Tales of psychotherapy basic books


НазваниеTales of psychotherapy basic books
страница11/14
Дата публикации07.06.2013
Размер2.84 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14
Должно ли было остаться сильное чувство с пос­ледней встречи?

На лице Эрнста отразилось удивление. Он посмотрел на Мирну. Она бесстрашно отразила его взгляд.

— Ну, — сказал он, — мне просто было интересно, могло ли что-нибудь остаться. Может быть, какая-то ре­акция на мое замечание о майке и бюро знакомств?

— А у тебя остались какие-то чувства по поводу этого замечания, доктор Лэш?

Эрнст выпрямился на стуле. Он почувствовал необы­чайность сегодняшней ситуации, ее дерзость.

— Да, у меня было много чувств по этому поводу, — сказал он нерешительно. — И ни одного доброго. Мне казалось, я неуважительно к тебе отнесся. Представляю, как ты на меня сердилась.

— Да, я была в ярости.

— Это задело тебя?

— Да.

— Подумай об этом чувстве. Возникает ли оно при других обстоятельствах? В другое время?

Ну нет, ты не смеешь, червяк, думала Мирна. Пыта­ешься увильнуть. И это после всех недель уговоров оста­ваться в настоящем.

— Мы можем остаться с тобой здесь, доктор Лэш, в этом офисе? — сказала она с неожиданной для нее пря­мотой. — Я бы хотела знать, почему ты сказал это — по­чему ты был, по твоим словам, неуважителен?

Эрнст еще раз посмотрел на Мирну. Долгий взгляд. Он обдумывал свой следующий шаг. Благодаря своему пациенту. Это случилось впервые. Казалось, Мирна все же решила пойти ему навстречу. Несколько месяцев он уговаривал ее, призывал работать здесь и сейчас. Надо поощрить ее попытки, подумал он. И оставаться чест­ным.

Только честность. Набожный скептик во всем ос­тальном, Эрнст был твердо уверен в живительной силе честности. Его катехизис требовал честности — но по­степенной, выборочной. И уважительной, заботливой правды: правды ради поддержки. Он бы никогда, например, не высказал резких, отрицательных — но чест­ных — чувств по отношению к ней, которые он высказал два дня назад на семинаре, представляя случай Мирны.

Эти семинары начались год назад как еженедельная учебная группа, где встречались десять психотерапевтов для того, чтобы лучше понять свои личные реакции по отношению к пациентам. На каждой встрече один из членов рассказывал о пациенте, обращая внимание в ос­новном на собственные чувства, вызванные пациентом в процессе психотерапии. Какими бы ни были их чувства в отношении пациента: банальными, примитивными, сексуальными, агрессивными, было это чувство нена­висти или любви, участники группы искренне высказы­вали их и пытались обнаружить их значение и корни.

Среди многих целей, стоящих перед группой, наибо­лее важным было создать чувство единения. Одиночест­во — это главная опасность в индивидуальной практике психотерапевта, и они борются с ним, участвуя в раз­личных организациях: учебные группы, такие, как этот семинар, институты повышения квалификации, ассо­циации врачей, и еще огромное количество региональ­ных и международных профессиональных организаций.

Семинар по контрпереносу глубоко вошел в жизнь Эрнста, и он с нетерпением ждал каждой следующей встречи — и не только из-за духа товарищества, но и для того, чтобы получить консультацию. В прошлом году он долгое время работал под руководством ортодоксального психоаналитика Маршала Стридера, который выполнял роль супервизора, и теперь семинар был единственным местом, где он обсуждал различные случаи с коллегами. Хотя большее внимание в группе уделялось внутренней жизни психотерапевта, а не самой терапии, обсуждения, без сомнения, влияли на терапию. Просто осознание того, что ты представишь свои проблемы с пациентом на обсуждение, неизбежно влияло на путь терапевта и тера­пии. И во время сегодняшней сессии с Мирной Эрнст представлял членов группы, молча наблюдающих за тем, как он размышляет над ее вопросом о том, почему он отнесся к ней неуважительно. Он попытался уйти от от­вета, чтобы не произошло чего-то такого, о чем ему было бы стыдно рассказывать в группе.

— Я не совсем уверен в причинах, Мирна, но я знаю, что был раздражен во время нашей последней встречи, когда сказал это. Ты казалась мне упрямой. Мне пред­ставлялось, что я стучусь и стучусь к тебе в дверь, а ты отказываешься открывать.

— Я старалась изо всех сил.

— Наверное, просто никак это не проявляла. Мне ка­залось, что ты знаешь, что очень важно сосредоточиться на “здесь и сейчас”, на взаимоотношениях между нами, но ты все еще предпочитаешь игнорировать это. Бог знает как много раз я пытался тебе это объяснить. По­мнишь, на первой сессии, когда ты рассказывала о своих предыдущих встречах с психотерапевтами, ты сказала, что они были слишком далеки, совсем незаинтересова­ны, слишком равнодушны? И я сказал тебе, что буду ра­ботать с тобой, и основной нашей задачей здесь будет изучение наших встреч? И ты сказала, что тебе это под­ходит?

— Это не имеет значения. Ты думаешь, я намеренно сопротивляюсь? Скажи, зачем бы мне приезжать сюда каждую неделю, проделывать такой путь и оставлять сто пятьдесят за час? Сто пятьдесят долларов — может быть, для тебя это слишком мало, но не для меня.

— С одной стороны, это не имеет значения, Мирна, но с другой стороны — имеет. Вот как я все это вижу. Ты несчастлива в своей жизни, ты одинока, тебе кажется, что тебя никто не любит, и ты никого не полюбишь. Ты обратилась ко мне за помощью, сделав большое уси­лие — и это действительно долгий путь. И дорогостоя­щий — я все же слышу тебя, Мирна. Но здесь происхо­дит что-то странное — мне кажется, это страх. Навер­ное, тебе не по себе от сближения, и ты пытаешься отгородиться, закрыться, найти во мне недостатки, на­смехаться над тем, что мы делаем. Я не говорю, что ты делаешь это намеренно.

— Если ты меня так хорошо понимаешь, почему ты сказал о майке? Ты не ответил на этот вопрос.

— Я так выразился, когда ощутил свое раздражение.

— Это не похоже на ответ.

Эрнст еще раз внимательно посмотрел на пациентку. Знаю ли я ее? Откуда этот взрыв прямодушия? Но это дуновение ветерка — это лучше, чем то, что мы делали до этого. Надо постараться продолжить это как можно дольше.

— Твой вопрос понятен, Мирна. Комментарий о майке не относился ни к чему. Это был глупый коммен­тарий. И обидный. Мне очень жаль. Я не помню, откуда он взялся. Я надеюсь, мне удастся докопаться до при­чины...

— Я помню из кассеты...

— Мне показалось, ты не слушала кассету.

— Я этого не говорила. Я сказала, что забыла прине­сти ее, но я прослушала ее дома. Фраза о майке последо­вала сразу после моих слов о желании познакомиться с одним из твоих одиноких богатых пациентов.

— Да, точно, я помню. Я удивлен, Мирна. Я считал, что наши сессии не так много значат для тебя, чтобы за­поминать их настолько хорошо. Позволь, я вернусь к своему восприятию последнего часа. Одно я помню точно — эта реплика о знакомстве с одним из моих бога­тых пациентов действительно вывела меня из себя. Как раз перед этим я спросил тебя, что бы я мог предложить тебе, и это был твой ответ. Мне казалось, меня унизили: твое замечание задело меня. Я должен был быть выше этого, но это оказалось мне не по силам.

— Обижен? Не были ли мы немного злы друг на друга? Так, в шутку.

— Возможно. А может быть, больше, чем в шутку. Вероятно, ты выразила свое сомнение в том, что мне есть что тебе предложить, — самое большее — знакомст­во с другим мужчиной. Мне показалось, я ничего не стою. Скорее всего, поэтому я и сорвался на тебе.

— Бедняжка! — пробормотала Мирна.

— Что?

— Ничего, ничего — очередная шутка.

— Я не собираюсь позволять тебе отталкивать меня такого рода замечаниями. По сути, я думаю, мы могли бы встречаться чаще одного раза в неделю. На сегодня мы должны закончить. Мы уже перерабатываем. Давай начнем с этого момента в следующий раз.

Эрнст был рад, что час Мирны закончился. Но не по обычным причинам: она не наскучила ему, не рассерди­ла его — он был истощен. Ошеломлен. Потрясен. Заин­тригован.

Но Мирна не исчерпала своих нападок.

— Я же тебе на самом деле не нравлюсь, правда? — заметила она, поднимая свою сумку и собираясь ухо­дить.

— Напротив, — сказал Эрнст, застигнутый врасплох пациенткой. — На этой сессии я почувствовал к тебе особую близость. Сегодня была трудная, но хорошая ра­бота.

— Я не об этом тебя спросила.

— Но это то, что я чувствую. Временами я чувствую, что между нами огромное расстояние; временами мне кажется, мы близки друг другу.

— Но я же тебе не нравлюсь?

— Симпатия — это глобальное чувство. Иногда ты Делаешь что-то, что мне не нравится; иногда мне очень Нравится то, что ты делаешь.

"Да, да. Тебе нравится моя большая грудь и шелест моих колготок”, — думала Мирна, доставая ключи от машины. У двери Эрнст, как обычно, протянул ей руку, Она не хотела отвечать. Меньше всего ей хотелось физи­ческого контакта с ним, но отказаться не было возмож­ности. Она слегка пожала его руку, быстро высвободила свою и ушла, не обернувшись.

В ту ночь Мирне не спалось. Она лежала в постели не зная, как отделаться от образа доктора Лэша, выска­зывающего свое мнение о ней. “Скучная”, “сплошные острые углы”, “ограниченная”, “вульгарная” — эти слова крутились и крутились в ее голове. Ужасные слова — но ни одно из них так не оскорбляло, как фраза о том, что она ни разу не сказала ничего интересного или прекрас­ного. Его желание увидеть ее когда-нибудь пишущей стихи, жалило Мирну, в глазах стояли слезы.

В памяти всплыл давно забытый случай. Когда ей было десять или одиннадцать лет, она написала много стихотворений, но держала это в секрете — особенно от своего грубого, критичного отца. Незадолго до ее рожде­ния он оставил ординатуру по причине алкоголизма и остаток жизни прожил разочарованным, пьющим вра­чом маленького городка, чей офис находился дома, про­водя вечера перед телевизором со стаканом виски “Олд Грэнд”. Он никогда не утруждал себя заботами о дочери. Никогда, ни единого раза он открыто не высказался о чувстве любви по отношению к ней.

В детстве она вечно совала нос куда не следует. Од­нажды, когда отец звонил кому-то по телефону, она ры­лась в его столе из орехового дерева и в верхнем ящике под грудой карт его пациентов нашла пожелтевшие лю­бовные письма — некоторые от ее матери, а некоторые от женщины по имени Кристина. Она была очень удив­лена, когда в самом низу увидела свои стихи, и бумага, на которой они были написаны, была странно влажная. Поддавшись порыву, она забрала их вместе с письмами от Кристины. Через несколько дней, в один из пасмур­ных осенних вечеров, она положила их вместе со всеми остальными своими написанными сочинениями в кучу сухих платановых листьев и подожгла. Весь вечер она просидела, наблюдая, как ветер расправлялся с пеплом ее поэзии.

С тех пор между ней и отцом опустилась непрони­цаемая завеса молчания. Он так и не сознался, что вторгся в ее личную жизнь. Она никогда не призналась в собственном вторжении. Он ни разу не упомянул о про­павших письмах. И хотя она не написала больше ни еди­ной строчки, ее продолжало удивлять, почему он хранил листы с ее стихами и почему они были такими влажны­ми. Она иногда представляла, как он читал ее стихи и умилялся их красоте.

Несколько дней назад позвонила ее мать и сказала, что у отца был обширный инсульт. Хотя она немедленно помчалась в аэропорт и вылетела первым же рейсом, приехав в больницу, она обнаружила уже пустую комна­ту и матрасы, покрытые чистыми простынями. За мину­ту до ее приезда санитары увезли тело.

Когда она впервые встретила доктора Лэша, она была поражена стоящим в его кабинете антикварным столом из орехового дерева. Он был похож на стол ее отца, и часто во время долгого молчания она ловила себя на том, что пристально разглядывает его. Она никогда не рассказывала доктору Лэшу ни о столе и его секретах, ни о стихах, ни о долгом молчании между ней и ее отцом.

Эрнст также спал очень плохо. Вновь и вновь он про­кручивал в голове то, как представил случай Мирны на группе по изучению контрпереноса, которая собиралась несколькими днями ранее на Коуч Роу1, как называли улицу Сакраменто. Первоначально на этих семинарах не было ведущего, и атмосфера в группе становилась все накаленное, пока не приобрела угрожающий характер. Поэтому несколько месяцев назад они пригласили кон­сультанта, доктора Фрица Вернера, опытного психоана­литика, получившего признание благодаря трудам по контрпереносу. Отчет Эрнста о Мирне вызвал особенно оживленное обсуждение. Хотя его похвалили за готов­ность так откровенно раскрыться перед группой, доктор Вернер резко критиковал его терапию и особенно заме­чание о майке.

— Откуда такое раздражение? — спросил он, выбивая табак из трубки и вновь набивая ее. На первой же встре­че он предупредил, что трубка будет частью разговора.

— Значит, она повторяется? — продолжал он. — Зна­чит, она жалуется? И она не внемлет твоим просьбам? Значит, она критикует тебя и ведет себя не так, как по­ложено хорошему, благодарному пациенту? Господи, молодой человек, вы же только четыре месяца встречае­тесь с ней! Что это — пятнадцать или шестнадцать сес­сий? В настоящее время я наблюдаю пациентку, которая весь первый год — четыре раза в неделю, двести часов — просто повторяет сама себя. Снова и снова те же самые стенания: ожидание того, что изменятся ее родители, друзья, ее лицо, тело — бесконечный список того, чего у нее никогда не будет. В конце концов, она пресытилась, слушая саму себя, стала сыта по горло собственным по­вторением. Она сама осознала, что тратила не только те­рапевтическое время, но и свою жизнь. Ты не можешь бросить правду своему пациенту в лицо: единственная правда — это та, которую мы находим для себя сами.

^ Спокойное отстраненное внимание, молодой чело­век, — твердо сказал он, — вот что необходимо пациен­ту. Спокойное отстраненное внимание — слова такие же актуальные сегодня, как и тогда, когда Фрейд впервые употребил их. Вот что требуется от нас — относиться к словам пациента без предубеждений, без личных реак­ций, ограничивающих наши взгляды. Это душа и сердце аналитического подхода. Убери это, и весь процесс пой­дет под откос.

Тут группа взорвалась, и все заговорили в один голос. Критика доктора Вернера, как молния, высветила то на­пряжение, которое копилось уже несколько месяцев. Участники, все стремящиеся усовершенствовать свои навыки, были раздражены тем, что они расценили как аристократическое высокомерие своего консультанта. Они почувствовали себя словно бригада чернорабочих. Ежедневно они сталкивалась с сильно ограничивающи­ми клиническими условиями, навязанными безжалост­ной машиной НМО, и их возмутило очевидное безраз­личие доктора Вернера к реалиям их практик. Один из тех счастливчиков, кого миновал стихийный поток ад­министративных требований, он просто продолжал ви­деться со своими обеспеченными пациентами четыре раза в неделю, имея возможность быть неторопливым, позволяя сопротивлению пациентов растворяться само­му по себе. Членов семинара рассердила его бескомпро­миссная поддержка жесткой психоаналитической ли­нии. И его уверенность и самодовольство, его безуслов­ное принятие установленных догм — тоже вызвало негодование, смешанное с досадой и завистью тревож­ных скептиков, испытывающих эти чувства к сторонни­кам оптимизма.

— Как вы можете говорить, что Эрнст виделся с ней лишь на четырнадцати сессиях? — вопрошал один. — Я радуюсь, если НМО дает мне возможность встретить­ся с клиентом восемь раз. И только если я смогу добить­ся от своего пациента одного из этих магических слов — самоубийство, месть, поджог или убийство, — у меня есть шанс получить разрешение на проведение еще не­скольких сессий от какого-нибудь клинически неподго­товленного судебного представителя, чья работа собст­венно заключается в том, чтобы отклонить как можно больше таких запросов. Вступил другой:

— В отличие от вас, доктор Вернер, я не уверен в том что Эрнст сделал что-то неправильно. Возможно, заме­чание о майке и не было такой уж грубой ошибкой. Воз­можно, это именно то, что его пациентка должна была услышать. Мы говорили здесь о том, что терапевтичес­кая сессия является микрокосмом жизни пациента. Так что, если она надоедает Эрнсту и разочаровывает его, несомненно, так же она влияет и на других людей, окру­жающих ее. Может быть, ей было полезно узнать об этом. Может быть, у него нет двухсот часов для того, чтобы она в конце концов устала от себя.

И еще один:

— Иногда эта отрегулированная аналитическая про­цедура слишком велика, доктор Вернер, она слишком изысканна, слишком отвлечена от реальности. Я абсо­лютно не согласен с тем, что, сопереживая, пациент бес­сознательно должен всегда улавливать чувства терапевта. Мои пациенты в основном пребывают в критическом состоянии. Они приходят ко мне один раз в неделю, а не четыре, как ваши, и слишком заняты собственными проблемами, чтобы подстраиваться под нюансы моего настроения. На это бессознательное схватывание чувств терапевта у моих пациентов нет ни времени, ни жела­ния.

Доктор Вернер не мог оставить эту реплику без от­вета.

— Я знаю, что этот семинар касается контрпереноса психотерапевта, а не психологических техник, но невозможно разделить эти две вещи. Один раз в неделю, семь раз — не имеет значения. Управление контрпереносом всегда влияет на терапию. На каком-то уровне чувства терапевта по отношению к пациенту неизбежно начина­ют передаваться последнему. Исключений не бывает! — сказал он, покачивая своей трубкой. — И именно поэто­му мы должны понимать, прорабатывать и ослаблять наши невротические реакции на пациента.

Но здесь, в этом случае с майкой, — продолжал док­тор Вернер, — мы говорим не о нюансах, мы имеем дело не с каким-то тонким восприятием пациентом чувств терапевта. Доктор Лэш открыто оскорбил ее, и здесь не требуется никакой догадки. Я не могу уклониться от от­ветственности и не назвать это вопиющей терапевтичес­кой ошибкой — ошибкой, которая подрывает основы терапевтического союза. Не позволяйте калифорний­ской морали “что бы ни происходило, все дозволено” оказывать негативное влияние на вашу терапию. Анар­хия и терапия несовместимы. Каков ваш первый шаг в терапии? Создание безопасного пространства. Как смо­жет пациентка доктора Лэша после этого случая свобод­но выражать свои ассоциации? Как она может надеять­ся, что терапевт отнесется к сказанному ею непредвзято и отстраненно?

— Свойственно ли такое непредвзятое и отстранен­ное отношение всем терапевтам? — спросил Рон, боро­датый мужчина и сильный терапевт, один из близких друзей Эрнста; они были связаны с медицинской школы совместной борьбой с предрассудками. — Уж точно не Фрейду. Вспомните его случаи — Дора, человек с крыса­ми, маленький Ганс. Он всегда вмешивался в жизни моих пациентов. Я не верю, что человек в силах постоянно сохранять позицию нейтралитета — это же утверж­дается в новой книге Доналда Спенса. Вы никогда по-настоящему не понимаете реальные переживания паци­ента.

— Это не значит, что вы должны отказаться от попы­ток слушать пациента, не позволяя личным чувствам за­грязнять сцену, — сказал доктор Вернер. — Чем больше в вас нейтралитета, тем ближе вы приближаетесь к под­линной сущности пациента.

— Подлинная сущность? Открытие подлинной сущ­ности другого человека — это иллюзия, — возразил Рон. — Взгляните, как строятся коммуникации. Сперва некоторые чувства пациента облекаются в некие образы, а затем в подходящие термины...

— Почему ты сказал “некоторые”?” — спросил док­тор Вернер.

— Многие из их чувств невыразимы. Но позвольте я закончу. Я сказал о том, что пациенты трансформируют образы в слова: даже этот процесс не безупречен — вы­бор слов во многом зависит от того, как пациент пред­ставляет себе взаимоотношения с аудиторией. И это лишь передающая часть. Затем происходит обратное движение: если терапевты схватывают значение слов, сказанных пациентами, они должны перевести слова в личные образы, а затем в собственные чувства. Какое взаимодействие возможно к концу процесса? Какова ве­роятность того, что один человек действительно сможет понять переживания другого? Или, излагая иначе, пой­мут ли два разных человека третьего одинаково?

— Это похоже на детскую игру “Испорченный теле­фон”, — вставил Эрнст. — Один шепчет соседу на ухо предложение, тот передает его шепотом другому, и так по кругу. Когда фраза возвращается к первому участни­ку игры, в ней мало что остается от оригинала.

— Это означает, что слушание — это не запись, — ска­зал Рон, делая ударение на каждом слове. — Слушание — это творческий процесс. Поэтому притворство аналити­ков, что психоанализ — это наука, всегда терзает меня. Психоанализ не может быть наукой, так как наука тре­бует точных измерений, надежных объективных данных. В терапии это невозможно, потому что слушать — это творчество; представления терапевта искажаются, как только он начинает оценивать.

— Мы все знаем, что допускаем ошибки, — присо­единился Эрнст, — если наивно верим в безупречное вос­приятие. — С тех пор как он несколько недель назад где-то прочел эту фразу, он постоянно использовал ее в раз­говорах.

Доктора Вернера, никогда не избегающего споров, не вывели из себя уверенные ответы его оппонентов.

— Не зацикливайтесь на ложной цели установления абсолютной идентичности мыслей говорящего и вос­приятия слушающего. Самое лучшее, чего мы можем ожидать, это приблизительная точность. Но скажите мне, — спросил он, — есть ли среди вас хоть кто-нибудь, включая даже мой инакомыслящий дуэт, — кивнул он в сторону Рона и Эрнста, — кто сомневается, что хорошо интегрированный человек, вероятнее всего, точнее пой­мет намерения говорящего, нежели, скажем, параноик, для которого каждое взаимодействие будет предзнаме­нованием угрозы личности? Лично я убежден, что мы, продавая себя, тут же бьем себя в грудь, стеная о нашей неспособности по-настоящему узнать другого или вос­создать его прошлое. Эта застенчивость привела вас, Доктор Лэш, к сомнительной практике сосредоточения исключительно на принципе “здесь и сейчас”.

— Как это? — невозмутимо поинтересовался Эрнст.

— А так, что вы, из всех наших участников, наиболее скептически относитесь к идее о правдивости и точнос­ти воспоминаний пациента и ко всему процессу воссоздания его прошлого. И, я думаю, вы настолько усерд­ствуете в этом, что приводите своего пациента в замеша­тельство. Да, несомненно, прошлое неуловимо, и, несо­мненно, оно меняется от настроения пациента, и, ко­нечно же, наши теоретические убеждения влияют на то, что именно он вспоминает. Но я все же верю, что под всем этим скрывается истинный подтекст, правдивый ответ на вопрос: “Действительно ли мой брат бил меня, когда мне было три года?”

— Истинный подтекст — это устаревшая иллюзия, — ответил Эрнст. — Нет никакого надежного ответа на этот вопрос. Его контекст — бил ли он намеренно или в игре, просто ставил тебе подножку или валил тебя на пол — этого не узнать никогда.

— Правильно, — поддержал Рон. — Или он ударил тебя, защищаясь, потому что ты сам его ударил минуту назад? Или защищая твою сестру? Или потому, что мама наказала его за то, что сделал ты?

— Истинного подтекста не существует, — повторил Эрнст. — Это все интерпретация. Об этом говорил Ницше еще столетие назад.

— Мне кажется, мы отклоняемся от целей нашей конференции, — вступила Барбара, одна из двух жен­щин-участниц.

— В последний раз это называлось семинар по контрпереносу.

Она повернулась к доктору Вернеру.

— Мне хотелось бы высказать свое замечание по по­воду процесса. Эрнст сделал именно то, что мы и наме­ревались делать на этом семинаре — рассказывать о своих сильных чувствах по отношению к пациенту, а затем избавляться от них. Я права?

— Да, да, права, — ответил доктор Вернер.

Блеск его серо-голубых глаз говорил о том, что он наслаждался этой сценой бунта, в которой сиблинги, не­давние конкуренты, объединились для общего наступле­ния. Откровенно говоря, он был в восторге. Господи, представить только! Примитивная стая со своими страс­тями, — отдаем должное Фрейду, — жива и неистовству­ет прямо здесь, на улице Сакраменто! На мгновение он решил предложить это толкование группе, но потом по­думал, что не стоит. Дети не были еще готовы к этому. Возможно, позже.

Вместо этого он ответил;

— Заметьте, я не критиковал чувства доктора Лэша по отношению к Мирне. У кого из терапевтов не возни­кали подобные мысли в отношении раздражающего его пациента? Нет, я не критикую его мысли. Я лишь крити­кую его непоследовательность, его неумение держать свои чувства при себе.

Это вызвало еще одну бурю протеста. Некоторые за­щищали решение Эрнста открыто выражать свои чувст­ва. Другие критиковали доктора Вернера за то, что он не способствовал установлению доверительной обстановки на семинаре. Они хотели чувствовать себя здесь в без­опасности. Они более не желали сдерживать град упре­ков, касающихся их терапевтических техник, особенно когда критика обосновывалась на традиционном анали­тическом подходе, непригодном для тех клинических случаев, с которыми они сталкивались ежедневно.

В конце концов Эрнст первым заметил, что обсужде­ние утратило свою продуктивность и убедил группу вер­нуться к первоначальной теме — его контрпереносу. Тогда несколько членов группы рассказали о похожих пациентах, которые раздражали их и надоедали им, но замечание Барбары больше прочих заинтересовало Эрнста.

— Вряд ли это просто упрямая пациентка, — сказала она. — Ты говорил, что она доводит тебя как никто дру­гой, и ты раньше никогда не чувствовал такого неуваже­ния к пациенту?

— Это правда, но я не знаю почему, — ответил Эрнст. — Есть несколько моментов, которые просто вы­бивают меня из колеи. Меня бесят ее постоянные напо­минания о деньгах, которые она мне платит. Она все время пытается превратить это в коммерческую сделку.

— А разве это не сделка? — вставил доктор Вернер. — С каких это пор? Ты оказываешь ей услуги, а она платит тебе за это. Мне кажется, это настоящая торговля.

— А пожертвования прихожан, — они же не делают из церковной службы акт купли-продажи, — возразил Эрнст.

— Да нет же, делают! — настаивал доктор Вернер. — Обстоятельства, может быть, более рафинированные и замаскированные. Прочти изящную надпись в конце молебника: “не будет пожертвований — прекратятся службы”.

— Типичный аналитический редукционизм — все сводится к базовому уровню, — сказал Эрнст. — Я с этим не согласен. Терапия — не коммерция, а я не ла­вочник. Не поэтому я пришел в эту область. Если бы важнее были деньги, я бы выбрал что-нибудь другое — юриспруденцию, банковское дело, даже какую-нибудь высокооплачиваемую медицинскую специальность, на­пример офтальмолога или рентгенолога. Мне кажется, терапия — это нечто большее, назовем это актом кари-тас. Я посвятил свою жизнь оказанию помощи. За что мне, между прочим, посчастливилось получать деньги. Но эта пациентка все время задает мне пощечины во­просом о деньгах.

— Ты даешь и даешь, — успокаивающе проговорил доктор Вернер своим ровным, исключительно профессиональным голосом, по-видимому, смягчаясь. — Но она ничего не дает в ответ.

Эрнст кивнул:

— Правильно! Ничего не дает тебе в ответ.

  • Ты даешь и даешь, — повторил доктор Вернер. — Ты даешь ей самое лучшее, а она требует еще лучшего

— Именно это и происходит, — сказал Эрнст спо­койнее.

Этот обмен репликами произошел так плавно, что никто из членов семинара, наверное, даже сам доктор Вернер, не осознали, как он перешел на успокаивающий профессиональный тон.

— Ты сказал, что она чем-то похожа на твою мать, — заметила Барбара.

— Я и от нее видел мало хорошего.

— Сказывается ли ее влияние на твои чувства по от­ношению к Мирне?

— С мамой было иначе. Я держался от нее на рассто­янии. Она смущала меня. Мне неприятно было думать, что она родила меня. Когда я был маленьким — в восемь или девять лет, — стоило матери подойти ко мне слиш­ком близко, и я чувствовал, что задыхаюсь. Я помню, что сказал своему психоаналитику: “Она поглощает весь кислород в комнате”. Эта фраза стала девизом, основ­ным мотивом моего анализа: мой аналитик возвращался к этому снова и снова. Порой я смотрел на свою мать и думал, что должен любить ее, но если бы она была чужой, мне бы не нравилось в ней ничего.

— Вот теперь мы знаем кое-что очень важное о твоем контрпереносе, — сказал доктор Вернер. — Хотя ты при­зываешь своего пациента сблизиться, ты в то же время ненамеренно посылаешь ей сигнал: “Не приближайся”. Она может зайти слишком далеко и поглотить весь кислород. Без сомнения, она воспринимает это второе послание и реагирует именно на него. И позволь мне снова повторить: мы не можем скрыть своих чувств от пациен­та. Это урок сегодняшнего дня. И этот факт нельзя не выделить. Ни один опытный терапевт не может сомне­ваться в существовании бессознательного сопережива­ния.

— В твоих сексуальных чувствах к ней слишком много амбивалентности, — сказала Барбара. — Я пора­жена твоим отношением к ее груди — и желание, и от­вращение. Тебе нравятся пуговицы на ее блузке, но они вызывают неприятие, потому что напоминают о матери.

— Да, — добавил Том, еще один из близких друзей Эрнста, — а потом ты смущаешься и начинаешь зада­ваться вопросом, смотрел ли ты на ее грудь. Со мной это тоже часто происходит.

— И твое сексуальное влечение, сопровождаемое же­ланием удрать? Что ты об этом думаешь? — спросила Барбара.

— Я, без сомнения, во власти темной примитивной фантазии о зубастом влагалище, — ответил Эрнст. — Но есть и еще что-то, что вызывает особенный страх.

Прежде чем заснуть, Эрнст еще раз спросил себя, может быть, ему стоит перестать встречаться с Мирной. Может быть, ей нужен терапевт женщина, размышлял он. Может быть, мои отрицательные чувства укорени­лись слишком глубоко и прочно. Но когда он поднял этот вопрос на семинаре, все, включая доктора Вернера, сказали: “Нет, не бросай это дело”. Им казалось, что ос­новные проблемы Мирны с мужчинами быстрее разре­шит терапевт мужчина. Слишком плохо, думал Эрнст: он на самом деле хотел сбежать.

Он еще раз прогнал в голове эту странную сегодняш­нюю сессию. Хотя и во многом неприятную, включая очередное напоминание о плате, но в общем удачную — Мирна наконец-то заметила его присутствие в комнате. Она спорила с ним, спрашивала, нравится ли она ему, обсуждала с ним его комментарий о майке. Это было утомительно — но по крайней мере произошло что-то необычное, что-то настоящее.

По дороге на следующую сессию Мирна опять про­слушала ту злосчастную запись доктора Лэша, а затем запись последней встречи. Неплохо, думала она, ей по­нравилось, как она держала себя на последней встрече. Она радовалась, что заставила этого сосунка отрабаты­вать свои деньги. Как восхитительно, что он чувствовал себя неуверенно, когда дело касалось ее замечаний об оплате; я сделаю так, решила она, чтобы каждую сессию он отрабатывал свои деньги. Хватит ходить вокруг да около.

— Вчера на работе, — начала час Мирна, — я сидела в дамской комнате и подслушала, что говорили обо мне некоторые девчонки.

— И? Что же ты услышала? — Эрнста всегда интри­говали истории о подслушанных разговорах.

— Вещи, которые мне не понравились. Что у меня мания зарабатывать деньги. Что я не говорю ни о чем, кроме этого, что у меня нет других интересов. Что я скучна и со мной трудно иметь дело.

— Ужасно! Как, наверное, обидно было слышать такое.

— Я чувствовала себя преданной теми, кто, как я ду­мала, заботится обо мне. Просто удар под дых.

— Преданной? Какие между вами были отношения? — Ну, они притворялись, что любят меня, заботятся обо мне, что они мои друзья.

— Как насчет других твоих коллег? Как они к тебе от­носятся?

— Если вы не возражаете, доктор Лэш, я решила, что раз вы говорили о том, чтобы оставаться здесь, в этом офисе — вы помните? — сосредоточиться на наших взаи­моотношениях, — то я хотела бы попробовать.

— Совершенно верно. — На лице Эрнста отразилось потрясение. Он не мог поверить своим ушам.

— Так позвольте мне спросить вас, — сказала Мирна положив ногу на ногу так, чтобы слышно было шурша­ние чулок, — а вы так же думаете обо мне?

— Как так же? — оторопел Эрнст.

— Как я только что сказала. Вы считаете меня огра­ниченной? Скучной? Трудной в общении?

— Я не испытываю тех чувств, что ты назвала, к тебе, да и к любому другому.

— Иными словами, вообще никогда, — сказала Мир­на, которую невозможно было удержать.

Эрнст почувствовал, что в горле пересохло. Он попы­тался незаметно сглотнуть.

— Давай посмотрим на это с другой стороны. Когда ты отстраняешься от меня, когда ты без конца повторя­ешь одно и то же — например, говоришь о своих бирже­вых акциях или о своем длительном конфликте с компа­нией, то я чувствую, что расстояние между нами увели­чивается. Лучше сказать, мне это менее интересно.

^ Менее интересно? Другими словами — скучно?

— О нет, я не это имею в виду, скучно — это соци­альная ситуация, не подходящая для терапевтической. Пациент, то есть ты — существует не для того, чтобы развлекать меня. Я обращаю внимание на то, как мой пациент взаимодействует со мной и другими, чтобы...

— Но, без сомнения, — перебила она, — ты нахо­дишь некоторых пациентов скучными.

— Ну, — сказал Эрнст, вытаскивая салфетку из коро­бочки на боковом столе и сжимая между ладонями, — Я постоянно исследую свои чувства, и если я... э... не за­интересован...

—. То есть тебе скучно?

— Не совсем. Если я... э... отдален от пациента, я думаю об этом без осуждения. Я думаю о встрече и стара­юсь понять, что между нами происходит.

Попытка Эрнста вытереть ладони не ускользнула от Мирны. “Хорошо, — подумала она. — Стопятидесяти-долларовый пот”.

— А сегодня? Я наскучила тебе сегодня?

— Сейчас? Я точно могу сказать, что сегодня ты не скучна и с тобой совсем не трудно общаться. Я чувствую заинтересованность. Небольшую угрозу. Пытаюсь быть открытым и не защищаться. А теперь ты расскажи мне, что ты переживаешь.

— Сегодня все намного лучше.

— Лучше? Могла бы ты выразиться еще более неопределенно?

—Что?

— Извини, Мирна. Неудачная попытка пошутить.

Я пытаюсь сказать... мне кажется, ты стараешься уклониться и утаить свои переживания.

Час заканчивался, и, поднимаясь, Мирна сказала:

— Я могу сказать тебе о других своих переживаниях.

—Да?

— Я немного переживаю от того, что слишком тороп­лю тебя. Заставляю тебя усиленно работать.

— И? Что же в том, что я усиленно работаю?

— Я не хочу, чтобы ты поднимал мою оплату.

— Увидимся на следующей неделе, Мирна.

Вечер Эрнст провел за чтением, но чувствовал себя утомленным и озабоченным. Хотя в этот день он встре­тился с восьмью пациентами, он думал о Мирне больше, чем об остальных семи.

В тот вечер Мирна чувствовала себя полной сил после просмотра объявлений о знакомствах в Интернете она позвонила сестре, с которой они не разговаривали уже несколько месяцев, и долго с ней беседовала.

Когда Мирна наконец-то заснула, ей приснилось что она в ожидании стоит у окна с чемоданом в руке. Показалось странное такси — веселое, жизнерадостное такси из мультфильма. На его двери написано: “The Freud Taxi Company”1. Через мгновение она замечает что буквы поменялись: “The Fraud Taxi Company”2.

Несмотря на задетое самолюбие и недоверие к Эрнс­ту, Мирна стала проявлять большой интерес к терапии; даже во время рабочего дня она ловила себя на мыслях о предстоящей сессии.

“Уловка о подслушанном разговоре в дамской комна­те сработала отлично”, — думала она, намереваясь про­должать изобретать способы, позволяющие использо­вать услышанную запись на каждой встрече. На следую­щей неделе это будет его выражение “скулящая”.

— На днях сестра сказала мне по телефону, — ничуть не смущаясь своей лжи, начала она эту встречу, — что родители часто называли меня “мисс Жалоба”, когда я была маленькой. Ты говорил, что я могу использовать это безопасное место здесь, в твоем офисе, для выраже­ния того, о чем я не могу говорить в другом месте.

Эрнст энергично закивал.

— И меня все интересовало, не думаешь ли ты, что я много скулю.

— Что значит “скулишь”, Мирна?

— Ну ты знаешь — жалуюсь, говорю жалобным голо­сом, говорю так, что людям хочется сбежать от меня. Так?

— А ты сама как думаешь, Мирна?

— Я не согласна с этим. А ты?

Не в состоянии ни уйти от ответа, ни наврать, ни сказать правду, Эрнст замялся:

— Если под словом “скулить” ты подразумеваешь свои повторяющиеся и непродуктивные жалобы на жизнь, тогда — да, ты так и делаешь.

— Пример, пожалуйста.

— Я обещаю ответить, — сказал Эрнст, решив, что наступило время для замечания о ходе процесса, — но позволь сначала я тебе кое-что скажу, Мирна. Я потря­сен переменами, произошедшими за последние недели. Это случилось так быстро. Ты заметила это?

— Какими переменами?

— Какими? Наверное, всеми. Посмотри, что ты дела­ешь: ты стала откровенной, сосредоточенной, заинтере­сованной. Как ты говоришь, ты сосредоточена на том, что происходит в этой комнате; ты говоришь о том, что происходит между нами.

— И это хорошо?

— Это прекрасно, Мирна! Я рад этому. Сказать по-честному, в прошлом, бывало, мне казалось, что ты с трудом замечаешь мое присутствие рядом с тобой в этой комнате. Сказав, что это здорово, я подразумеваю, что ты двигаешься в правильном направлении. Но ты до сих пор кажешься — как бы это сказать — такой пристраст­ной, такой... ну, едкой, как будто ты продолжаешь злить­ся на меня. Это так?

— Я не сержусь на тебя, просто разочарована всей своей жизнью. Но ты обещал привести мне примеры моих жалоб.

Внезапно эта женщина, которая так медленно про­двигалась, начала двигаться слишком быстро. Эрнсту пришлось сосредоточить все свое внимание на беседе.

— Не так быстро. Я не ухожу от ответа, Мирна. Мне просто кажется, ты пытаешься заклеймить меня этим. Я сказал “повторяющиеся” и приведу пример этого: твои чувства в отношении твоих работодателей. На­сколько они неэффективны, как можно так истощить компанию, нанимать некомпетентных работников, как они несправедливы в вопросах оплаты труда. Ты повто­ряла это снова и снова. Час за часом. Так же как и свое мнение по поводу знакомств — ты знаешь, о чем я. В эти часы меня не покидало чувство непричастности и беспо­лезности.

— Но это то, что беспокоит меня, — ты же говорил делиться тем, что меня волнует.

— Ты абсолютно права, Мирна. Я знаю, что это ди­лемма, но дело не в том, что ты говорила, а в том, как ты говорила. Однако я не хочу отклоняться от первона­чальной темы. Только один тот факт, что мы так откры­то разговариваем, подтверждает то, о чем я говорил ранее, — ты изменилась, на наших сессиях ты работаешь лучше и усерднее. Однако на сегодня время подошло к концу, на сле­дующей неделе давай начнем с этого места. А, да, вот чек на следующий месяц.

— Хмм, — сказала Мирна, снимая ногу с ноги, не забыв энергично прошуршать чулками, и посмотрела на чек прежде, чем убрать его в сумку. — Я разочарована!

— Что ты имеешь в виду?

— Все еще сто пятьдесят за час. Никаких скидок за то, что я была хорошим пациентом?

На следующей неделе, по дороге на сеанс терапии, слушая запись Эрнста, Мирна решила направить обсуж­дение в сторону его комментариев о ее внешнем виде и сексуальной привлекательности. Это было непросто.

— На прошлой неделе, — начала она, — ты сказал, что мы начнем с того, на чем остановились.

— Хорошо, с чего начнем?

— В конце прошлой встречи ты говорил о том, что я скулю по поводу одиночества...

— Ого! Ты будто цитируешь мои слова о том, что ты скулишь. Это были не мои слова — повторяю, не мои. Я говорил о твоих повторяющихся замечаниях.

Мирна, конечно же, была осведомлена лучше. “Ску­лила” было как раз его словом: она же слышала, как он произносил его на кассете. Но, желая продолжить, она позволила ему немного приврать.

— Ты сказал, что тебе наскучили мои разговоры об одиночестве. Как же я могу работать с этим, если не по­говорю на эту тему?

— Конечно, ты хотела бы поговорить об основных своих заботах. Как я сказал, важно то, как ты говоришь об этом.

— Что значит “как”?

— Мне казалось, что ты говоришь не со мной. Я ос­тавался вне игры. Раз за разом ты повторяла мне одно и то же — неравное соотношение между мужским и жен­ским населением, неприятная сцена в продуктовом ма­газине, визуальный контроль при входе в бар для одино­ких, обезличенность служб знакомств в Интернете. И каждый раз ты говорила мне это как в первый раз, будто ты ни разу не задавалась вопросом о том, говорила ли ты мне об этом прежде или как я могу относиться к таким частым повторам.

Молчание. Мирна уставилась в пол.

— Что ты почувствовала в ответ на мои слова?

— Я стараюсь переварить их. Немного горчит. Извини, что не была более внимательной.

— Мирна, я не осуждаю тебя. Хорошо, что мы подняли этот вопрос, и хорошо, что я дал тебе обратную связь. Так мы и учимся.

— Трудно думать о других, когда чувствуешь себя в ловушке, чувствуешь себя увязшей в порочном круге.

— Ты останешься в порочном круге, пока будешь ду­мать, что виноват всегда кто-то другой: твои некомпе­тентные работодатели или варварская система возрас­тного ценза в службе знакомств или люди в магазине — подонки. Я не говорю, что они не такие, и не оправды­ваю их, я говорю, — Эрнст чеканил каждое свое сло­во, — что ничем не могу помочь тебе с ними. Единствен­ный способ помочь тебе разорвать этот круг — сосре­доточиться на тебе, на том, что в тебе самой может провоцировать эти ситуации или усугублять их.

— Я одинока, а на каждого парня десять женщин, — Мирна была вне себя, но говорила уже не так решитель­но. — А ты хочешь, чтобы я обсуждала свою ответствен­ность за это?

— Подожди, остановись, Мирна! Мы здесь, вернись в эту комнату. Послушай. Я не отрицаю — ситуация со знакомствами тяжелая. Послушай меня: я не отрицаю. Но наша работа заключается в том, чтобы помочь тебе измениться, что в свою очередь может изменить к луч­шему ситуацию. Заметь, я говорю прямо. Ты умная и привлекательная женщина, очень привлекательная. Если бы ты не была скована тревожными чувствами — к примеру, негодованием и злостью, страхом и соперниче­ством, — ты бы без проблем смогла встретить подходя­щего мужчину.

Мирна была потрясена прямотой доктора Лэша. Но, хотя она понимала, что должна остановиться и отреаги­ровать на его слова, она упорствовала в задуманном.

— Ты никогда прежде не говорил о моей привлека­тельности.

— А ты не считаешь себя привлекательной?

— Иногда да, а иногда нет. Но я получаю слишком мало подтверждений от мужчин. Я бы могла использо­вать твою прямую обратную связь.

Эрнст замолчал. Что сказать? Зная, что через не­сколько недель ему предстоит докладывать на семинаре о своих словах, он сделал паузу.

— Я догадываюсь, что мужчины не общаются с тобой не из-за твоего внешнего вида.

— А если бы ты был одинок, ты бы обратил на меня внимание?

— Опять тот же вопрос; я уже отвечал на него. Еще минуту назад я сказал, что ты привлекательная женщи­на. Скажи мне, о чем ты на самом деле спрашиваешь?

— Нет, я задаю другой вопрос. Ты говоришь, я при­влекательна, но ты не сказал, обратил бы ты на меня внимание?

— Внимание?

— Доктор Лэш, ты уходишь от ответа. Мне кажется, ты понимаешь, о чем я говорю. Если бы ты встретил меня не как пациентку, а в какой-то иной ситуации, что тогда? Ты бы посмотрел на меня и ушел? Или стал бы заигрывать со мной? Или рассчитывал бы на одну ночь, после которой оставил бы меня?

— Давай взглянем на то, что происходит между нами сегодня. Ты ставишь меня в затруднительное положе­ние. Что ты выигрываешь при этом? Что происходит внутри тебя, Мирна?

— Но разве я не делаю то, о чем ты меня просил, док­тор Лэш? Говорю о наших отношениях, здесь и сейчас?

— Я согласен. Без сомнения, все изменилось — и к лучшему. Мне стала больше нравиться наша работа, и я надеюсь — тебе тоже.

Молчание. Мирна избегает взгляда Эрнста.

— Надеюсь, тебе тоже, — повторил Эрнст еще раз.

Мирна еле заметно кивает.

— Вот видишь? Ты кивнула, слабо, но кивнула! Са­мое большее три миллиметра. Это я и имею в виду Я едва заметил это. Будто ты хочешь показать мне как можно меньше. Меня это озадачивает. Мне кажется, ты в основном спрашиваешь, а не говоришь о наших отно­шениях.

— Но ты говорил, и неоднократно, что первый шаг -— это получить обратную связь.

— Получить и усвоить обратную связь. Правильно. Но в наши несколько последних встреч ты просто соби­рала обратную связь — задавала много вопросов и полу­чала ответы. То есть я даю тебе обратную связь, а ты чаще всего задаешь следующий вопрос.

—- Чего именно чаще?

— Чаще, чем что-либо другое. Например, чаще, чем заглядываешь внутрь себя, чтобы обдумать, обсудить и систематизировать значения обратной связи. Что это значило, было ли это справедливым, что это пробудило внутри тебя, что ты почувствовала от сказанных мною слов.

— Хорошо. Честно говоря, мне удивительно слышать, что ты находишь меня привлекательной. Твое поведение говорит об обратном.

— Нет, здесь, в этом офисе, я не думаю о твоей при­влекательности. Меня больше занимает глубинная встреча с тобой: с твоей сущностью, с твоей — знаю, что это зву­чит банально, — душой.

— Может, мне не стоит настаивать, — Мирна чувст­вовала силу своего вопроса, — но мои внешние данные для меня очень важны и мне любопытно, что ты дума­ешь обо мне — какие мои черты для тебя более привле­кательны? И еще: что бы произошло, если бы мы встре­тились не в силу профессиональной необходимости, а где-нибудь в обществе?

^ Она меня замучила, простонал про себя Эрнст. Сбыл­ся худшие из его кошмаров о ситуации “здесь и сейчас”. Он раб собственного выбора. Эрнст всегда боялся, что в один прекрасный день его прижмут к стенке, что, собст­венно, сейчас и произошло. Обыкновенный терапевт, без сомнения, не стал бы отвечать на этот вопрос, а отразил бы его, показав все его значения: Почему ты зада­ешь этот вопрос? А почему сейчас? Какие фантазии лежат в его основании? Что бы ты хотела услышать в ответ?

Но для Эрнста это было неприемлемо. Строя свой те­рапевтический подход на подлинном взаимодействии, он не мог сейчас отступить и пересмотреть принципы своей работы. Ничего не оставалось, кроме как, вцепив­шись в собственную целостность, окунуться в ледяную воду правды.

— Физически ты привлекательна со всех сторон — симпатичное лицо, прекрасные блестящие волосы, оше­ломительная фигура...

— Под фигурой ты подразумеваешь мою грудь? — перебила Мирна, выпрямляясь.

— Да все — твоя осанка, ухоженность, стройность — все.

— Иногда мне кажется, что ты пялишься на мою грудь — или на пуговицы на моей блузке, — Мирна по­чувствовала приток жалости и добавила: — Многие муж­чины так делают.

— Даже если я это и делаю, то сам того не заме­чаю, — сказал Эрнст. Он был слишком взволнован, чтобы заниматься тем, чем должен был, — поощрять вы­сказывания ее глубинных чувств о своем внешнем виде, включая грудь, — он старался выкарабкаться на безопас­ное место. — Но я уже говорил, что считаю тебя привлекательной женщиной.

— Означает ли это, что ты захотел бы близости со мной, — я имею в виду, в гипотетической ситуации?

— Я уже не одинок, но если представить себя в том времени, когда я был свободен, я знаю, что физически ты подошла бы мне по всем параметрам. Но есть неко­торые другие вещи, о которых я задумался бы.

— Например?

— Например, то, что происходит здесь сейчас, Мир­на. Послушай внимательно, что я хочу сказать. Ты слу­шаешь и защищаешься. Ты аккумулируешь информа­цию, полученную от меня, но ничего не даешь взамен! Мне верится, что ты пытаешься относиться ко мне по-другому, но я не воспринимаю это как взаимодействие. Мне также не кажется, что ты относишься ко мне как к личности — ты относишься ко мне как к базе данных, из которой ты выкачиваешь информацию.

— Ты хочешь сказать, что я не могу установить с тобой контакта из-за своих жалоб?

— Нет, я говорю не об этом. Все, Мирна, наше время истекло, на сегодня придется прерваться. Но когда ты будешь прослушивать запись этой сессии, обрати вни­мание на то, что я сказал минуту назад о том, как ты от­носишься ко мне. Я думаю, это самое важное, что я когда-либо тебе говорил.

После сессии Мирна, не теряя времени, поставила кассету, следуя совету Эрнста. Начав с “физически ты подошла бы мне по всем параметрам”, она слушала очень внимательно.

“— Но есть некоторые другие вещи, о которых я заду­мался бы... Послушай внимательно, что я хочу сказать. Ты слушаешь и защищаешься. Ты аккумулируешь ин­формацию, полученную от меня, но ничего не даешь вза­мен!.. Мне также не кажется, что ты относишься ко мне как к личности — ты относишься ко мне как к базе дан­ных, из которой ты выкачиваешь информацию... Когда ты будешь прослушивать запись этой сессии, обрати внимание на то, что я сказал минуту назад... Я думаю это самое важное, что я когда-либо тебе говорил”.

Поменяв кассеты, Мирна снова прослушала запись о контрпереносе. Ее поразили те же фразы.

“...она не собирается взаимодействовать со мной и понимать это — она утверждает, что это неуместно... Сколько же, черт побери, раз я объяснял ей, как это важно — рассмотреть наши взаимоотношения?... Все, что я делаю, недостаточно хорошо для нее... никакой нежности, никакого тепла”.

Возможно, доктор Лэш прав, подумала она. Я на самом деле никогда не думала о нем, его жизни, его опыте. Но я могу это изменить. Сегодня. Прямо сейчас по дороге домой.

Но она была неспособна сосредоточиться больше чем на минуту-две. Чтобы успокоить свои мысли, она обратилась к технике, которой научилась несколько лет назад на занятии по медитации. Оставив часть своего со­знания сосредоточенным на дороге, с помощью другой она воссоздала образ метлы, выметающей все возникаю­щие в голове бессвязные мысли. Сделав это, она сосре­доточилась на дыхании: вдох — и медленный выдох.

Хорошо. Ее мысли успокоились, она позволила себе представить лицо доктора Лэша, сначала улыбающееся и внимательное, затем хмурящееся и отворачивающееся. В течение последних нескольких недель, с того времени, как она услышала ту запись, ее чувства по отношению к нему раскручивались по спирали.

Мне нужно сказать ему одну вещь, думала она... он стойкий. Я держу бедного парня на привязи вот уже не­сколько недель. Заставляю его потеть. Снова и снова бросаю ему в лицо его же слова. А он продолжает отра­жать удары. Держится. Не сдается. И он не увиливает, не изворачивается, не пытается лгать, как делала я. Может быть, позволяет себе маленькие хитрости, как тогда когда старался отказаться от слова “скулить”. Или может быть, он старается избавить меня от боли?

Мирна вышла из задумчивости, как раз чтобы повер­нуть на 380-е шоссе, а затем опять легко отдалась во власть фантазий. Интересно, что доктор Лэш делает сей­час? Диктует? Записывает замечания об их встрече? Ук­ладывает записи в ящик стола? Или сидит за столом и в этот момент думает обо мне? Этот стол. Стол отца. А отец думает обо мне сейчас? Может быть, он до сих пор где-то здесь, может, наблюдает за мной. Нет, папа превратился в прах. Оголенный череп. Кучка пыли. И все его мысли обо мне — тоже пыль. Все его воспоми­нания, его любовь, ненависть, уныние — все пыль. Даже меньше, чем пыль, — все это электромагнитные вспыш­ки, исчезнувшие без следа. Я знаю, папа, должно быть, любил меня — все об этом говорили: тетя Элин, тетя Мария, дядя Джо, но он не мог сказать об этом мне. Если бы я только услышала от него эти слова.

Съезжая с шоссе, Мирна аккуратно припарковалась. Она взглянула вверх. Какое сегодня небо! — размышля­ла она. Большое небо. Слова... как можно описать его? Чистейшее — величественное — покрытое облаками. Свет­лые полосы облаков. Нет, прозрачные. Так лучше — мне нравится это слово. Прозрачные — прозрачные облака. А может быть, завеса волнистых облаков — облака, похо­жие на волны белого песка, движимые волнением ветра! Хорошо. Хорошо. Мне нравится.

Она взяла ручку и набросала несколько линий на обороте розовой квитанции из химчистки. Тронувшись с места, она снова начала размышлять. Как бы папа произнес эти слова? “Мирна, я люблю тебя, Мирна, я горжусь тобой — люблю тебя — люблю ^^д _- ты лучшая дочь, самая лучшая дочь на свете”. И что дальше? Снова пыль.

Ну и что, что он не сказал их никогда? А кто-нибудь говорил такое ему? Его родители? Никогда. Эти истории о них — его вечно пьющий отец, который умер болез­ненным и безмолвным, и его мать, которая еще два раза выходила замуж за алкоголиков. А я? Я когда-нибудь го­ворила ему эти слова? Хоть кому-нибудь говорила их?

Мирна задрожала и отмахнулась от своих мыслей. Как это не похоже на нее — эти мысли. Речь, поиск кра­сивых слов. А воспоминания об отце? Это тоже было странно: она редко возвращалась к нему в мыслях. А как же ее решение думать о докторе Лэше?

Она попробовала еще раз. На минуту она представи­ла его сидящим за столом, но затем возник другой образ из прошлого. Поздняя ночь. Должно быть, она уже долго спала. Шаги в холле. Поток света, струящийся из-под дверей родительской спальни. Мягкие голоса. Она услышала свое имя. “Мирна”. Должно быть, они лежали под толстым пушистым одеялом. Постельный разговор. Говорили о ней. Она прильнула к полу, прижавшись щекой к ледяному линолеуму, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь под дверью, услышать тайные слова родите­лей о ней.

А теперь, подумала она, глядя на плеер, я узнала эту тайну; я знаю эти слова. Эти слова в конце сессии — какие они были? Она поставила кассету, промотала назад и стала слушать.

“— ...Мирна. Послушай внимательно, что я хочу сказать. Ты слушаешь и защищаешься. Ты аккумулируешь информацию, полученную от меня, но ничего не даешь взамен! Мне верится, что ты пытаешься относиться ко мне по-другому, но я не воспринимаю это как взаимодействие. Мне также не кажется, что ты относишься ко мне как к личности — ты относишься ко мне как к базе данных, из которой ты выкачиваешь информацию”.

Выкачивание информации из “базы данных”. Она кивнула. Возможно, он прав.

Она повернула обратно на шоссе 101.

В начале следующей сессии Мирна сидела молча. Как всегда нетерпеливый, Эрнст попытался подтолк­нуть ее:

— Где были твои мысли несколько последних минут?

— Я думала о том, как ты начнешь сессию.

— Какие у тебя предпочтения, Мирна? Если бы же­лания исполнялись, каким бы ты пожелала видеть нача­ло нашей встречи? Какая фраза была бы самой подходя­щей или какой вопрос? -

— Ты бы мог сказать: “Привет, Мирна. Я так рад ви­деть тебя”.

— Привет, Мирна. Я так рад видеть тебя сегодня, — немедленно повторил Эрнст, скрывая удивление от от­вета Мирны. На последних встречах с ней подобные от­кровенно хитрые ходы постоянно терпели фиаско, и он задал вопрос без особой надежды на успех. Как чудесно, что она стала такой смелой! И ему было правда приятно видеть ее — это было больше, чем чудо.

— Спасибо. Очень мило с твоей стороны, хотя ты сказал не совсем правильно.

— Как?

— Ты вставил лишнее слово, — сказала Мирна. — Слово сегодня.

— Значение которого?..

— Помните, доктор Лэш, как вы обычно говорили мне: “Вопрос перестает таковым быть, если ты знаешь ответ”.

— Ты права, но я пошутил. Помни, Мирна, иногда у терапевтов есть особые привилегии в беседе.

— Тогда для меня ясно, что слово “сегодня” говорит о том, что обычно вы были не рады меня видеть.

“И еще недавно, — думал Эрнст, — я считал ее чуть ли не умственно отсталой?”

— Продолжай, — сказал он, улыбаясь. — Почему я не хотел видеть тебя?

Она колебалась. Она не хотела, чтобы разговор пошел в этом направлении.

— Попробуй. Попробуй ответить на этот вопрос, Мирна. Почему ты думаешь, что я не всегда рад тебя ви­деть? Свободные ассоциации — скажи то, что приходит тебе на ум.

Тишина. Слова быстро приходили. Она попробовала собрать их и отсортировать, сдержать их, но слов, пере­полняющих душу, было слишком много.

— Почему ты не рад видеть меня? — начала она. — Почему? Я знаю почему. Потому что я неутонченная и вульгарная, у меня плохой вкус. — “Как мне не хочется это делать”, — подумала она, но не могла остановиться, продолжая закипать, очищать пространство между ни­ми, — и потому что я жесткая и ограниченная, я никогда не говорю ничего прекрасного или поэтического! — До­статочно, достаточно! Она пыталась сжать зубы, прику­сить язык. Но слова набирали силу, которую она не могла сдержать, и она выплеснула их. — Я не мягкая, мужчины бегут от меня — слишком много острых углов, локти, колени, — и я неблагодарная, я отравляю наши взаимоотношения постоянными разговорами о счетах, и — и... — На мгновение она остановилась, а затем она закончила капризным тоном: — И моя грудь слишком большая. — Истощенная, она откинулась на стуле.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Tales of psychotherapy basic books iconIi. Программирование на Visual Basic – первый уровень 24
Перенос вашего проекта на другие компьютеры 22 Часть II. Программирование на Visual Basic первый уровень 24
Tales of psychotherapy basic books iconСесил Паттерсон, Эдвард Уоткинс Теории психотерапии
Сecil Н. Patterson and С. Edward Watkins, Jr. "Theories of Psychotherapy", 5th ed., 1997
Tales of psychotherapy basic books iconПадежные окончания имен существительных
Дай таких доз числом 6 в таблетках- dentur tales doses  №6                                               in tabulett-is
Tales of psychotherapy basic books iconДисциплина “Компьютерные информационные технологии”
Среда программирования Visual Basic. Создание интерфейса пользователя. Основные окна
Tales of psychotherapy basic books iconЛабораторная работа №1 4 «Система проектирования Visual Basic 0»
«Экономика и организация производства», 1-37 01 08 «Оценочная деятельность на автомобильном транспорте» и 1-27 02 01 «Транспортная...
Tales of psychotherapy basic books iconOther Books by C. S. Lewis

Tales of psychotherapy basic books icon To my daughter Katherine, who is finally old enough to read one of my books!

Tales of psychotherapy basic books iconМетод процессуальной провокации в психотерапии
«weak points» of client et cetera. In spite of obvious antiprovocative orientation of the person-centred approach (pca) one of students...
Tales of psychotherapy basic books iconЖенский мозг — мужской мозг
Парижской гештальтной школы, президента Международной федерации организаций по гештальтной подготовке (forge), Генерального секретаря...
Tales of psychotherapy basic books iconProse contemporarySetterfieldThirteenth TaleThirteenth Tale by Diane...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница