Лакан Ж. Л 8б 'Я' в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). Пер с фр./ Перевод А. Черноглазова


НазваниеЛакан Ж. Л 8б 'Я' в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). Пер с фр./ Перевод А. Черноглазова
страница7/34
Дата публикации30.04.2013
Размер6.32 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   34
^

VI. ФРЕЙД, ГЕГЕЛЬ И МАШИНА


Инстинкт смерти.

Рационализм Фрейда.

Отчуждение господина.

Психоанализ — это не гуманизм.

Фрейд и энергия.

Вас избаловали. Ипполит сделал вам вчера вечером отлич­ный подарок. Интересно теперь, как вы собираетесь с ним по­ступить.

У иных из вас сохранился еще, быть может, в памяти след того, на чем мы остановились с вами в прошлый раз. Я имею в виду Wie­derholungszwang, который мы, вместо автоматизма повторения, предпочтем переводить как принуждение к повторению. Zwang этот был позаимствован Фрейдом из самых первых его работ, став­ших достоянием публики недавно, из того самого Наброска пси­хологии, на который я так часто ссылаюсь и критическим анали­зом которого нам предстоит в ближайшие недели заняться.

То, что Фрейд еще с тех пор определил как принцип удо­вольствия, представляет собой не что иное, как принцип посто­янства. Существует и другой принцип, который нашим теорети­кам психоанализа все равно что кость поперек горла, — прин­цип Нирваны. Интересно наблюдать, как под пером такого ав­тора, как Гартман, все три принципа — удовольствия, постоян­ства, Нирваны — совершенно отождествляются; можно поду­мать, что от ментальной категории, в которой Фрейд пытался упорядочить факты, он никогда не делал и шага в сторону или что он всю жизнь повторял неустанно одно и то же. Возникает тогда вопрос: почему именно принципом Нирваны назвал он то, что лежит по ту сторону принципа удовольствия?

В начале работы ^ По ту сторону... Фрейд представляет нам две системы, показывая, что нечто, являющееся удовольствием в одной из них, с трудом переводится в другую, и наоборот. Если бы обе системы безупречно сочетались друг с другом, если бы между ними существовала симметрия и взаимность, если бы

97

первичный и вторичный процессы были взаимообратны, то система была бы, в сущности, всего лишь одна, т. е. достаточно было бы воздействовать на одну из них, чтобы одновременно оказывать тем самым воздействие и на другую. Воздействуя на Я и сопротивление, можно было бы приблизиться к самой сути дела. По ту сторону принципа удовольствия призвана, по мыс­ли Фрейда, объяснить нам, что на этом останавливаться нельзя.

Ведь проявление первичного процесса на уровне Я, в форме симптома, которое, бесспорно, переживается как неудовольст­вие, как страдание, всегда, тем не менее, возвращается вновь. Уже одного этого факта достаточно, чтобы задуматься. Почему система, которая была вытеснена, проявляет себя с такой, как я уже назвал ее, настоятельностью? Если нервная система стре­мится к состоянию равновесия, почему она не достигает его? Вопросы эти, если поставить их в такой форме, обойти нельзя.

Фрейд как раз и был человеком, который, раз обнаружив что-то — а смотреть он умел и замечал всегда первым, — впивался в проблему мертвой хваткой. В этом и состоит исключительная ценность его работ. Стоило ему сделать открытие, как его начи­нали, подобно всякой спекулятивной новинке, обгладывать и обсасывать, обращая постепенно в нечто вполне тривиальное. Вспомним, например, первое оригинальное понятие, введенное им в чисто теоретическом плане - либидо, и ту выпуклую, резко ин­дивидуализирующую характеристику, которую он дал ему, заявив, что либидо сексуально. Говоря на доступном в наши дни языке, мысль Фрейда заключается в том, что главным двигателем про­гресса, источником пафоса человеческой жизни, всего, что есть в ней конфликтного, плодотворного, творческого, является сладо­страстие. И вот не проходит и десяти лет, как является Юнг и объ­ясняет нам, что либидо — это просто-напросто психические инте­ресы. Ничего подобного: либидо — это именно либидо сексуаль­ное. Говоря о либидо, я всегда говорю о либидо сексуальном.

То, что единодушно признается в анализе техническим пере­воротом и сводится, по сути дела, к установке на анализ сопро­тивлений, явилось в свое время шагом обоснованным и плодо­творным, но подавало повод к возникновению теоретической путаницы — воздействуя на Я, аналитики пребывали в уверенно­сти, что воздействуют тем самым на одну из двух частей одного

98

и того же механизма. В этот-то момент Фрейд и напомнил им, что бессознательное как таковое остается нам недоступно, давая знать о себе парадоксальным, мучительным, несводимым к прин­ципу удовольствия образом. Тем самым он вновь выдвигает на пер­вый план ту суть своего открытия, которая так легко забывается.

Прочли ли вы ^ По ту сторону принципа удовольствия? Если кто-то из вас пожелает сказать, что он там вычитал, я охотно даю ему слово.

1


Маннони: Я хотел бы попросить разъяснений по поводу одного момента, который меня несколько смущает. Когда чи­таешь Фрейда, создается впечатление, что в побуждении к повторению он различает два аспекта. В одном из них речь идет о возобновлении неудачной попытки в надежде добиться успеха это напоминает защиту от опасности, от травми­рования. В другом же повторение выступает как возвращение в более удобное положение после неудачной попытки перейти в другое, с точки зрения эволюционной теории, более позднее. Мне кажется, что эти два взгляда так и остались в этой работе несогласованы мне, по крайней мере, не удалось этой согласо­ванности усмотреть, и вот эта-то трудность меня как раз и смущает.

Лакан: - В термине Wiederholungszwang налицо — как Ле­февр-Понталис это уже отмечал — некоторая двусмысленность. Имеется два регистра, которые между собой пересекаются, скрещиваются — стремление к восстановлению и стремление к повторению, — и хотя я не сказал бы, что мысль Фрейда между ними колеблется, ибо колебания ей менее всего свойственны, нас не оставляет, тем не менее, ощущение, что поиск его неиз­менно возвращается на круги своя. Можно подумать, что всякий раз, зайдя в одном направлении слишком далеко, он останавли­вается и говорит себе: постой, а может, это просто-напросто стремление к восстановлению? И всякий раз он вновь, тем не менее, вынужден констатировать, что это еще не все, и что за проявлениями стремления к восстановлению неизменно оста­ется что-то еще, что на уровне индивидуальной психологии

99

предстает как ничем нее обусловленное, парадоксальное, таин­ственное. Оно-то как раз и воплощает собой стремление к по­вторению.

И в самом деле, согласно гипотезе принципа удовольствия, система как целое всегда должна возвращаться в исходное со­стояние, то есть вести себя, как теперь говорят, гомеостатиче­ски. Как же так получается, что находится нечто такое, что, с какого конца к нему ни подступись, принципу удовольствия не повинуется и в рамки его не укладывается? Снова и снова пыта­ется Фрейд ввести в эти рамки обнаруженные им явления, но опыт каждый раз вновь понуждает его из них выйти. Причем факты самые парадоксальные как раз и оказываются самыми поучительными. В конечном итоге именно бесспорный факт воспроизведения в процессе переноса не оставляет ему иного выбора, как признать наличие побуждения к повторению как такового.

Маннони: Задавая свой вопрос, я хотел уяснить себе вот что: принуждение к повторению во втором смысле — обязыва­ло ли оно Фрейда к пересмотру его первоначальной концепции, или же его концепции просто накладываются друг на друга, друг с другом не сливаясь? И я не очень понял, заставило ли это его вернутся к идее восстановления в чистом виде или же он, наоборот, прибавил теперь к этому восстановлению еще и принуждени...

^ Лакан: - Именно это и привело его прямой дорогой к функции инстинкта смерти. Тут он голой схемой уже не ограничивается.

Ипполит: Почему называет он его инстинктом смерти? Создается впечатление чего-то ужасно таинственного, созда­ется впечатление, что он приводит в пример явления совер­шенно разнородные, в рамки схемы не укладывающиеся. Какова связь между словами инстинкт смерти и явлениями, лежащими по ту сторону принципа удовольствия? Почему, собственно, нужно называть его инстинктом смерти? Ведь это неожиданно открывает перспективы, которые иным покажутся очень странными, — вроде, например, возвращения к неодушевленной материи.

Маннони: Ему следовало бы назвать его анти-инстинктом.

100

Ипполит: Стоило ему, однако, назвать его инстинктом смерти, как это немедленно позволило ему обнаружить другие явления и открыть перспективы, отнюдь не содержащиеся имплицитно в том, что вынуждало его окрестить это явление инстинктом смерти.

^ Лакан: — Совершенно справедливо.

Ипполит: Возвращение к материи это поразительная тайна, причем очертания ее, по-моему, довольно расплывчаты. Создается впечатление, будто мы находимся с вами перед ли­цом целой серии загадок, и само имя, инстинкт смерти знамену­ет собой скачок по отношению к тем явлениям, которые он объясняет, причем скачок поразительный.

Бежарано: Пытаясь постичь этот скачок, я испытываю те же трудности. Похоже, Фрейд хочет сказать, что ин­стинкты сохранения жизни ведут к смерти; выходит, в итоге, что для инстинктов самосохранения смерть желанна. По-моему, это все равно, что утверждать, будто огонь, то есть тепло, это холод, и то и другое звучит претенциозно-фальшиво. И почему он называет это инстинктом смерти, мне непонятно.

Ипполит: Нет ли за всем этим какой-то философии, не­сколько маловразумительной? Ведь он утверждает, в конечном счете, что либидо стремится создавать соединения все более тесно друг с другом связанные, и притом органические, в то время как инстинкт смерти стремится, напротив, к разло­жению на элементы.

Лакан: — Ощущения неясности при чтении, однако, не возни­кает. Создается впечатление, что Фрейд неотступно преследует здесь то, что я считаю его заветной мыслью. Есть что-то такое, что не дает ему покоя. В конечном счете он и сам признает на удивление спекулятивный характер своего построения — вер­нее, того логического круга, в котором движется его мысль. Вновь и вновь возвращается он к своим исходным данным, де­лает новый круг, обнаруживает очередной раз порог выхода, переступает его, наконец, и, переступив, признает, что есть за ним что-то такое, что никак не укладывается в пределы схемы и никакой ссылкой на опыт не может быть вполне обосновано.

101

Заканчивает он признанием, что счел нужным поделиться эти­ми соображениями лишь потому, что обойти данную проблема­тику ему не представлялось возможным.

Ипполит: Создается впечатление, что, с его точки зрения, оба эти инстинкта, жизни и смерти, составляют в бессозна­тельном одно целое, неприятности же начинаются тогда, когда составляющие эти отделяются друг от друга. Есть в этом что-то необыкновенно красивое, трогательное и двоя­щееся, словно в жесте ребенка, царапающего вас во время поце­луя, — Фрейд, кстати, так прямо и говорит. Это правда, в том, что зовется у людей любовью, действительно есть доля агрес­сивности, без которой любовь была бы бессильна, но которая таит в себе угрозу, порою смертельную, для партнера и долю либидо, которая неизбежно привела бы к бессилию, не приди доля агрессивности к ней на помощь. Покуда они вместе, это и есть любовь. Но стоит начаться распаду, стоит одной из со­ставляющих выступить независимо от другой, как тут же обнаруживает себя инстинкт смерти.

Лакан: - Именно так и происходит на уровне, который мож­но назвать непосредственным и который дан нам в психологи­ческом опыте индивида, — заходя далеко вперед и предвосхи­щая несколько мою мысль, я назову его уровнем марионетки. Фрейда же интересует другое, его интересуют те нити, которые марионеткой движут. Вот, о чем он, собственно, говорит, рассу­ждая об инстинкте смерти или инстинкте жизни.

Что и возвращает меня, собственно, к вопросу, который по­сле нашей вчерашней встречи вечером я почел долгом своим вам задать: психоанализ является ли он гуманизмом? Это тот же вопрос, который я задаю, спрашивая, отвечает ли понятие автономного эго смыслу сделанного Фрейдом открытия. Во­прос о том, какой долей автономии человек располагает, — это вопрос вечный, и задают его себе все. Что же нового сообщает нам на этот счет Фрейд? Произошла, в конце концов, революция или нет? И вот здесь-то встает одновременно и третий вопрос, который я вчера вечером успел затронуть, — что последует нового, если Гегель и Фрейд окажутся у нас в одном и том же регистре?

Ипполит: — Последует очень многое.

102

Лакан: - Я не дам вам сегодня, естественно, исчерпывающего ответа — к нему еще предстоит прийти, и дорога, возможно, нас ожидает долгая. Я попытаюсь лишь обозначить по-своему смысл того, что я только что назвал заветной мыслью Фрейда, — столь хорошо заметной теперь, когда он колеблется и кружит возле функции инстинкта смерти.

Просто удивительно, что люди, работающие в области экс­периментальной науки, до сих пор пребывают в иллюзии, будто именно индивид, именно человеческий субъект — почему, соб­ственно, ему отдано предпочтение? — является воистину авто­номным и что есть внутри него — то ли в шишковидной железе, то ли где-то еще — какой-то стрелочник, какой-то другой, ма­ленький человечек, который и приводит весь механизм в дейст­вие. И вот к этому-то представлению вся аналитическая мысль, за немногими исключениями, в наши дни и вернулась.

Нам твердят об автономном эго, о здоровой части собствен­ного Я, о Я, которое необходимо усилить, о Я, недостаточно сильном для того, чтобы опереться на него при анализе, о Я, которое должно стать для аналитика союзником, т. е. союзни­ком собственного Я аналитика, и т. д. Оба Я — субъекта и анали­тика - представлены действующими рука об руку, — хотя на самом деле Я субъекта всецело подчинено в этом мнимом союзе своему партнеру. Ведь никаких, даже малейших начатков этого союза мы на опыте не находим — скорее, в опыте обнаружива­ется прямо противоположное, ибо как раз на уровне собствен­ного Я все сопротивления и возникают. А откуда же еще, в самом деле, они могут взяться?

У меня нет сегодня времени отыскать в своих бумагах неко­торые тексты, но однажды я это обязательно сделаю и приведу вам цитаты из недавно появившихся работ, где с самодоволь­ным удовлетворением почившего на лаврах широковещательно заявляется, что все просто как дважды два, что в этом молодчине субъекте можно найти немало хорошего, что существует бес­конфликтная сфера, где либидо нейтрализовано, "делибиди­низовано" и где даже агрессивность, и та "дезагрессивизи­рована". Все как у Архимеда — дай ему точку опоры вне мира, и он его приподнимет. Только вот точки-то этой, как назло, и нет.

103

Следует ясно представить себе, куда простирается этот во­прос. А простирается он очень широко, и в другой, более общей форме — является ли психоанализ гуманизмом? — ставит под сомнение одну из основных, начиная с определенной даты в истории греческой мысли, предпосылок классической мысли вообще: человек есть мера всех вещей. Но где же взять меру для человека? Имеет ли смысл искать ее в нем самом?

Ипполит: Не кажется ли Вам — это почти ответ на ваш вопрос, над которым мне пришлось просидеть полночи, и от­вет этот перекликается с тем, что Вы теперь говорите, — что во Фрейде жил глубокий внутренний конфликт между рационалистом (под рационалистом я разумею человека, по­лагающего, что человечество можно рационализировать — процесс, происходящий под знаком Я) и человеком совершенно другого склада, от интереса к лечению людей бесконечно дале­ким, жадно стремящимся к познанию совершенно иных глубин и восстающим на рационалиста при первом удобном случае. В Будущем одной иллюзии Фрейд спрашивает себя, что произой­дет, когда все иллюзии рассеются. И здесь на сцену выходит Я — набравшееся сил, активное человеческое Я. Перед нами карти­на раскрепощенного человечества. Но во Фрейде живет еще один персонаж, куда более глубокий. И не с ним ли, не находя­щим в рационалисте своего объяснения, связано открытие ин­стинкта смерти? Во Фрейде живет два человека. Время от времени он предстает как рационалист, и на первом плане оказывается тогда гуманизм, но когда люди избавятся от всех иллюзий, что останется тогда? Но тут же возникает рядом с ним чисто спекулятивный мыслитель, раскрывающий себя под знаком инстинкта смерти.

Лакан: - В этом-то как раз творческая авантюра Фрейда и со­стоит. Я вовсе не думаю, что здесь заключается для него какой-то конфликт. Утверждать это можно было бы лишь в том случае, если бы рационалистические устремления его находили во­площение в какой-нибудь рационализаторской мечте. На самом же деле, как бы далеко (например, в Будущем одной иллюзии или Неудовлетворенности) его диалог с утопизмом Эйнштейна —

^ 104

Эйнштейна, сошедшего с высот своей гениальной математики на уровень пошлости, — ни заходил...

Ипполит: Материализм Фрейда не лишен определенного величия.

^ Лакан: - У пошлостей тоже есть свое величие. Я не думаю, что Фрейд опускался на этот уровень.

Ипполит: За то я его и люблю, что он никогда до этого уровня не снисходил. В нем есть что-то гораздо более загадоч­ное.

Лакан: - В ^ Неудовлетворенности цивилизацией он сумел различить, где сопротивление возникает. Как бы глубоко — я не скажу: рационализм, но рационализация — ни прививалась, отторжение неизбежно где-то произойдет.

Ипполит: Это самое глубокое, что во Фрейде есть. Но есть в нем и рационалист.

Лакан: - Мысль его в самой безоговорочной форме следует признать в высшей степени рационалистической — рационали­стической в полном смысле слова, от начала и до конца. Труд­нейший для понимания текст, к которому мы теперь ищем под­ступ, воплотил в себе самые живые и актуальные требования разума, который не отступает ни перед чем, который никогда не скажет себе: вот здесь лежит область непроницаемого и неиз­реченного. Он входит, и хотя кажется порою, будто он блуждает в потемках, именно на разум он продолжает рассчитывать. Я не думаю, что его можно где-либо уличить в отречении, в оконча­тельной капитуляции, в отказе от использования разума; он не возносится в эмпиреи с мыслью, что внизу, мол, и так все идет как положено.

Ипполит: Разумеется, он идет к свету, даже если свет этот, в полноте своей, заключает противоположности. Говоря о рационализме, я вовсе не имел в виду, будто Фрейд собирался посвятить себя какой-то новой религии. Совсем напротив: Ausführung — это религия, направленная против всякой рели­гии вообще.

^ Лакан: — В качестве антитезы — назовем это так — как раз и выступает здесь инстинкт смерти. Это решающий шаг в пости-

105

жении реальности — реальности, за пределы того, что зовется у нас принципом реальности, далеко выходящей. Инстинкт смер­ти — это не признание в бессилии, не остановка перед чем-то последним, неизреченным, непреодолимым: это понятие. К нему-то мы как раз и попытаемся сейчас приблизиться.

2


Я начну, коли уж мы об этом заговорили, с того, что Вы вчера вечером высказали нам по поводу ^ Феноменологии духа. Если принять Вашу точку зрения, то очевидно, что речь идет о про­грессе знания. Гегелевское Bewusstsien гораздо ближе к знанию, чем к сознанию. Но несмотря на все это, не будь вчерашнее соб­рание столь поспешным, один из вопросов которые я задал бы, заключался бы в следующем: какова у Гегеля функция не-знания? В следующем семестре нам следовало попросить вас посвятить этому вопросу специальную лекцию. Не одну статью написал Фрейд о том, что же конкретно можем мы ожидать от освоения того психологического Zuiderzee, что зовется бессознательным. Когда польдеры "оно" будут осушены, какой выгодой обернется это для человечества? И надо сказать, что перспектива эта от­нюдь не приводила его в восторг. Ему казалось, что это грозит прорывом каких-то плотин. Все это у Фрейда написано, и гово­ря об этом, я просто лишний раз напоминаю вам, что мы оста­емся лишь его комментаторами. Какая реализация, какой конец ждет историю в гегелевской перспективе? Я полагаю, что в конеч­ном счете прогресс, о котором идет речь в Феноменологии духа, — это вы все, именно для этого вы и здесь. Говоря для этого, я имею в виду то, что вы делаете, даже когда вовсе об этом не думаете. Все те же нити, приводящие в движение марионетки. Одобрит ли г-н Ипполит, если я определю прогресс, о котором говорит Феноменология духа, как все более изощренное господство?

Ипполит: — Это зависит от того, какой смысл вы в это сло­во вкладываете.

Лакан: - Разумеется. Я попытаюсь это проиллюстрировать, не сглаживая при этом острых углов. Я не хочу сделать свой термин обтекаемым — наоборот, мне хотелось бы показать, что в каком-то отношении он может встать поперек горла.
106

Ипполит: Не принимайте меня за противника. Я не гегель­янец. Может быть, даже совсем наоборот. Не принимайте ме­ня за полномочного представителя Гегеля.

Лакан: - Это нам облегчит дело. Просто, зная, что Вы разби­раетесь в Гегеле лучше меня, я попрошу сказать мне, не захожу ли я слишком далеко, то есть: нет ли у Гегеля каких-то важных текстов, которые могли бы противоречить мне.

Как я уже не раз говорил, мне не очень нравится, когда кто-нибудь утверждает, будто Гегеля или, скажем, Декарта, уже пре­взошли. Да, мы всё превосходим и остаемся ровно на том же месте. Итак, господство все более и более изощренное. Давайте это проиллюстрируем.

Конец истории — это абсолютное знание. Из него уже нет исхода: если сознание — это знание, то окончательный итог диалектики сознания — это абсолютное знание, зафиксирован­ное в письменной форме Гегелем.

Ипполит: Да, но Гегеля можно толковать по-разному. Можно, например, задать себе такой вопрос: имеется ли в ходе опыта какой-то один определенный момент, к которому абсо­лютное знание позволено отнести, или же абсолютное знание предъявляется всем опытом в его целокупности?Другими сло­вами: пребываем ли мы в абсолютном знании всегда, во всякое время? Или же абсолютное знание есть лишь момент? Гово­рится ли в Феноменологии о последовательности этапов, аб­солютному знанию предшествовавших, а затем о финальном этапе, на котором является Наполеон или кто-то еще и кото­рый как раз абсолютным знанием и называется? Что-то в этом роде у Гегеля есть, но его можно понять и совершенно иначе. Хайдеггер, например, толкует его тенденциозно, но, к счастью, вполне правдоподобно. Именно поэтому и нельзя ска­зать, будто Гегеля превзошли. Можно ведь понять так, что абсолютное знание является каждому этапу Феноменологии как бы имманентным. Вот только сознание его не ухватывает. Из истины этой, которая и является, в принципе, абсолютным знанием, оно делает очередное природное явление, которое абсолютным знанием не является. Поэтому абсолютное зна­ние не является, в такой интерпретации, моментом истории,

107

оно всегда налицо. Абсолютное знание есть опыт как таковой, а не отдельный момент его. Сознание, находясь внутри поля, самого поля не видит. Видеть поле это и есть абсолютное

знание.

Лакан: - У Гегеля, однако, абсолютное знание получает свое воплощение в дискурсе.

Ипполит: — Несомненно.

Лакан: - Мне кажется, что для Гегеля все всегда дано прямо здесь — в каждый момент актуально, по вертикали, присутствует вся история. А иначе то была бы не история, а детская басня. Понятие об абсолютном знании, почившем на нас со времен простецов-неандертальцев, подразумевает, что дискурс замыка­ется на себя, что он целиком с собой согласуется, что все, что в дискурсе может быть выражено, является связанным и обосно­ванным.

На этом мне хотелось бы немного остановиться. Мы продви­гаемся медленно, но спешка здесь неуместна. Надеюсь, мы най­дем здесь, что ищем, — смысл, оригинальность того, что прив­нес Фрейд по отношению к Гегелю.

В гегелевской перспективе завершенный дискурс — ясно, что с момента, когда дискурс пришел к завершению, говорить больше незачем, что как раз и называют послереволюционными этапами, но они нас сейчас не интересуют, — так вот, завершен­ный дискурс, воплощение абсолютного знания — это орудие власти, скипетр и держава тех, кто знает. Ниоткуда не следует, будто к этому причастны все. Когда знающим, о которых я вчера вечером говорил, — а это больше, чем миф, это направление и смысл завоеваний символа, — удается человеческий дискурс замкнуть, он становится их достоянием, а остальным, обделен­ным — этим славным, милым, либидинозным созданиям — ос­таются лишь танцы, джаз и прочие развлечения. Именно это и называю я изощренным господством.

В абсолютном знании остается, однако, еще одно, последнее разделение, последняя трещина, носящая у человека характер, если можно так выразиться, онтологический. Ведь если Гегель и преодолел определенного рода религиозный индивидуализм, обосновывающий существование индивида его личной, один на

108

один, встречей с Богом, то сделал он это, лишь показав, что ре­альность, если можно так выразиться, каждого человеческого существа заключена в бытии другого. В конечном счете, между ними, как Вы вчера вечером это отлично нам объяснили, нали­цо взаимное отчуждение, носящее — на чем я настаиваю — ха­рактер непреодолимый, безвыходный. Можно ли представить себе что-нибудь более тупое и зверское, чем господин в его пер­вобытных формах? Но подлинный господин именно таков. Уж мы-то прожили на свете достаточно, чтобы знать, что из этого выходит, когда люди начинают стремиться к господству. Во время войны мы воочию стали свидетелями политической ошибки тех, чья идеология требовала от них видеть в себе гос­под и верить, что достаточно протянуть руку, чтобы взять. Нем­цы движутся к Тулону, чтобы захватить флот, — вот типичная для господ история. Господство же оказывается на стороне раба, оно в мастерстве, которое тот изощряет, чтобы направить его против своего господина. И длиться этому взаимному отчужде­нию суждено до конца. Посудите сами, какое дело до изощрен­ного дискурса тем, кто развлекается джазом в кафе на углу? Только представьте себе, как хотелось бы господам от всей души к ним присоединиться! Они же, напротив, считают себя несча­стными, ничтожествами и думают: как счастлив господин, на­слаждаясь своим господством! — в то время как тот, разумеется, вполне отчаялся хоть в чем-то достичь удовлетворения. Именно сюда, мне кажется, к этой последней черте и приводит нас Ге­гель.

Гегель достиг пределов антропологии. Фрейд за эти пределы вышел. Открытие его состоит в том, что всего человека в челове­ке не найти. Фрейд не гуманист. И я вам попробую сейчас объ­яснить, почему.

3


Начнем с самого элементарного. Фрейд - врач, но родился он почти веком позже Гегеля, и за это время произошло много такого, что не могло не возыметь последствий для смысла, кото­рый слову врач придавался. Врачом в смысле Эскулапа, Гиппо­крата и Святого Луки Фрейд не был. Он был врач примерно в

109

том же смысле, как мы все. Это был врач, который, собственно, врачом больше и не был, — ведь и мы с вами принадлежим сего­дня к типу врачей, не отвечающих больше традиционному представлению о том, чем был когда-то для человека врач.

Есть что-то забавное и до странности непоследовательное в том, что мы обыкновенно говорим: у человека есть тело. Для нас это выражение имеет смысл, возможно даже, что оно имело смысл всегда, но для нас оно звучит более осмысленно, чем для кого-либо, ибо, вместе с Гегелем и не подозревая этого (весь мир состоит из гегельянцев, которые этого не подозревают), мы зашли чрезвычайно далеко в отождествлении человека с его знанием, представляющим собой знание накопленное. Уме­щаться в теле чрезвычайно странно, и, как ни хлопай крыльями ученый мир, хвастаясь, что единство человека, которое этот идиот Декарт умудрился было раскроить надвое, измышлено, наконец, заново, — затушевать эту странность не удается. Бес­полезно, ссылаясь на Аристотеля и томизм, делать широковеща­тельные заявления о возвращении к единству человеческого существа и представлению о душе как форме тела. Разделение уже совершилось. Именно поэтому врачи в наши дни совсем не те, кем они изначально были — кроме чудаков, разумеется, ко­торые до сих пор воображают, будто конституции, темперамен­ты и тому подобные вещи действительно существуют. Врач ве­дет себя по отношению к телу наподобие человека, разбираю­щего машину. И никакие принципиальные заявления этого по­ложения дел не изменят. Именно отсюда исходил и Фрейд, именно это было его идеалом — заниматься патологической анатомией, анатомической физиологией, узнать, чему же имен­но служит тот маленький сложный аппарат, что воплощен у человека в нервной системе.

В перспективе этой, разлагающей единство живого существа на составные элементы, есть, конечно, что-то неприятное и скандальное, и в науке существует целое направление, пытаю­щееся идти ей наперекор. Я имею в виду гештальтизм и другие благонамеренные теоретические разработки, стремящиеся вернуться к идее благосклонной природы и предустановленной гармонии. Тому, что тело — это машина, доказательств, конечно, нет, и все говорит за то, что их и не будет. Но проблема не в

110

этом. Важно другое — важно, что к вопросу подошли именно с этой стороны. Подошел, собственно, Декарт, о котором я только что говорил. Он не был, конечно, совершенно одинок, ибо для того, чтобы тело можно было рассматривать как машину, требу­ется предварительно очень многое, требуется, в частности, что­бы существовала машина, которая не только могла бы работать совершенно независимо, но и воплощала бы в себе более чем очевидным образом нечто исключительно человеческое.

Разумеется, когда это все происходило, никто себе в этом от­чета не отдавал. Сейчас, однако, мы с этих позиций несколько отступили. Явление, о котором я говорю, имело место задолго до Гегеля. Гегель, чья роль здесь незначительна, является, пожа­луй, последним представителем определенной классической антропологии, но по сравнению с Декартом он, в конечном счете, едва ли не плетется в хвосте.

Машина, которую я имею в виду, — это часы. В наше время редкого человека можно ими удивить. Разве что Луи Арагон в ^ Крестьянине из Парижа находит, как только поэту дано это сделать, слова, прославляющие как чудо эту вещь, что, как гово­рит он, послушно следует выдвинутой человеком гипотезе, не обращая внимания на то, есть ли рядом человек или его уже нет. Итак, в то время существовали часы. Ничего особенно чудес­ного в них, правда, еще не было, ибо настоящие, хорошие, с маятником — часы Гюйгенса, одним словом, — те, что я уже упоминал в одном из моих текстов, — появились много позже Рассуждения о методе. Но уже были тогда часы с гирями, кото­рые тоже худо-бедно воплощали собой идею измерения време­ни. Понадобилось, конечно, пройти немалый отрезок истории, чтобы понять, насколько существенно для нашего, как теперь говорят, здесь-бытия, знать время. И напрасно говорят, что время это не настоящее: ведь в часах наших, по-взрослому само­стоятельных, оно идет своим ходом.

Я очень советую почитать книжку Декарта, которая называ­ется ^ О человеке. Вы купите ее дешево, это не самая известная из его работ, и она обойдется вам дешевле столь любезного зубным врачам Рассуждения о методе. Полистайте ее и убедитесь сами: то, что ищет в человеке Декарт, — это часы.

111

Машина этот представляет собой вовсе не то, что праздные люди о нем думают. Это не просто нечто противоположное живому, лживое его подобие. Уже одно то, что оно призвано было воплотить тайну из тайн, которая именуется временем, должно было бы настораживать. Что кроется в том, что мы зо­вем машиной? Уже тот факт, что в ту же эпоху некто, по имени Паскаль, взялся создать машину, пусть еще скромную, для ариф­метических расчетов, свидетельствует о связи машины с функ­циями решительно человеческими. Это не простое изделие, вроде столов, стульев и других более или менее символических предметов, среди которых мы обитаем, не замечая даже, что это не что иное, как собственный наш портрет. Машины — это со­всем другое дело. Они гораздо ближе к нашей реальной сути, чем мы, их создатели, об этом подозреваем.

Гегель возомнил себя некогда воплощением Духа, в то время как Наполеон представлялся ему в мечтаниях душой мира, Weltseele, другим, более женственным, более плотским полюсом власти. Характерно, однако, что оба они совершенно не оцени­ли важность феномена, как раз в это время и увидевшего свет, — паровой машины. Между тем недолго оставалось ждать и до Ватта, да и тогда уже существовали всякие штучки, действовав­шие самостоятельно, вроде взрывателей в минах.

Машина воплощает в себе символическую активность чело­века наиболее радикальным образом, и для того, чтобы поста­вить вопросы на том уровне, на котором мы их сегодня ставим, наличие ее — хотя вы, окруженные всем этим, того, возможно, не замечаете — являлось необходимым.

Есть одна вещь, которая обсуждается у Фрейда и которая ни­когда не обсуждается у Гегеля, — это энергия. Вот главное, что его заботит, что поглощает его и что действительно куда более важно, нежели чисто онтологическая путаница, возникшая у нас вчера вечером, когда мы рассуждали о противоположности сознания и времени у Гегеля и бессознательного и времени у Фрейда — ведь это все равно что рассуждать о противополож­ности Парфенона и электрогидравлики, здесь нет решительно ничего общего. Между Гегелем и Фрейдом успел наступить век машины.

112

Энергия, о чем я в прошлый раз вам уже напомнил, — это по­нятие, которое не может явиться на свет, пока нет машины. Я не хочу сказать, что было время, когда энергии не было. Просто людям, владевшим рабами, никогда не приходило в голову, что можно установить зависимость между расходами на их питание и тем, что они делали в латифундиях. Никаких попыток энерге­тических расчетов мы в эксплуатации рабов не находим. Произ­водительность их никогда не пытались поставить от чего-то в зависимость. Катон этого никогда не делал. И только когда поя­вились машины, люди заметили, что им нужно питание. Больше того — что за ними нужен уход. А почему? Да потому, что они изнашиваются. Рабы тоже, но об этом как-то не задумывались, считая старение и смерть делом вполне естественным. А спустя еще некоторое время было обнаружено — факт, о котором тоже раньше никогда не задумывались, — что живые существа содер­жат и поддерживают себя сами, другими словами, что они пред­ставляют собой кибернетические автоматы.

Начиная отсюда мы становимся свидетелями рождения со­временной биологии, для которой характерен полный отказ от использования понятий, имеющих отношение к жизни. Витали­стская мысль биологии чужда. Биша, преждевременно умерший основатель современной биологии, чья статуя украшает наш старинный факультет медицины, выразил это наиболее ясно. То был ученый, сохранивший, правда, несколько расплывчатую веру в Бога, но при том исключительно трезвый и проницатель­ный: он знал, что человечество вступает в новый период, где отправной точкой для определения жизни будет служить смерть. Это вполне согласуется с явлением, которое я собира­юсь вам объяснить, — с тем решающим характером, который приобретают для обоснования биологии сопоставления с ма­шиной. Биологи наивно полагают, что посвящают себя изуче­нию жизни. Непонятно, почему. До сих пор их базовые концеп­ции не имели по происхождению своему с феноменом жизни ничего общего, и по сути своей этот последний так и остается нам недоступен. Что бы мы ни делали, вопреки настойчивым заявлениям, будто мы подходим к ему все ближе, феномен жиз­ни по-прежнему ускользает от нас. Биологические концепции

113

остаются ему совершенно неадекватны — не теряя, конечно, из-за этого своей ценности.

Некоторые удивлены тем, что я одобрил мысль Франсуазы, когда во время поисков нами третьего термина в межчеловече­ской диалектике она предложила биологию. Вполне возможно, что биология была в ее представлении совсем не такой, какой предстанет она в моих объяснениях, — что ж, истина говорит в данном случае устами человека, высказывающего ее наивно.

Слово биология мы используем здесь, скорее, иносказатель­но. Фрейдовская биология не имеет с биологией ничего общего. Речь идет о манипуляции символами с целью решения проблем энергетического характера, о чем и свидетельствуют ссылки на гомеостаз, позволяющие охарактеризовать не только живое существо как таковое, но и функционирование важнейших его механизмов. Именно на этом вопросе мысль Фрейда и сосредо­точена: что представляет собой психика энергетически? В этом и есть оригинальность того, что называют его биологизмом. Биологистом он был не больше, чем любой из нас, но энергети­ческая функция действительно занимала его всю жизнь

Сумев раскрыть смысл этого энергетического мифа, мы ви­дим то самое, что уже изначально, хотя и неосознанно, заложе­но было в метафоре человеческого тела как машины. Мы видим, как обнаруживается здесь нечто, лежащее по ту сторону всех объяснений, коренящихся в межчеловеческой сфере, и потус­тороннее это является, строго говоря, символическим. Вот что станет предметом нашего изучения, и я уверен, что мы сможем, наконец, понять тогда, что же фрейдовский опыт — эта, поис­тине, утренняя заря науки — собой представляет.

Фрейд исходил из того понятия о нервной системе, согласно которому она всегда стремится вернуться в состояние равнове­сия. Он исходил из этого, потому что для каждого врача, зани­мавшегося изучением человеческого тела в ту сциентистскую эпоху, иной возможности просто не виделось.

Анзье, будьте любезны, просмотрите работу Entwurf, о кото­рой я говорю, и сделайте нам в следующий раз по ней сообще­ние. На этой основе Фрейд попытался выстроить теорию функци­онирования нервной системы, показав, что мозг работает как своего рода буфер между человеком и реальностью, как орган

114

кибернетического автомата. Но камнем преткновения оказыва­ется для него сновидение. Он убеждается, что мозг — это не что иное, как машина для сновидений. И вот здесь-то, в этой маши­не, он и обнаруживает то, чего никто не замечал, хотя это всегда из нее явствовало, — что именно на уровне самого органического и самого простого, самого непосредственного и самого неуправ­ляемого, что именно на уровне самого бессознательного смысл и речь заявляют о себе и раскрывают себя во всей своей полноте.

Результатом стал полный переворот в его мышлении и выход в свет ^ Толкования сновидений. Иные описывают это как переход от физиологизирующей перспективы к перспективе психологи­зирующей. Дело, однако, совсем не в этом. Фрейд обнаруживает функционирование символа как такового, проявления символа на диалектическом и семантическом уровне — обнаруживает в смысловых смещениях, каламбурах, игре слов, шутках, функ­ционирующих в машине для сновидений совершенно само­стоятельно. Теперь ему предстояло занять по отношению к это­му открытию сознательную позицию — то есть либо принять его, либо его проигнорировать, как, кстати сказать, все осталь­ные, кто подошли к этому открытию достаточно близко, и сде­лали. Поворот был столь решительный, что он и сам не пони­мал, что, собственно, с ним происходит. И ему, в момент откры­тия уже зрелому ученому, понадобилось еще двадцать лет, чтобы к собственным предпосылкам вернуться и попытаться понять, что же все-таки это все значит в плане энергетическом. Именно эта задача и вынудила Фрейда обратиться к выработке таких новых для него категорий, как "та сторона принципа удовольст­вия" и "инстинкт смерти".

В этих новых его разработках ясно различим смысл чего-то такого, что лежит по ту сторону отношения человека к себе по­добному — именно в нем так нуждались мы вчера вечером, пы­таясь выстроить тот третий термин, через который как раз и проходит, начиная с Фрейда, подлинная ось реализации чело­веческого существа. Но что это такое — этого вам на том этапе, где мы находимся с вами сегодня, я сказать не могу.

12 января 1955 года.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   34

Похожие:

Лакан Ж. Л 8б \Жак лакан семинары книга 2 «Я» в теории фрейда и в технике психоанализа...
Я (je) — это не то же, что [мое собственное] я (moi), субъект — не то же, что индивид
Лакан Ж. Л 8б \Книга издана при финансовой поддержке
Л 86 Семинары, Книга I: Работы Фрейда по технике психоанализа (1953/54). Пер с фр. / Перевод М. Титовой, А. Черноглазова (Приложения)....
Лакан Ж. Л 8б \Вопросы к экзамену
Основные понятия психоанализа Фрейда. Структура личности по Фрейду. Внутриличностная динамика в теории З. Фрейда
Лакан Ж. Л 8б \52f69d3b-2a83-102a-9ae1-2dfe723fe7c7
З ключевых работ Зигмунда Фрейда, представляющая собой масштабное и оригинальное, балансирующее на грани психоанализа, культурологии...
Лакан Ж. Л 8б \Зигмунд Фрейд. О психоанализе - представляет собой лекции, прочитанные...
Фрейдом в начале XX века. Эта работа дает представление об этапах формирования теории Фрейда и знакомят читателя с теоритическими...
Лакан Ж. Л 8б \Раковского Сергея по родному краю (Краеведческие очерки) Чкаловское книжное издательство 1954
Сдано в набор 24. I. 1954 г. Подп к печ. 10. III. 1954 г. Фв 00700. Бумага 60 Х 92/16
Лакан Ж. Л 8б \Жак лакан семинары книга 20 ещё
Этику психоанализа я не опублико­вал. Это была тогда своего рода форма вежливости — после вас, сударь: сдуру. Со временем я понял,...
Лакан Ж. Л 8б \Вильгельм райх
Вильгельм райх (1897-1957гг.), всемирно известный психиатр, родился в Австрии. Ученик Зигмунда Фрейда. Был аналитиком и учителем...
Лакан Ж. Л 8б \Социальный прогресс и буржуазная философия
От Фрейда к Хайдеггеру: Критич очерк экзистенциального психоанализа.— М.: Политиздат, 1985.— 175 с.— (Социальный прогресс и буржуазная...
Лакан Ж. Л 8б \Эрик Эриксон: эго теория личности
Хотя он неизменно настаивал на том, что его идеи не более, чем дальнейшее систематическое продолжение концепции Фрейда о психосексуальном...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница