пряжения, аналогичного тому, которое обнаружили Вы в мысли Леви-Стросса. Ну, а что касается Леви-Стросса, будем надеяться, что это еще не последнее его слово.

1 декабря 1954 года.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34

Похожие:

Лакан Ж. Л 8б \Жак лакан семинары книга 2 «Я» в теории фрейда и в технике психоанализа...
Я (je) — это не то же, что [мое собственное] я (moi), субъект — не то же, что индивид
Лакан Ж. Л 8б \Книга издана при финансовой поддержке
Л 86 Семинары, Книга I: Работы Фрейда по технике психоанализа (1953/54). Пер с фр. / Перевод М. Титовой, А. Черноглазова (Приложения)....
Лакан Ж. Л 8б \Вопросы к экзамену
Основные понятия психоанализа Фрейда. Структура личности по Фрейду. Внутриличностная динамика в теории З. Фрейда
Лакан Ж. Л 8б \52f69d3b-2a83-102a-9ae1-2dfe723fe7c7
З ключевых работ Зигмунда Фрейда, представляющая собой масштабное и оригинальное, балансирующее на грани психоанализа, культурологии...
Лакан Ж. Л 8б \Зигмунд Фрейд. О психоанализе - представляет собой лекции, прочитанные...
Фрейдом в начале XX века. Эта работа дает представление об этапах формирования теории Фрейда и знакомят читателя с теоритическими...
Лакан Ж. Л 8б \Раковского Сергея по родному краю (Краеведческие очерки) Чкаловское книжное издательство 1954
Сдано в набор 24. I. 1954 г. Подп к печ. 10. III. 1954 г. Фв 00700. Бумага 60 Х 92/16
Лакан Ж. Л 8б \Жак лакан семинары книга 20 ещё
Этику психоанализа я не опублико­вал. Это была тогда своего рода форма вежливости — после вас, сударь: сдуру. Со временем я понял,...
Лакан Ж. Л 8б \Вильгельм райх
Вильгельм райх (1897-1957гг.), всемирно известный психиатр, родился в Австрии. Ученик Зигмунда Фрейда. Был аналитиком и учителем...
Лакан Ж. Л 8б \Социальный прогресс и буржуазная философия
От Фрейда к Хайдеггеру: Критич очерк экзистенциального психоанализа.— М.: Политиздат, 1985.— 175 с.— (Социальный прогресс и буржуазная...
Лакан Ж. Л 8б \Эрик Эриксон: эго теория личности
Хотя он неизменно настаивал на том, что его идеи не более, чем дальнейшее систематическое продолжение концепции Фрейда о психосексуальном...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница