Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в


Скачать 259.96 Kb.
НазваниеЕсли верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в
страница1/3
Дата публикации16.05.2013
Размер259.96 Kb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
  1   2   3
Ричард Рорти.
Троцкий и дикие орхидеи
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, — тогда со мной все в порядке. Меня часто цитируют консервативные борцы за культуру как одного самых релятивистских, иррациональных, деконструктивных, разнузданных и насмешливых интеллектуалов, чьи работы ослабляют моральные устои молодежи. Нил Козоди в своей статье в ежемесячнике Комитета за свободный мир — организации, известной своей бдительностью в отношении симптомов нравственного падения, осуждает мой “циничный и нигилистский взгляд” и пишет так: “Ему (Рорти) недостаточно того, что американские студенты просто перестали думать, ему надо, чтобы они еще и стремились к бездумию”. Ричард Ньюхауз, теолог, ставящий под сомнение то, что атеист может быть честным американским гражданином, утверждает, что “иронический словарь”, который я защищаю, “не может ни обеспечить граждан демократического государства общественным языком, ни интеллектуально бороться против врагов демократии, ни передать устои демократии следующим поколениям”. Моя критическая оценка сочинения Алена Блума “Закрытие американского сознания” привела Харви Мансфилда — недавно назначенного президентом Бушем [старшим] в Национальный совет по гуманитарным делам — к выводу, что я “отвернулся от Америки” и “ухитрился уничижительно отозваться даже о Дьюи”. (Недавно Мансфилд назвал Дьюи “злодеем средней руки”.) Его коллега по этому Совету и мой коллега философ Джон Серл считает, что американская система высшего образования сможет вернуться к своим стандартам только в том случае, если люди откажутся от тех взглядов на истину, знание и объективность, которые я ставлю себе целью отстаивать.
С позиции левых, все наоборот. Шелдон Уоллин видит много общего между мною и Аленом Блумом: мы оба, утверждает он, — интеллектуальные снобы, заботящиеся лишь о праздной культурной элите, к которой сами принадлежим. Ни одному из нас нечего сказать ни черным, ни другим социальным группам, вытесняемым за пределы американского общества. Уоллину вторит ведущий британский марксист Терри Иглтон. Он утверждает, что “в его (Рорти) идеальном обществе интеллектуалы ироничны, беззаботны и сомневаются в собственных убеждениях, в то время как остальные массы, для которых подобное самовысмеивание может оказаться слишком гибельным оружием, должны будут по-прежнему отдавать честь флагу и воспринимать жизнь всерьез”. “Der Spiegel” пишет, что я пытаюсь “представить в радужном свете социальное отступление яппи”. Джонатан Куллер, один из ведущих учеников и комментаторов Деррида, говорит, что мой вариант прагматизма, “кажется, принадлежит к временам Рейгана”. Ричард Бернстайн утверждает, что мои взгляды — “не более чем идеологическая апология устаревшего либерализма времен Холодной войны, выдаваемого за модный постмодернистский дискурс”. Любимое определение левых в отношении меня — “самодовольный”, правых — “безответственный”.
Враждебность левых отчасти объясняется тем фактом, что большая часть людей, восхищающихся Ницше, Хайдеггером и Деррида так, как я ими восхищаюсь (все это люди, которые либо сами относят себя к модернистам, либо, как я, волей-неволей к ним относятся), — участвует в том, что Джонатан Ярдли описал как “состязание по поношению Америки”. Участники этого действия стараются найти самый резкий и горький способ описания Соединенных Штатов. Они представляют нашу страну как воплощение всего зла, случившегося с Западом после Просвещения. Они видят в нас то, что Фуко назвал “дисциплинированным обществом”, где главенствует ненавистный этос “либерального индивидуализма”, который провоцирует расизм, сексизм, консюмеризм и плюс к тому президентов-республиканцев. Я же, напротив, вижу Америку скорее такой, какой ее видели Уитман и Дьюи, — как начало дороги к бескрайним демократическим возможностям. Я думаю, что наша страна, несмотря на ее прошлые и настоящие преступления и пороки, несмотря на ее неиссякаемое стремление избирать дураков и мошенников на руководящие посты, — хороший пример лучшей модели общества из всех, когда-либо придуманных.
Враждебность правых объясняется тем, что им кажется недостаточным просто предпочитать демократические общества. По их мнению, необходимо уверовать в то, что демократические общества Объективно Лучшие, что институты подобных обществ основаны на Первейших Рациональных Принципах. Преподаватель философии, как я, должен учить студентов не только тому, что их общество одно из лучших когда-либо придуманных, но тому, что оно — само воплощение Истины и Разума. Того, кто отказывается так считать, обвиняют в измене, примерно как чиновника, который отрекся от профессиональной и моральной ответственности. Но мои философские взгляды — взгляды, которые я разделяю с Ницше и Дьюи, — не позволяют мне говорить подобных вещей. Я не очень пользуюсь такими понятиями, как “объективные ценности” и “объективная истина”. Я по большей части разделяю критику так называемых постмодернистов в отношении традиционных философских разговоров о “сознании”. Вот и получается, что мои философские взгляды задевают правых так же, как мои политические взгляды задевают левых.
Иногда мои критики с обеих сторон политического спектра утверждают, что мои взгляды такая дичь, что скорее всего это не более чем фривольная игра. Они подозревают, что я скажу все что угодно, лишь бы раскрыть рот, что я всего лишь развлекаюсь, противореча всем вокруг. Это обидно. Так что я решил попробовать рассказать о том, каким образом я пришел к моей нынешней позиции, то есть как я пришел к философии и как затем я обнаружил, что не могу использовать философию в тех целях, которые изначально ставил. Возможно, из этой небольшой автобиографии станет ясно, что даже если мои взгляды на связь философии и политики эксцентричны, они приняты мною отнюдь не из легкомысленных соображений.
Когда мне было 12 лет, самыми важными книгами на полках моих родителей были два тома в красных переплетах: “Дело Льва Троцкого” и “Невиновен”. Это были отчеты Комиссии Дьюи по расследованию московских процессов. Я не читал эти книги с таким увлечением, с каким я читал “Psychopathia Sexualis” Краффт-Эбинга, но я относился к ним так, как другие дети относятся к семейной Библии: это были книги, которые распространяли вокруг себя искупительную истину и нравственное сияние. Если бы я был по-настоящему хорошим мальчиком, говорил я себе, я бы прочел не только отчеты комиссии Дьюи, но и “Историю русской революции” Троцкого. Я брался за нее много раз, но так и не смог дочитать до конца. В 1940-х годах русская революция и ее предательство Сталиным были для меня тем же, чем Пришествие и его предательство католиками было для маленьких, не по годам развитых лютеранских мальчиков 400 лет назад.
Мой отец почти что сопровождал Джона Дьюи в Мексику в качестве советника по общественным связям следственной комиссии, которую возглавлял Дьюи; на деле этого не случилось. Порвав с Американской коммунистической партией в 1932 году, мои родители были названы “Daily Worker” “троцкистами” — определение, с которым они были согласны. После убийства Троцкого в 1940 году один из его секретарей, Джон Франк, скрывался в маленькой заброшенной деревеньке на реке Делавар, где мы жили; он надеялся, что ГПУ не будет там его искать. Несколько месяцев он жил под псевдонимом у нас во Флатбруквилле. Родители запретили мне рассказывать, кто он на самом деле, хотя мои учителя в начальной школе Уолпак вряд ли бы заинтересовались, если бы я проговорился.
Я вырос, считая, что все приличные люди если не троцкисты, то по крайней мере социалисты. Я также знал, что по указанию Сталина был убит не только Троцкий, но и Киров, Эрлих, Альтер и Карло Треска (Треска, застреленный в Нью-Йорке посреди улицы, был другом семьи). Я знал, что бедные будут угнетены до тех пор, пока не побежден капитализм. Когда мне было двенадцать, зимой, я бесплатно работал посыльным и носил наброски пресс-релизов из конторы Союза защиты прав рабочих в Грамерси-парке, где работали мои родители, в дом Нормана Томаса (кандидата в президенты от Социалистической партии) и в офис Филипа Рэндольфа на 125-ой улице. В метро я читал документы, которые вез. Из них я узнавал о том, что владельцы заводов делали с организаторами профсоюзов, владельцы плантаций — с испольщиками, а союз белых машинистов локомотивов — с цветными кочегарами (на работу которых теперь, когда дизельный двигатель сменил паровую машину, претендовали белые). Так в двенадцать лет я понял, что быть человеком значит положить жизнь на борьбу с социальной несправедливостью.
Но у меня также были свои личные, странные, снобистские, ни с кем не разделяемые интересы. В ранние годы я был поглощен Тибетом. Я послал вновь провозглашенному далай-ламе, восьмилетнему пареньку, поздравления и подарок. Спустя несколько лет, когда мои родители жили в горах северо-западного Нью-Джерси, мои интересы переключились на орхидеи. В этих горах встречается 40 видов диких орхидей, я в конце концов нашел 17. Дикие орхидеи редки, и их довольно сложно обнаружить. Я был невероятно горд тем, что был единственным в этих краях, кто знал, где они растут, знал их латинские названия и время цветения. Когда я бывал в Нью-Йорке, я шел в Публичную библиотеку на 42-ой улице, чтобы еще раз перечитать в ботанической книге XIX века статью об орхидеях востока Соединенных Штатов.
Я не вполне понимал, почему эти орхидеи столь важны, но я был просто убежден в их чрезвычайности. Я был уверен, что наши благородные, чистые, целомудренные, дикие северо-американские орхидеи нравственно выше пестрых, тропических орхидей-гибридов с витрин цветочных магазинов. Я был также убежден, что существует особый важный смысл в том, что орхидеи — самые поздние и сложные растения, развившиеся в процессе эволюции. Оглядываясь назад, я вижу во всем этом немало сублимированной сексуальности (конечно, орхидеи самые сексуальные из цветов), и мое желание узнать о них все было, наверно, связано с моим желанием понять все незнакомые слова у Крафт-Эбинга.
Хоть и с трудом, но я осознавал, что в моем эзотерическом интересе к социально бесполезным цветам было нечто сомнительное. Я читал (мне, умному, неуклюжему, единственному в семье ребенку было предоставлено огромное количество свободного времени) и “Мариуса-Эпикурейца”, и марксистскую критику эстетических учений отцов церкви. “Литературу и Революцию” Троцкого я прочитал от корки до корки и боялся, что он не разделил бы моего интереса к орхидеям.
В пятнадцать я сбежал от хулиганов, регулярно задиравших меня в школьном дворе (хулиганов, которые, как я предполагал, обязательно исчезнут, как только капитализм будет побежден), в так называемый Хатчинс-колледж Чикагского университета. (Это учебное заведение было прославлено А. Дж. Либлингом как “величайшее сборище юных невротиков со времен Крестового похода детей”.) Если у меня был в голове какой-то проект, то это была идея примирить Троцкого и орхидеи. Я хотел найти интеллектуальную или эстетическую основу для того, чтобы — как в той волнующей фразе, которую я вычитал у Йейтса — “объять действительность и справедливость единым взглядом”. Под действительностью я понимал те похожие на Уордсворта моменты, когда в лесах вокруг Флатбруквилля (и особенно в присутствии некоторых орхидей, похожих на кораллы, или других, маленьких желтых “дамских туфелек”) я чувствовал свою принадлежность к чему-то невероятно важному. Под справедливостью я понимал то, за что боролись и Норман Томас, и Троцкий — за освобождение слабых от сильных. Я хотел найти способ быть интеллектуальным снобом и, одновременно, другом человечества — надменным отшельником и борцом за справедливость. Я немало запутался, но был уверен, что в Чикаго я наконец пойму, как взрослым удается проделывать трюк, который был у меня на уме.
Когда я переехал в Чикаго (в 1946 году), я обнаружил, что Хатчинс вместе с его друзьями Мортимером Адлером и Ричардом Маккеоном (главным злодеем сочинения Пирсига “Дзен и искусство обслуживания мотоциклов”) окружили немалую часть Чикагского университета нео-аристотелевской мистикой. Главным предметом их насмешек был прагматизм Джона Дьюи. Прагматизм был философией друга моих родителей Сиднея Хука, а также неофициальной философией большинства других нью-йоркских интеллектуалов после того, как они разочаровались в диалектическом материализме. Но, по словам Хатчинса и Адлера, прагматизм был вульгарен, “релятивистичен” и сам себя опровергал. Как они без конца утверждали, у Дьюи нет абсолютов. Слова Дьюи “единственной моральной целью является сам рост” оставляют человека без критерия роста, и с ними нельзя опровергнуть рассуждения Гитлера о том, что Германия “выросла” под его руководством. Сказать, что истина — это то, что работает, значит свести жажду истины к жажде власти. Только обратясь к чему-то вечному, абсолютному и хорошему, как Бог у святого Фомы или “природа человека” у Аристотеля, можно дать ответ нацистам и оправдать выбор социальной демократии перед фашизмом.
Этот поиск устойчивых абсолютов был общим для последователей Фомы и для последователей Лео Страусса, преподавателя, который привлекал лучших студентов Чикагского университета (включая и моего сокурсника Алена Блума). В Чикаго было множество немцев, бежавших от Гитлера, но самым почитаемым из них был Страусс. Все они были согласны в том, что для того, чтобы объяснить, почему лучше быть мертвым, чем нацистом, необходимо нечто более глубокое и значительное, чем Дьюи. Все это неплохо звучало для моих пятнадцатилетних ушей. Нравственные и философские абсолюты — загадочные, труднодоступные, известные только избранным — были слегка сродни моим любимым орхидеям. Помимо этого, Дьюи был героем для всех, среди кого я вырос, и презирать его было подходящей формой юношеского бунта. Вопрос был в том, какую религиозную или философскую форму примет это презрение и как оно будет сочетаться с борьбой за социальную справедливость.
Как и множество моих сокурсников в Чикаго, многое из Т.С. Элиота я знал наизусть. Меня притягивало его утверждение, что преданные христиане (или только англо-католики) могут преодолеть свои нездоровые, частные, навязчивые интересы, чтобы служить собратьям в надлежащем смирении. Но самолюбивый отказ уверовать в слова, которые я произносил, когда декламировал общую исповедь, привел меня к тому, что я отошел от попыток обрести религию. Так я вернулся к абсолютистской философии.
Я прочел всего Платона в лето моего пятнадцатилетия и убедил себя в том, что Сократ был прав — добродетель есть знание. Это утверждение было музыкой для моих ушей, так как у меня были сомнения относительно моих собственных моральных качеств и подозрение, что единственным моим даром был интеллект. Кроме того, Сократ должен быть прав, ведь лишь так можно объять действительность и справедливость единым взглядом. Только если он прав, человек может быть таким праведным, как лучшие христиане (как Алеша в “Братьях Карамазовых”, про которого я не знал — и до сих пор не знаю, — завидовать ли ему или презирать его), и одновременно столь же образованным и умным, как Страусс и его студенты. Так я решил специализироваться по философии. Я представил себе, что если я стану философом, я дойду до самой платоновской “границы” — места “по ту сторону гипотез”, где яркий свет Истины освещает очищенную душу мудростью и добром: поля Элизиума, усеянные бестелесными орхидеями. Мне казалось очевидным, что попасть в такое место хотели бы все, у кого есть хоть какие-то мозги. Мне было ясно, что платонизм имеет все достоинства религии, но, в отличие от христианства, не требует смирения, на которое я был, очевидно, не способен.
Все это были причины того, что с пятнадцати до двадцати лет я очень старался стать платоником. У меня ничего не вышло. Я не мог понять, должен ли философ-платоник представить неопровержимый аргумент, который позволит ему убедить всякого в том, во что он сам верит (что удавалось Ивану Карамазову), — или же он призван жить в затворничестве и личном, некоммуницируемом блаженстве (что, кажется, удавалось его брату Алеше). Первая цель достижима властью аргументов — например, способностью убедить хулиганов, что они не должны задираться, или убедить богатых капиталистов, что они должны передать свою власть кооперативному содружеству равных. Вторая цель в том, чтобы войти в состояние, при котором все личные сомнения успокоятся и при котором больше не будет желания спорить. Обе цели хороши, но я не видел, как они могут совпасть.
  1   2   3

Похожие:

Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в iconМежду социологией культуры и социологией погромов: изучая активистское...
Доклад будет посвящен анализу методологических проблем, с которыми сталкивается социолог, изучающий активистское искусство, которое...
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в iconОбщество с ограниченной ответственностью "ПерфектХаус", именуемое...
Принципал", с другой стороны, а вместе "Стороны", пришли к соглашению о нижеследующем
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в icon1. Предмет и задачи пед психог
Предметом педагогической психологии яв-ся изучение психол-ких закономерностей обучения и воспитания, причем как со стороны обучаемого,...
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в iconЭкологическое нормирование антропогенной нагрузки на экосистемы
По большому счету нет такой потребности, которую можно было бы удовлетворить без участия природы. В результате окружающая природная...
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в iconКурс лекций по предмету «Психолингвистика» 2004-2005 г г
А. А. Леонтьев – звуковая структура слова похожа на медаль, так как имеет две стороны. С одной стороны она предполагает фонематический...
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в iconТехническое задание (ТЗ)
Ивана Ивановича, действующего на основании Устава, с одной стороны и индивидуальный предприниматель Бахирев Алексей Александрович,...
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в iconПроблемы, стоящие сегодня перед тибетом
Культурная революция (1966-1976 г г.). Тем не менее, было бы ошибочно полагать, что худшее уже позади. Судьба уникальной национальной,...
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в iconО передаче исключительных авторских и смежных прав во временное пользование...
Кторовича, действующего от своего имени с одной стороны и тоо «Продюсерский центр правила», именуемое в дальнейшем «Лейбл», в лице...
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в iconВопрос 168. Понятие сторон в гражданском процессе, их права и обязанности
Гпк рф). Стороны пользуются равными процессуальными правами и несут равные процессуальные обязанности. Стороны обладают теми же правами...
Если верно, что лучшая интеллектуальная позиция та, которая подвергается одинаково яростным нападкам со стороны правых и со стороны левых, тогда со мной все в iconДоговор № Об участии в интерактивном проекте
Устава, (далее – «Организатор проекта»), с одной стороны, и Благотворительный Фонд помощи детям «Чужих детей Не бывает!» именуемая...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница