Tales of psychotherapy basic books


НазваниеTales of psychotherapy basic books
страница14/14
Дата публикации07.06.2013
Размер2.84 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14
Безусловно, женщины нуждаются в спасении. Это была сложившаяся веками истина, стратегия сохранения вида, заложенная в генах. В каком ужасе он был, когда, занимаясь на курсе срав­нительной анатомии, обнаружил, что кошка, которую он препарировал, была беременна и носила пятерых ма­люсеньких зародышей в своем чреве. Точно так же он ненавидел икру, которую получали, убивая и потроша беременных особей осетровых рыб. Но наиболее ужаса­ющим фактом была нацистская политика истребления женщин, носящих “семя Сарры”.

В результате Эрнст не оставлял попыток убедить Халстона исправить ошибку.

— Представь, что она могла чувствовать, — повторял он своему пациенту на последующих встречах. На что Халстон неизменно отвечал:

— Доктор, я ваш пациент, а не она.

Любые доводы, какими бы убедительными они ни были, не могли сдвинуть Халстона, который, казалось, чуть что, сразу уходил в себя и черствел. Однажды он даже упрекнул Эрнста за его мягкотелость.

— Зачем вы так романтизируете эту ночь? Это ее стиль жизни. Я не первый мужчина, к которому она об­ратилась, и скорее всего не последний. Я вас уверяю, Доктор, эта леди может о себе позаботиться.

Эрнста интересовало, заметил ли Халстон в его пове­дении недоброжелательность. Или скорее всего он по­чувствовал сильную увлеченность своего терапевта Ар­темидой и в ответ отказывался машинально от всех сове­тов Эрнста. Так или иначе, Эрнст понял, что Халстон никогда не изменит своего отношения к Артемиде и что ему, Эрнсту, придется принять это. Странно, несмотря на свое перегруженное расписание, он не собирался ос­тавлять этот случай. Это было похоже на моральное обязательство, и он начал думать об этом не как о бремени а как о своем предназначении. Странно также, что Эрнст, склонный к самоанализу, подвергающий любую свою прихоть, любое решение утомительному исследо­ванию, никогда не задавался вопросом о своих мотивах Он осознавал тем не менее, что избранная им миссия не является ни общепринятой, ни этически правомер­ной, — какой бы другой терапевт взял на себя обязатель­ство лично исправить ошибки своего пациента?

Несмотря на то что Эрнст осознавал необходимость быть деликатным и сохранять конфиденциальность, первые его вопросы были довольно неуклюжими:

— Халстон, давай в последний раз обсудим твою встречу с Артемидой и тип отношений, возникших между вами.

— Еще раз? Как я уже сказал, я сидел в кафе...

— Нет, постарайся рассказать эту сцену ярко и точно. Опиши кафе. Который был час? Где это кафе находится?

— Это было в Милл Вэли, около восьми утра, в од­ном из этих калифорнийских новшеств — сочетание книжного магазина и кафе.

— Название? — настаивал Эрнст, когда Халстон за­молчал. — Опиши все, что касается вашей встречи.

— Доктор, я не понимаю. К чему эти вопросы?

— Ты удивляешь меня, Халстон. Точное воспомина­ние поможет тебе вспомнить все пережитые тобой чув­ства.

В ответ на протест Халстона вспоминать все пережи­тое им, Эрнст напомнил ему, что развитие симпатии было первым шагом в улучшении взаимоотношений с женщинами. Таким образом, воспоминание о своем опыте и о том, что могла переживать Артемида, стало бы ценным упражнением. “Неуклюжее объяснение, — думал Эрнст, — но зато вполне благовидное”.

Пока Халстон покорно вспоминал все детали того знаменательного дня, Эрнст очень внимательно слушал, но смог выяснить лишь несколько новых подробностей. Кафе называлось “Книжный склад”, а Артемида была большой любительницей литературы, что, по мнению Эрнста, могло быть полезным. Она сказала Халстону, что перечитывает великих немецких новеллистов — Мана, Клейста, Бёлля — и что в тот самый день купила экземпляр нового перевода книги Мусиля “Человек без свойств”.

Подозрения Халстона росли, и Эрнст решил осла­бить напор — иначе его пациент мог в любую минуту сказать: “Послушай, тебе нужен ее адрес и телефон?”

Безусловно, Эрнст хотел бы иметь и то и другое. Это сэкономило бы массу времени. Но и сейчас у него было достаточно информации, чтобы начать.

Ярким и ранним утром, несколько дней спустя, Эрнст приехал на машине в Милл Вэли и вошел в “Книжный склад”. Он осмотрелся в длинном, узком книжном магазине, который когда-то был вагоном поез­да, и заметил привлекательное кафе и несколько столи­ков на улице, освещенных утренним солнцем. Не найдя ни одной женщины, похожей на Артемиду, исходя из описания Халстона, он подошел к стойке и заказал у официантки с толстым слоем косметики на лице багет из белого хлеба.

— Багет с чем? — спросила она.

Эрнст просмотрел меню. Авокадо не было. Неужели Халстон все выдумал? В конце концов он решил заказать двойную порцию огурцов и брюссельской капусты с пряным чесночным соусом.

Как только он сел за столик, он увидел ее, входящую в кафе. Покрытая цветами блуза навыпуск, длинная, цвета зрелой сливы, юбка — его любимый оттенок — бусы, цепочки, все, как говорил Халстон: это должна была быть Артемида. Она была еще прекраснее, чем он представлял себе. Халстон не упоминал, возможно, он просто не заметил ее сверкающие золотистые волосы собранные в пучок и сколотые на затылке черепаховой заколкой. Эрнст таял: все его очаровательные венские тетушки, первые объекты его юношеских эротических фантазий, именно так носили волосы. Он смотрел на нее, пока она расплачивалась. Какая женщина! Прекрас­ная во всех отношениях: проникновенные бирюзово-синие глаза, чувственные губы, с ямочкой подбородок; рост примерно метр восемьдесят, в домашних сандали­ях, подвижное, колеблющееся, пропорциональное тело.

Теперь наступила часть, которая всегда сбивала Эрн­ста с толку: как начать разговор с женщиной? Он достал книгу “Святой грешник” Манна, которую он купил перед поездкой, и положил открытой на столе, чтобы можно было легко прочесть ее название. Возможно, это стало бы первым шагом к беседе, если, конечно, она за­казала бы столик по соседству. Эрнст нервно осмотрел полупустое кафе. Полно свободных столиков. Он кив­нул, когда Артемида проходила мимо, и Артемида кив­нула в ответ, проходя к свободному столику. Но затем, через несколько секунд, она обернулась.

— О, “Святой грешник”, — невероятно, но она заме­тила. — Какой сюрприз!

Клюнула! Клюнула! Но, застигнутый врасплох, Эрнст не знал, что делать.

— Прошу прощения? — Эрнст запнулся. Он был в шоке — шок неудачливого рыбака, изумленного внезап­ным рывком. Он не раз использовал книги как приман­ки, и не раз у него был хороший клев.

— Эта книга, — пояснила она, — я читала “Святого грешника” несколько лет назад, но никогда не видела, чтобы кто-то другой читал эту книгу.

— Ну, мне она нравится, и я возвращаюсь к ней каж­дые несколько лет. Мне также нравятся некоторые из рассказов Манна, и сейчас я как раз начал перечитывать некоторые из его работ. Это одна из первых.

— Я недавно перечитывала “Смерть в Венеции”, — сказала Артемида. — Какая книга следующая в твоем списке?

— Порядок их чтения зависит от того, как я их оце­ниваю. Следующей будет трилогия “Иосиф и его бра­тья”. Потом, я думаю, “Феликс Круль”. Но, — он при­встал, — может быть, вы присядете?

— А последняя? — спросила Артемида, ставя свой коктейль и кофе на стол и присаживаясь напротив.

— “Волшебная гора”, — ответил, не теряясь, Эрнст, не показав ни своего искреннего удивления тем, что за­цепил такую добычу, ни своей неуверенности в своих дальнейших шагах. — Мне не очень нравится этот ро­ман — бесконечные размышления Сеттембрини утоми­ли меня больше всего. Также в конце списка “Доктор Фаустус”. Но боюсь, что эта вещь очень скучна.

— Я полностью с вами согласна, — сказала Артемида, доставая из своей сумки авокадо и несколько пакетиков семян, — хотя я никогда не прекращала очаровываться параллелью Ницше — Леверкюн.

— О, извините, я не представился — увлекла беседа. Эрнст Лэш.

— Я Артемида, — сказала она, разрезая авокадо, укладывая половину на багет и посыпая сверху различными семенами

— Артемида — приятное имя. Знаешь, оно согревает. Как совет того, чтобы оставить этот стол и присоедиться к твоему близнецу? — Эрнст старательно делал свою домашнюю работу.

— Моему близнецу? — удивленно спросила Артеми­да, пока они шли к столику на улице, залитому со­лнцем. — Мой близнец? Ах, Аполлон! Солнечный свет моего брата Аполлона! Вы необыкновенный мужчина — всю жизнь я жила со своим именем, и вы первый, кто вспомнил, откуда оно произошло.

— Но знаешь, — продолжал Эрнст, — должен при­знаться, что хочу на время оставить Манна, чтобы перейти к новому переводу книги Мусиля “Человек без свойства”.

— Какое совпадение. — Глаза Артемиды широко от­крылись. — Я как раз сейчас читаю эту книгу. Она по­лезла в свою сумку и достала оттуда книгу. — Это восхи­тительно!

С этого момента глаза Артемиды не отрывались от Эрнста. На самом деле ее взгляд был настолько прико­ван к его губам, что через каждые несколько минут Эрнст застенчиво утирал усы, чтобы убрать все попав­шие на них крошки.

— Мне нравится жить в Марин, но порой здесь так сложно найти кого-то, с кем можно поговорить серьезно, — сказала она, предлагая ему кусочек авока­до. — Последний раз, когда я говорила об этой книге, рядом со мной был человек, никогда не слышавший о Мусиле.

— Ну, Мусиль не так широко известен. — Какая жа­лость, думал Эрнст, что такая душа, как Артемида, про­водила свое время в компании затянутого в галстук Халстона.

В течение последующих трех часов они счастливо блуждали по произведениям Генриха Бёлля, Гюнтера Грасса и Генриха фон Кляйста. Эрнст посмотрел на ча­сы. Почти полдень! “Какая замечательная женщина”, — думал он. Хотя он освободил утро, с часа дня у него были назначены пять встреч, одна за другой. Время шло, и он должен был возвращаться к делам.

— Скоро мне нужно будет уехать, — сказал он, — мне очень не хочется, но пациенты ждут. Не могу выразить, как мне понравился наш разговор. Я излил душу. Мне этого так не хватало в моей ситуации.

— Что у тебя произошло?

— Просто небольшие проблемы, — проговорил Эрнст, надеясь, что его слова, которые он репетировал несколь­ко ночей подряд перед этой встречей, выглядели спон­танными. — Около двух недель назад я встретился со своей давней подружкой. Я не видел ее несколько лет, и мы провели вместе целый день. Утром, когда я проснул­ся, она уже ушла. Исчезла. Ни следа. С тех пор я в пло­хом состоянии. В очень плохом!

— Как ужасно! — Артемида была гораздо более заин­тересована, чем он мог предполагать. — Она для тебя много значила? Ты надеялся встретиться с ней снова?

— Да нет. — Эрнст подумал о Халстоне и о том, как она должна была чувствовала себя. — Это не совсем так. Она была — как бы это сказать? — больше приятельни­ца, сексуальный партнер. Поэтому я не очень пережи­ваю из-за нашей разлуки. Меня мучает неведение: может быть, я сделал что-то не так? Может быть, обидел ее чем-то? Что-то сказал? Был невнимательным любов­ником? Может, я не подходил ей? Ну ты понимаешь. Вызывает много неприятных мыслей.

— Я тебя понимаю, — сказала она, сочувственно по­качивая головой. — Со мной произошло нечто подоб­ное — и не так давно.

—- Правда? Удивительно, как у нас много общего. Может быть, нам следовало бы вылечить друг друга? Продолжим этот разговор в другой раз — может, поужинаем вместе?

— Да, но не в ресторане. Сегодня мне хочется самой что-нибудь приготовить. Вчера я собрала несколько пре­красных лисичек, из которых собираюсь сделать венгер­ское рагу. Придешь?

Никогда еще терапевтические часы не ползли так медленно. Эрнст не мог думать ни о чем, кроме Артеми­ды. Он был очарован ею. Снова и снова он подталкивал себя: “Сосредоточься! Отрабатывай свои деньги! Забудь об этой женщине!” Но Артемида отказывалась уходить. Она прочно обосновалась в передней зоне коры его го­ловного мозга и оставалась там. В ней было что-то жут­кое и очаровывающее, что заставило его вспомнить бес­смертную, африканскую королеву из книги Райдера Хаггарда “Она”.

Эрнст понимал, что он в основном думал о чарах Ар­темиды, а не об облегчении ее страдания. “Эрнст, думай о приоритетах, — бубнил он себе. — Что же ты делаешь? Весь этот план жутко подозрителен, даже без сексуаль­ного приключения. Ты ходишь по тонкому льду, выужи­вая из Халстона информацию, как найти Артемиду, строя из себя странствующего терапевта, навещающего прекрасную незнакомку у нее дома. Грандиозно, какая неэтичность, какой непрофессионализм! Внимательнее, внимательнее!”

— Ваша честь, — представил он голос своего супер­визора, говорящего с места свидетеля, — доктор Лэш прекрасный и высоконравственный клиницист, за ис­ключением тех моментов, когда он перестает дружить со своей маленькой головой.

“Нет, нет, нет! — возражал Эрнст. — Я не делаю ни­чего аморального. Это акт благотворительности. Халстон, мой пациент, беспардонно нанес глубокую душевную рану другому человеку, и невозможно представить, чтобы он смог компенсировать это. Я, и только я, смогу восстановить ущерб и сделать это быстро и эффек­тивно”.

Пряничный домик Артемиды — маленький, с остро­конечной крышей, украшенный резьбой тонкой работы и окруженный плотным рядом можжевельника — боль­ше подошел бы для черного немецкого леса, чем для пригорода Марина. Встретив его в дверях со стаканом свежего гранатового сока в руках, Артемида извинилась за то, что в доме не было алкоголя.

— Зона, свободная от наркотиков, — сказала она, а затем добавила: — Кроме марихуаны, святой травки.

Как только она села на диван времен Людовика XVI с белыми ножками, Эрнст снова начал разговор о пережи­ваниях, связанных с разлукой, который они не закончи­ли в кафе. И хотя он использовал все свои практические умения, чтобы вытянуть из нее хоть что-то, скоро он понял, что преувеличил страдания Артемиды.

Да, она все осознавала, она думала так же, как и Эрнст, но это было для нее не так болезненно, как он предполагал: она была, призналась Артемида, про­сто вежливой. Ей просто хотелось помочь Эрнсту и по­говорить обо всех его трудностях, которые, как она ска­зала, ее тоже недавно заставил пережить мужчина. Хотя их отношения не были для нее столь значимыми, и она была уверена, что в основном это была его проблема, а не ее.

Эрнст смотрел на нее в изумлении: эта женщина была намного более эгоцентрична, чем он думал. Рас­слабившись, он официально вышел из роли психотера­певта и наслаждался остатком вечера.

Живой рассказ Халстона подготовил Эрнста к буду­щим событиям. Но скоро стало ясно, что Халстон недооценил все произошедшее. Беседа с Артемидой была восхитительной, рагу из лисичек — маленьким чудом, а остаток вечера — намного большим чудом.

Подозревая, что опыт Халстона был результатом нар­котического опьянения, Эрнст отказался от марихуаны которую предложила Артемида. Но даже без нее, каза­лось, происходило что-то необычное, почти нереальное. Приятные чувства из прошлого заполнили его сознание. Запах готовящегося воскресным утром кихалаха; тепло в первые несколько секунд после того, как намочил по­стель; первый поцелуй; его первый — как пистолетный выстрел — оргазм, когда он мастурбировал в ванной, представляя обнаженную тетю Харриет; вкус пирожных, которые он ел на Джорджия-авеню; невесомость во время катания на роликах в Глен Эхо Парке; ход короле­вой, защищенной хитрым слоном, и фраза “шах и мат”, сказанная отцу. Его чувство heimlichkeit1 — теплого и опьяняющего приема — было настолько сильным, таким окутывающим, что он мгновенно потерял чувство реальности.

— Ты хочешь пойти наверх в спальню? — Нежный голос Артемиды выхватил его из воспоминаний. Где он был? Может быть, что-то было в грибах, удивлялся он. Хочется ли мне идти в спальню? Я бы пошел за этой женщиной куда угодно. Я желаю ее, как никогда не желал ни одну другую женщину. Может быть, это и не трава, и не грибы, а какой-то необычный феромон2. Может быть, мой обонятельный центр гармонировал с ее мускусным ароматом?

В постели Артемида начала облизывать его. Каждый дюйм тела покалывал, пылал, пока наконец все тело не стало казаться огненно-красным. Каждое прикоснове­ние ее языка возносило его все выше и выше, пока он не взорвался — но не по-юношески остро, а с ревом насто­ящей гаубицы. В краткий момент ясности он вдруг заме­тил, что Артемида дремала. Он был настолько поглощен своим удовольствием, что совсем забыл о ней, не думал о том, чтобы доставить ей удовольствие. Он повернулся, чтобы дотронуться до ее лица, и ощутил, что ее щеки были мокрыми от слез. Затем он уснул самым глубоким в своей жизни сном.

Через некоторое время его разбудил царапающий звук. Сперва он не мог ничего увидеть в кромешной тьме. Но он знал, что что-то было не так, совсем не так, ужасно неправильно. Наконец, когда тьма начала рассе­иваться, комнату заполнил призрачно серый свет. Его сердце бешено заколотилось, он соскользнул с постели, натянул брюки и бросился к окну, чтобы посмотреть, что там царапалось. Но он смог разглядеть только отра­жение своего лица в оконном стекле. Он повернулся, чтобы разбудить Артемиду, но она исчезла. Царапанье и скрежет становились сильнее. Затем раздалось незем­ное ууууооооооооууууууу, похожее на вопль тысячи котов. Комната начала вибрировать, сперва слегка, а затем все сильнее. Скрежет становился громче и грубее. Он слы­шал постукивание гальки по земле, затем полетели кам­ни побольше, а затем накатила лавина. Казалось, гул шел из-за стен спальни. Осторожно подойдя к стене, Эрнст увидел трещины, появляющиеся то тут, то там; обои отрывались и падали на ковер. Скоро он уже мог видеть кладку, под которой мгновение спустя остались лишь деревянные перекрытия дома. Удар! Гигантская лапа с вытянутыми когтями ввалилась в дом.

Увиденного оказалось достаточно. Это было слишком! Схватив рубашку, он побежал к лестнице. Но уже не было ни лестницы, ни стен, ни самого дома. Позади него лежало черное звездное пространство. Он побежал не зная куда, и очень скоро обнаружил вокруг себя вы­сокие ели темного леса. Услышав громкий рев, он обер­нулся назад и увидел чудовищного кота с огненно-крас­ными глазами — похожего на льва, только черно-белого и намного больше. Размером с медведя. Размером с саб­лезубого тигра! Он бежал очень быстро, он почти летел, и все громче становился рев, и все ближе были лапы чу­довища. Увидев озеро, Эрнст поспешил к нему. “Коты ненавидят воду”, подумал он и поплыл. Он слышал с се­редины озера, скрытой туманом, звук струящейся воды. Потом он увидел ее — Артемиду, спокойно стоящую по­среди озера. Одна рука ее была высоко поднята, как у статуи Свободы, в то время как другая, словно чашку, поддерживала одну из ее многочисленных грудей, из ко­торых лилось то ли молоко, то ли вода. Нет, увидел он, подходя ближе, это было не молоко, а какая-то светя­щаяся зеленая жидкость. И это была не Артемида — это был металлический робот. И в озере была не вода, а ядо­витое вещество, разъедающее его ступни и голени. Он открыл рот и изо все сил попытался закричать: “Мамоч­ка! Мамочка, помоги мне! Мамочка!” Но он не слышал собственного голоса.

Следующее, что мог вспомнить Эрнст, это как он ехал в своей машине, одетый лишь наполовину, усердно нажимая на газ и летя вниз по Марин-драйв подальше от домика Артемиды, скрытого в черном лесу. Он пы­тался сосредоточиться на том, что произошло, но страх переполнял его. Как часто он проповедовал пациентам и студентам, что кризис несет не только опасность, но и новые возможности! Как часто он говорил, что тревога ведет к озарению и мудрости! Что все наши сны, а осо­бенно кошмары, — поучительны. Добравшись до своей квартиры в Рашн Хил, Эрнст вломился в дверь и бро­сился не к диктофону записывать свой сон, а в свой ме­дицинский кабинет, к двухмиллиграммовым таблеткам ативана, сильного антидепрессанта. Но в ту ночь нарко­тик не принес ни облегчения, ни сна. Утром он отменил все назначенные встречи и перенес особо настойчивых пациентов на вечер следующего дня.

Все утро он провел на телефоне, обсуждая свой слу­чай со своими хорошими друзьями, и через двадцать че­тыре часа ужасная судорога, сдавленность в груди нача­ли постепенно проходить. Разговор с друзьями, полное признание были полезны, хотя никто из них и не смог уловить, что же произошло. Даже Пол, его давний и близкий друг, который был его поверенным еще в годы учебы, был не исключением: он пытался убедить Эрнс­та, что его ночной кошмар был предупреждающей сказ­кой, призывающей Эрнста быть более внимательным по отношению к профессиональным границам.

Эрнст пылко защищал себя:

— Запомни, Пол, Артемида не подружка моего паци­ента. И я не использовал преднамеренно своего пациен­та, чтобы познакомиться с женщиной. И, кроме того, мои помыслы были высоко моральными. Мои поиски этой женщины были продиктованы не плотским жела­нием, а стремлением снизить тот вред, который ей нанес мой пациент. Я поехал к ней не за сексуальной разряд­кой — просто это невозможно было остановить с самого начала.

— Прокурор будет смотреть на это иначе, Эрнст, — Мрачно заметил Пол. — Они из тебя отбивную сделают.

Бывший супервизор Эрнста, Маршал, предложил ему Фрагмент своей предостерегающей лекции, которую он, как заведено, произносил перед своей группой: “Даже если ты не делаешь ничего дурного, избегай любой си­туации, где даже одно твое движение, запечатленное на фото, содержало бы намек на нечто неэтичное”.

Эрнст пожалел, что позвонил Маршалу. Проповедь о намеке не сильно потрясла его; наоборот, ему казалось возмутительным советовать детям вести себя осмотри­тельно, дабы избежать искажения в средствах массовой информации.

В конце концов, Эрнст не придал значения советам своих друзей. Все они были малодушными, поглощен­ными мыслями о проблемах внешней стороны дела, во­просами приличия и возможным судебным разбиратель­ством по поводу злоупотребления служебным положе­нием. Раздумывая обо всем этом, Эрнст был уверен в одном: он поступил полностью честно.

После того как он полностью пришел в себя, Эрнст возобновил практику и. через четыре дня встретился с Халстоном, который заявил, что в конце концов все же решил прервать терапию. Эрнст знал, что он потерпел неудачу с Халстоном, который, несомненно, ощущал неодобрение терапевта. Чувство вины Эрнста по поводу провала терапии было недолгим, потому что после про­щальных слов Халстону он сделал странное открытие: в последние семьдесят два часа с тех пор как он поговорил по телефону с Полом и Маршалом, он полностью забыл о существовании Артемиды! Тот завтрак с ней, все, что случилось потом! Ни разу он не подумал о ней! “Госпо­ди, — думал Эрнст, — я вел себя так же ужасно, как и Халстон, оставив ее без единого объяснения и не утруж­даясь звонками и встречами”.

Весь остаток этого дня и весь следующий день Эрнст отмечал тот же самый странный феномен: сколько бы он ни пытался думать об Артемиде, он не мог сосредото­читься: его сознание начинало блуждать по несущественным темам. Поздно вечером он решил позвонить ей, это ему стоило больших усилий — Эрнст представил, будто крутит сорокакилограммовый диск — начать на­бирать ее номер.

— Эрнст! Это и правда ты?

— Конечно, я. Поздно. Но это я. — Эрнст замолчал. Он ожидал вспышки гнева и был ошарашен ее ласковым голосом. — Ты удивлена? — спросил он.

— Очень удивлена. Не думала, что еще когда-нибудь услышу твой голос.

— Я должен увидеть тебя. Вещи кажутся нереальны­ми, но звук твоего голоса пробуждает меня. Нам многое нужно сделать: мне за многое извиниться и многое объ­яснить, а тебе многое простить.

— Конечно, увидимся. Но при одном условии. Ника­ких объяснений или прощений — они не нужны.

— Поужинаем завтра? В восемь?

— Прекрасно, я приготовлю.

— Нет, — Эрнст вспомнил свои подозрения по пово­ду лисичек. — Моя очередь. Ужин за мной.

Он приехал в дом Артемиды, нагруженный едой, с удовольствием выложил всевозможные пакеты на стол, рассказывая Артемиде об их содержимом. Он был удру­чен, когда она сказала, что является вегетарианкой, и поэтому пропустит некоторые блюда, включая цыплен­ка, завернутого в салат, и мясо с грибами. Слава богу, тихо пропел Эрнст, что есть рис, проросшие зерна и ве­гетарианские клецки!

— Я хочу тебе кое-что сказать, — произнес Эрнст, когда они сели за стол. — Все мои друзья говорят, что я Одержим разоблачением тайн, поэтому я хочу предупре­дить тебя...

— Помни о моих условиях. — Артемида закрыла рукой его рот. — Никаких извинений, никаких объясне­ний.

— Не уверен, что смогу выполнить эти условия, Ар­темида. Как я уже говорил тебе предыдущей ночью, я отношусь к своей работе целителя очень серьезно. Таков я, такова моя жизнь, и я не могу это включать или вы­ключать по своему желанию. Я в ужасе оттого, что так поступил с тобой. Я вел себя не по-человечески. Снача­ла мы занимаемся любовью и это настолько прекрасно, что я даже представить себе такого не мог, а потом я убе­гаю без слов, без объяснений — это непростительно! Я поступил бесчеловечно, иначе это назвать нельзя. Моя невнимательность, наверное, оскорбила тебя. Должно быть, ты снова и снова удивлялась тому, какой я страш­ный человек и как гнусно обошелся с тобой.

— Я уже говорила тебе, я не переживаю из-за таких вещей. Естественно, я была разочарована, но полностью понимала тебя, Эрнст, — серьезно добавила она. — Я знаю, почему ты ушел в ту ночь.

— Ты и правда знаешь? — игриво сказал Эрнст, нахо­дя ее наивно прелестной. — Не верю, что ты знаешь так много о той ночи, как думаешь.

— Я уверена, — настойчиво сказала она. — Я знаю намного больше, чем ты можешь себе представить.

— Артемида, ты даже вообразить не можешь, что произошло той ночью. Как ты можешь это знать? Я убе­жал из-за сна — ужасного и глубоко личного видения. Что ты можешь знать об этом?

— Я все это знаю, Эрнст. Я знаю и о коте, и об отрав­ленной воде, и о статуе посреди озера.

— Ты заставляешь кровь стыть в жилах, Артемида! — воскликнул Эрнст. — Это мой сон. Сны — это частная собственность, частная и неприкосновенная для другого человека. Как ты узнала мой сон?

Артемида сидела молча, низко склонив голову.

— У меня так много вопросов, Артемида. Глубина моих чувств в тот вечер — волшебный жар, непреодоли­мое желание, невозможность убежать от тебя и твоих чар... Но желание было неестественным. Могло оно быть вызвано чем-то, каким-то веществом? Может быть, лисички?

Артемида еще ниже опустила голову.

— А потом, когда мы были в постели, я трогал твои щеки. Почему ты плакала? Я чувствовал себя прекрасно; и думал, что это было взаимно. Откуда же взялись эти слезы? Почему тебе было больно?

— Я плакала не по себе, Эрнст, а по тебе. И не из-за того, что между нами произошло — для меня это тоже было прекрасно. Я плакала из-за того, что должно было произойти с тобой.

Должно произойти? Я что, схожу с ума? Скажи мне правду, Артемида!

— Я не уверена, что правда удовлетворит тебя, Эрнст.

— Попробуй. Доверься мне.

Артемида встала, быстро вышла из комнаты и верну­лась с вельветовой папкой, из которой достала лист, желтый и старый.

— Правду? Правда здесь, — сказала она, положив лист на стол, — в этом письме, которое моя бабушка на­писала моей маме, Магде, 13 июня 1931 года. Прочесть его тебе?

Он кивнул. И в свете трех благоухающих свечей Эрнст слушал рассказ бабушки Артемиды, историю, объясняющую его сон.

“Магде, моей любимой дочери, на ее семнадцатый день рождения, в надежде, что это письмо пришло ни поздно ни рано.

Настало время для тебя узнать ответы на важные во­просы твоей жизни. Откуда мы пришли? Почему тебя так часто избегали? Кто и откуда твой отец? Почему я отправила тебя подальше от себя? Семейная история, которую я описала здесь, это то, что ты должна знать и передать своим дочерям.

Я росла в местечке Юпест, в нескольких милях от Бу­дапешта. Мой отец, Януш, твой дед, работал машинис­том на огромном заводе, производившем автобусы. Когда мне исполнилось семнадцать, я переехала в Буда­пешт. У меня было несколько причин для этого. В част­ности, в Будапеште молодой девушке можно было найти более интересную работу. Но основная причина была в том — мне стыдно признаться тебе в этом, — что мой отец был как дикое животное, охотящееся на собствен­ного ребенка. Он несколько раз приставал ко мне, когда я была слишком маленькой, чтобы защитить себя, а когда мне было тринадцать, он изнасиловал меня. Моя мама все знала, но предпочитала не показывать виду и отказывалась защищать меня. Я поехала в Будапешт с моим дядей Ласло, братом отца, и тетей Юлькой, ко­торая устроила меня работать в качестве ее помощницы в доме, где она сама работала кухаркой. Я училась го­товить и печь, и через несколько лет заняла место тети Юльки, которая заболела туберкулезом. Когда через год тетя Юлька умерла, дядя Ласло повел себя так же, как мой отец, и потребовал, чтобы я заняла место тети Юльки в его постели. Я не могла вынести этого и уехала. Везде мужчины были похожи на хищников, на животных. Все — официанты, разносчики, мясники де­лали мне непристойные предложения, искоса смотрели и пытались дотронуться до меня, когда я проходила мимо. Даже хозяин пытался запустить руки мне под юбку.

Я переехала в центр Будапешта около Дуная и там в течение следующих десяти лет жила одна. Мужчины преследовали меня взглядами, куда бы я ни шла, и я за­щищала себя, предельно ограничив круг общения. Я не выходила замуж и жила вполне счастливой жизнью, об­щаясь лишь с кошкой Кикой. Однажды в квартиру эта­жом выше переехал чудовищный мистер Ковакс. Он привез своего кота, Мергеса. Мергес означает на венгер­ском “полный ярости” (Артемида произнесла его имя с венгерским акцентом), и это чудовище назвали так не зря. Это был порочный, огромный, черно-белый кот, словно вышедший прямо из ада, и он нагонял страх на мою бедную Кику. Снова и снова Кика возвращалась домой вся в кровоточащих ранах. Она потеряла глаз из-за инфекции, ее второй глаз почти не видел.

А Ковакс нагонял ужас на меня. Ночью я баррикади­ровала двери и закрывала ставни, потому что он блуждал вокруг дома, выискивая хоть маленькую щелку, чтобы войти. Каждый раз, когда мы встречались в коридоре, он пытался накинуться на меня, поэтому я всякий раз ста­ралась убедиться, что наши дорожки не пересекутся. Но я была беспомощна; мне некому было пожаловаться — Ковакс был из полиции. Пошлый, жадный человек. Я расскажу, каким он был. Однажды, я, забыв о гордос­ти, попросила его хоть на час забирать Мергеса домой, чтобы Кика могла спокойно погулять по улице. “С Мергесом все в порядке, — глумился он. — Мы с котом по­хожи, нам нужно одно и то же — сладенькие венгерские кошечки”. Да, он был согласен забирать Мергеса с ули­цы, но за вознаграждение. И этим вознаграждением была я!

Дела были плохи, но, когда у Кики начиналась течка, все становилось еще хуже. Не только Ковакс еженощно прогуливался под моими окнами и стучал в мою дверь, его кот тоже неистовствовал: всю ночь он визжал, мяу­кал, царапался в стену моей комнаты, кидался на окно.

Как будто в доказательство того, что Мергес и Ковакс были не самым страшным бедствием, Будапешт в то время наводнился огромными речными крысами, кото­рые рылись в домах у моих соседей, пожирали картошку и морковь в подвалах, таскали цыплят с заднего двора. Однажды мой хозяин помог мне установить ловушку для крыс в подвале, и в ту же ночь я услышала ужасный визг. Спускаясь со свечой по лестнице, я тряслась от страха. Что я буду делать с крысой или крысами, кото­рых поймаю? В мерцании свечи я увидела клетку и вы­глядывающую оттуда громадную, самую ужасную крысу, которую когда-либо видела или могла себе представить. Я побежала вверх по лестнице и решила позже, когда проснется хозяин, позвать его на помощь. Но час спус­тя, когда начало светать, я решила спуститься вниз и взглянуть на крысу еще раз. Оказалось, это была не крыса. Это было нечто похуже — это был Мергес! Как только он увидел меня, он зашипел и попытался достать меня лапой через прутья клетки. Господи, что за чудови­ще! Я придумала, что сделать, и испытала большое удо­вольствие, вылив на него целый кувшин воды. Он про­должал шипеть, а я победно обошла вокруг клетки три раза.

Но что мне было делать с Мергесом, который орал не своим голосом? Ответ возник сам собой. Первый раз в жизни я могла постоять за себя! За себя! За всех жен­щин! Я могла дать отпор. Я накрыла клетку старым одея­лом, взяла за ручку, вышла из дома — улицы все еще были пусты, ни души — и пришла на станцию. Я купила билет до Эштергом, где-то в часе езды, но затем решив, что это недостаточно далеко, я поехала в Зигед, до кото­рого от города было около двухсот километров. Я сошла с поезда и прошла несколько кварталов, остановилась, сняла покрывало с клетки и приготовилась выпустить Мергеса.

Но как только я взглянула на него, его взгляд хлест­нул по мне — острый, как бритва, и я задрожала. Было что-то такое в его диком ненавидящем взгляде, отчего я поняла с ужасной уверенностью, что мы, Кика и я, ни­когда не освободимся от него. Известно, что животные возвращаются домой даже с другого континента. Не­важно, как далеко я увезу Мергеса, он все равно вернет­ся домой. Он достанет нас даже с того света. Я снова подняла клетку и прошла несколько метров до Дуная. Я дошла до середины моста, подождала, пока никого по­близости не будет, и бросила клетку в воду. Сначала она плыла, потом начала тонуть. Пока она уходила под воду, Мергес продолжал смотреть на меня и шипеть. Нако­нец, река поглотила его. Я стояла, пока не перестали идти пузыри, пока он не достиг своей могилы на дне реки, пока я навсегда не освободилась от этого дьяволь­ского кота. Потом я села на поезд и поехала домой.

По дороге домой я думала о Коваксе, о его возмез­дии, и пришла в ужас. Когда я вернулась, его окна были все еще закрыты. Он работал всю ночь, проспал исчез­новение Мергеса и никогда, никогда не узнает о том, что это я совершила возмездие. Первый раз в своей жизни я чувствовала себя свободной.

Но ненадолго. В ту ночь через час или два, после того как уснула, я услышала завывания Мергеса снаружи. Конечно, это был сон, но такой ясный, что он был на­много реальнее, чем моя жизнь. Я слышала, как Мергес пытается процарапать дырку в стене моей спальни. Ус­тавившись на крошащуюся стену, я увидела его лапу, проникающую в комнату. Еще визг, грохот рухнувшей стены. Затем Мергес проник в комнату. Громадный кот! Он вырос в два, а то и в три раза. Насквозь мокрый, — грязная вода Дуная все еще стекала по его шерсти, — он заговорил со мной.

Слова чудовища отпечатались в моем сознании.

— Я уже стар, — прошипел он, — и я прожил восемь жизней. У меня осталась последняя жизнь, и я клянусь здесь и сейчас, что посвящу ее мести. Я буду жить в твоих снах, и буду преследовать тебя и твоих потом­ков — девочек — в их снах всегда. Ты разлучила нас с Кикой, обворожительной Кикой, самой большой страс­тью моей жизни, и теперь я буду стремиться разлучить тебя с любым мужчиной, который проявит к тебе инте­рес. Я буду навещать их, когда они будут с тобой! — Тут он угрожающе зашипел. — Я буду наводить на них такой ужас, что они никогда не вернутся к тебе, — они забудут о твоем существовании.

Сначала я ликовала: Глупый кот! Вообще-то у котов примитивное мышление, у них мозг размером с булавку. Мергес не понимал меня. Великолепная месть — я не смогу два раза быть с одним и тем же мужчиной! Не месть, а благословение! Никогда больше не видеть муж­чину снова и не дотрагиваться до него — вот это будет рай!

Но скоро я поняла, что Мергес мыслил не столь при­митивно. Он мог читать мысли — я в этом уверена. Он сидел, поглаживая усы, долго глядя на меня своими ог­ромными красными глазами. Затем он заговорил, в этот раз странным человеческим голосом судьи или пропо­ведника:

— То, что ты чувствуешь к мужчинам, теперь навсег­да изменится. Ты познаешь желание. Ты будешь как кошка, и твое желание будет непреодолимым. Но оно никогда не будет исполняться. Ты будешь удовлетворять мужчин, но они не смогут удовлетворить тебя, и любой мужчина, которому ты доставишь удовольствие, убежит от тебя и никогда не вернется. Даже не вспомнит о тебе. Ты родишь дочь, и она, и ее дочери, и дочери ее дочерей будут чувствовать то, что чувствовали мы с Коваксом. И будет это вечно!

— Вечно? — переспросила я. — Такой долгий срок?

— Вечно, — ответил он. — Какое большее наказание можно придумать за разлучение меня с любовью всей моей жизни?

Вдруг, все осознав, я стала волноваться и просить за тебя, мою еще не рожденную дочь.

— Пожалуйста, накажи меня, Мергес. Я отвечу за то, что сделала. Я проживу жизнь без любви. Но только не мои дети и дети моих детей, прошу тебя. — Я склони­лась перед ним и коснулась лбом земли.

— Для твоих детей есть один выход, но не для тебя.

— Какой выход? — спросила я.

— Исправить зло, — сказал Мергес, облизывая язы­ком, большим чем моя рука, свои огромные лапы и вы­чищая свою большую морду.

— Исправить зло? Как? Что они должны сделать? — Я пошла к нему, умоляя.

Но Мергес зашипел и взмахнул лапой с выпущенны­ми когтями. Я отступила назад, и он исчез. Последнее, что я видела, были его ужасные когти.

Это, Магда, стало моим проклятием. Нашим прокля­тием. Оно разрушало меня. Я становилась дикой и бежа­ла за мужчинами. Я потеряла свое положение. Никто не принимал меня на работу. Мой домовладелец выселил меня. Мне ничего не оставалось, и я стала торговать своим телом. И, спасибо Мергесу, никто ко мне не воз­вращался. Мужчины, которые хоть раз были со мной, не возвращались обратно; они помнили не меня, а только какой-то ужас, связанный с нашей встречей. Спустя некоторое время все в Будапеште стали призирать меня. Ни один доктор не верил мне. И даже знаменитый пси­хиатр Шандор Ференци не смог помочь. Он говорил о моем воспаленном воображении. Я клялась, что говорю правду. Он требовал доказательства, свидетелей, каких-то знаков. Но как я могла доказать ему это? Ни один мужчина не мог вспомнить ни меня, ни сон. Я сказала, что единственный вариант доказать это — провести один вечер со мной, и тогда он увидит сам, но он не принял моего приглашения. В конце концов, отчаявшись, я перебралась в Нью-Йорк, надеясь, что Мергес не смо­жет преодолеть воду.

Остальное ты знаешь. Через год я забеременела то­бой. Я никогда не знала, кто был твой отец. Теперь ты знаешь, почему. И теперь ты знаешь, почему я не могла держать тебя рядом с собой, и почему я отослала тебя в школу. Зная это, Магда, ты должна решить, что будешь делать, когда закончишь школу. Ты можешь приезжать ко мне в Нью-Йорк. Что бы ты ни решила, я буду про­должать высылать тебе деньги каждый месяц. Я не могу больше ничем помочь тебе. Я не могу помочь даже себе.

^ Твоя мама Клара”.

Артемида аккуратно сложила письмо, положила его обратно в вельветовую папку и посмотрела на Эрнста. — Теперь ты знаешь мою бабушку. И меня. Эрнст был очарован только что услышанной необыч­ной историей и одурманен запахом китайских специй, доносящимся до него. Во время чтения он поглядывал на еду, источающую аромат, но держал себя в руках и не притрагивался ни к чему. Но теперь он протянул Арте­миде пророщенный горох и запустил палочки в мясо с грибами.

— А твоя мама, Артемида? — спросил Эрнст, подхва­тывая свежий и удивительно сочный гриб.

— Она пошла в монастырь, но через некоторое время ее выгнали оттуда за ночные похождения. Затем она пошла по стопам моей бабушки. Она отправила меня в школу и, когда мне исполнилось пятнадцать, занялась собственной жизнью. Это моя бабушка дала мне письмо; она жила еще двадцать лет после смерти моей матери.

— Совет Мергеса, как избавиться от проклятия — ис­править зло, — ты догадалась, что это значит?

— Мои бабушка и мама бились над этой загадкой го­дами, но так и не смогли разрешить ее. Моя бабушка со­ветовалась с другим доктором, доктором Бриллом, из­вестным психиатром из Нью-Йорка, но он посчитал, что она потеряла связь с реальностью. Он поставил диа­гноз — истерический психоз — и посоветовал ей лечение отдыхом: год или два полного отдыха в санатории. Отка­завшись как от капиталов моей бабушки, так и от по­пытки разгадать природу проклятия Мергеса, доктор Брилл, на мой взгляд, продемонстрировал, что сам поте­рял связь с реальностью.

Как только Артемида начала убирать тарелки со стола, Эрнст остановил ее.

— Мы сделаем это позже.

— Наверное, Эрнст, — сказала Артемида, и в ее голо­се было напряжение, — ужин подошел к концу, и ты, возможно, хочешь подняться наверх. — Потом добави­ла: — Ты знаешь теперь, что я не могу удержаться от этой просьбы.

— Извини, — сказал Эрнст, поднимаясь и направля­ясь к выходу.

— Тогда до свидания, — сказала Артемида вслед. — Я знаю. Я все понимаю. Никаких извинений не нужно. И никакого чувства вины.

— Что ты знаешь, Артемида? — спросил Эрнст, обо­рачиваясь возле двери. — Куда, по-твоему, я иду?

— Ты уходишь так далеко и быстро, как это только возможно. Кто может осудить тебя? Я знаю, почему ты уходишь. И понимаю, Эрнст.

— Вот видишь, Артемида, как я тебе сказал, ты не так много знаешь, как думаешь. Я пройду двадцать шагов до машины, из которой заберу сумку с необходимыми ве­щами.

Когда он вернулся, она принимала наверху душ. Он убрал со стола, завернул остатки еды, а затем, взяв сумку, пошел наверх.

Следующий час в спальне доказал, что в первый раз лисички были ни при чем. Все повторилось. Тепло, чув­ство жажды, кошачьи вылизывания, сводящий с ума язык, салют четвертого июля, медленно продвигающий­ся к своей пиротехнической кульминации, сверкание бенгальских огней, рев гаубицы. На несколько мгнове­ний Эрнста посетили странные ретроспективные кадры: все прошлые оргазмы его жизни, со свистом пролетев­шие сквозь него, годы судорожных выплескиваний в ла­дони, полотенца, раковины. Благодарность! Благодар­ность! Потом наступила темнота, и он заснул мертвым сном.

Эрнста разбудили завывания Мергеса. Опять он по­чувствовал, как затряслась комната, снова услышал скрежет и визги за стеной дома. Страх начал подкрады­ваться к нему, но он быстро вскочил с кровати и, ожив­ленно встряхнув головой и глубоко вздохнув, спокойно открыл окно нараспашку, выглянул и позвал: “Сюда, сюда, Мергес. Побереги когти. Окно открыто”.

Внезапно наступила тишина. Потом Мергес прыгнул в окно, порвав тонкие льняные занавески. Шипя, он остановился посреди комнаты и поднял голову. Его глаза сверкали, его когти были выпущены, он начал кружить около Эрнста.

— Я ждал тебя, Мергес. Может, присядешь? — Эрнст устроился на большом стуле из красного дерева около ночного столика, позади которого была пустота. Кро­вать, Артемида и вся комната исчезли.

Мергес перестал шипеть. Он посмотрел на Эрнста. С клыков капает слюна, мышцы напряжены.

Эрнст дотянулся до своей сумки.

— Кушать хочешь, Мергес? — сказал он, открывая некоторые из пакетов с едой, которые он принес наверх. Мергес осторожно заглянул в первый пакет.

— Грибы с мясом? Я ненавижу грибы. Поэтому она их всегда и готовит. Это рагу из лисичек! — Он произнес эти слова как насмешливую песенку, а затем повто­рил: — Рагу из лисичек! Рагу из лисичек!

— Сейчас, сейчас, — сказал Эрнст, резко, словно вы­стреливая, что он иногда использовал в терапии. — Давай я достану тебе кусочки мяса. О, боже мой, прости меня! Должно быть, я забыл. Еще есть треска. И пекин­ская утка. И немецкие фрикадельки. И свинина, и цып­ленок. И говядина, и...

— Хорошо, хорошо, — прорычал Мергес. Он набро­сился на куски мяса и проглотил в один присест. Эрнст продолжал бубнить:

— Возможно, даже у меня есть морские деликатесы, соленые креветки, жареный краб...

— У тебя, возможно, есть, у тебя, возможно, есть... но у тебя нет, правда? А даже если и было бы, что из того? Что ты думаешь? Что несколько несвежих отходов могли бы исправить зло? Что я позарюсь на эти объед­ки? Что я просто обжора?

Мергес и Эрнст мгновение пристально смотрели друг на друга. Затем Мергес кивнул в сторону пакета с цып­лятами, завернутыми в салат.

— А что там?

— Это называется завернутый цыпленок. Восхити­тельно. Давай я достану для тебя кусочек.

— Нет, пусть будет так, — сказал Мергес, забирая пакет из рук Эрнста. — Я люблю траву. Я из семьи ба­варских травяных котов. Трудно найти хорошую свежую траву, которая бы не была забрызгана собачьей мо­чой. — Мергес съел цыпленка и чисто вылизал миску. — Не плохо. Может, у тебя и жареный краб есть?

— Мне бы тоже хотелось, чтоб был. Я набрал слиш­ком много мяса. А оказалось, Артемида вегетарианка.

— Вегетарианка?

— Вегетарианец — это тот, кто не ест продукты из животных, даже молочные продукты.

— Она такая же глупая, как и убившая меня ведьма. И тебе напоминаю опять, ты глуп, если думаешь, что исправишь зло, набивая мой желудок.

— Нет, Мергес, я так не думаю. Но я понимаю, поче­му ты подозрительно относишься ко мне и к любому, кто к тебе подходит с добрыми намерениями. С тобой никогда в жизни не обращались хорошо.

В жизнях — не в жизни. У меня их было восемь, и каждая без исключения заканчивалась одинаково — не­описуемая жестокость и убийство. Взять хотя бы послед­нюю! Артемида убила меня! Посадила меня в клетку, безжалостно бросила в реку и смотрела, как грязная вода Дуная медленно заливает мои ноздри. Последнее, что я видел в той жизни, были ее ликующие глаза, глядящие, как пузырями выходит из меня мой последний вздох. А знаешь, в чем было мое преступление?

Эрнст покачал голвой.

— Мое преступление было в том, что я был котом.

— Мергес, ты не похож на других котов. Ты другой, ты умный кот. Надеюсь, я могу говорить с тобой откро­венно.

Мергес, вылизывавший стенки пустого контейнера, прорычал, соглашаясь.

— Я хочу сказать две вещи. Во-первых, конечно же, ты понимаешь, что не Артемида утопила тебя. Это сде­лала ее бабушка, Клара, давно умершая. Во-вторых...

— Для меня они пахнут одинаково. Артемида — это Клара в поздней жизни. Ты не знал этого?

Аргументы Эрнста были отбиты. Ему нужно было время все обдумать, и он просто продолжил:

— Во-вторых, Клара не ненавидела котов. В действи­тельности она любила их. Она не была убийцей, она лишь хотела спасти жизнь своей любимой Кики, ее обо­жаемой кошечки, и она пошла против тебя.

Никакого ответа. Эрнст слышал дыхание Мергеса. Может быть, размышлял он, я перегнул палку, нападая на него и не выразив сочуствия?

— Но, — сказал он мягко, — скорее всего, разговор не об этом. Я думаю, нам надо вернуться к тому, что ты сказал минуту назад — твоим преступлением было то, что ты был котом.

— Правильно! Я делал то, что делал, потому что я кот. Коты защищают свою территорию, они нападают на других котов, и лучшие из котов — разрываемые же­ланием — не позволят никому и ничему встать на их пути, когда они чувствуют запах мускуса от кошки в пе­риод течки. Я не делал ничего, кроме попыток удовле­творить свое желание.

Речь Мергеса дала Эрнсту время для размышлений. Был ли Мергес прав? Может, он действительно лишь пытался удовлетворить свои желания?

— Жил однажды великий философ, — начал Эрнст, — то есть мудрый человек, мыслитель...

— Я знаю, кто такой философ, — резко перебил его кот. — В одной из первых жизней я жил во Фрайбурге и по ночам посещал дом Мартина Хайдеггера.

— Ты знал Хайдеггера? — удивился Эрнст.

— Нет, нет. Его кошку, Ксантипу. Она была нечто! Жар! Кика тоже пылкая, но не сравнить с Ксантипой. Это было много лет назад, но я помню, как мне прихо­дилось сражаться с толпой хулиганов, пробираясь к ней. Коты собирались со всей округи, когда у Ксантипы на­чиналась течка. Какие были дни!

— Позволь, я закончу, Мергес. — Эрнст старался не потерять мысль. — Знаменитый философ, о котором я говорю — он был тоже из Германии, — часто говорил, что каждый должен стать тем, кто он есть, должен вы­полнить то, что ему предопределено судьбой. Не это ли ты делал? Ты выполнял свое основное кошачье предна­значение. В чем же преступление?

С первыми словами Эрнста Мергес хотел было от­крыть рот, чтобы возразить, но осекся, как только понял, что Эрнст соглашается с ним. Он начал вылизы­вать себя широким языком.

— Но есть, однако, — продолжал Эрнст, — парадокс — основной конфликт интересов — Клара делала точно то же, что делал ты: была собой. Она была защитницей и ни о чем так не заботилась в своей жизни, как о своей кошке. Она лишь хотела защитить Кику, сохранить ее. Таким образом, действия Клары были направлены на выполнение ее основного предназначения.

— Хххшшш! — засмеялся Мергес. — А ты знаешь, что Клара отказывалась встречаться с моим хозяином, Коваксом, который был очень сильным человеком? И лишь потому, что она ненавидела всех мужчин, она решила, что Кика такая же. Следовательно, Клара поступила так не для Кики, а для себя. Она защищала свои собственные фантазии о том, чего, по ее мнению, хотелось Кике. Поверь, когда у Кики была течка, она пылала страстью ко мне! Клара поступила несказанно жестоко, разлучая нас.

— Но Клара боялась за жизнь своей кошки. У Кики было много жутких ран.

— Ран? Ран? Простые царапины. Коты запугивают и подчиняют кошек. Коты могут душу вытрясти из кошек. Так мы их добиваемся. Это наш мир. Мы коты. Кто такая Клара и кто ты, чтобы судить нас?

Эрнст отступил. Он попробовал другую тактику.

— Мергес, несколько минут назад ты сказал, что Клара и Артемида один и тот же человек и поэтому ты продолжаешь преследовать Клару.

— Мой нос не врет.

— Когда в одной из своих первых жизней ты умер, ты оставался мертвым какое-то время перед тем, как вошел в другую жизнь?

— Очень недолго. Затем я родился заново в другой жизни. Не спрашивай меня как. Есть вещи, которых даже коты не знают.

— Если так, значит, ты находишься в одной жизни, затем перестаешь существовать и потом входишь в сле­дующую. Правильно?

— Да, да, продолжай! — Мергес рычал. Как и у всех, кто имеет девять жизней, у него не хватало терпения на семантические беседы.

— Но некоторое время Артемида и ее бабушка, Клара, обе были живы в одно и то же время и не раз об­щались друг с другом, как же могли Артемида и Клара быть одним и тем же человеком в разных жизнях? Это невозможно. Я не сомневаюсь в твоем обонянии, но, возможно, ты ощущал генетическую связь между двумя женщинами.

Мергес молча обдумывал сказанное, продолжая вы­лизывать лапы и морду.

— Я подумал, Мергес, возможно, ты не знал, что у людей есть только одна жизнь?

— Разве в этом можно быть уверенным?

— Мы убеждены в этом.

— Возможно, у вас много жизней, но вы не знаете об этом.

— Ты сказал, что помнишь свои предыдущие жизни. Мы нет. Даже если мы имеем несколько жизней, то, по­лучая новую, забываем старую. Это означает, что данная жизнь, мое настоящее существование, сознание того, что есть здесь и сейчас, — исчезнет.

— Суть! Где суть? — зарычало чудовище. — Переходи к делу, а то ты все говоришь, говоришь, говоришь! Боже мой!

— Суть в том, что твоя месть прекрасно сработала. Это была хорошая месть. Она разрушила остаток един­ственной жизни Клары. Она жила в презрении. А ее пре­ступление было только в том, что она забрала одну из твоих девяти жизней. Ее единственная жизнь за одну из твоих девяти. Это похоже на долг, который уже несколь­ко раз вернули. Твоя месть завершена. Список пуст, зло исправлено. — Ликуя от своей убедительной речи, Эрнст откинулся на спинку стула.

— Нет, — прошипел Мергес, сотрясая пол своими ог­ромными лапами. — Нет, еще не завершена! Не завер­шена! Зло не было исправлено! Месть будет продолжать­ся и дальше! Кроме того, мне по душе такая жизнь!

Эрнст не дрогнул. Он передохнул минуту или две, и у него открылось второе дыхание, он начал заново, с дру­гого конца.

— Ты говоришь, тебе нравится твоя жизнь. Расскажи о своей жизни! Как проходит твой день?

Спокойный тон Эрнста, казалось, успокоил Мергеса, который прекратил вылизываться, сел и тихо ответил:

— Мой день? Ничего существенного. Я помню не все в своей жизни.

— Что ты делаешь в течение дня?

— Я жду. Я жду, когда меня позовет сон.

— А между снами?

— Я же сказал тебе, я жду.

— И все?

— Я жду.

— И это твоя жизнь, Мергес? И она тебя удовлетво­ряет?

Мергес кивнул.

— И ты хочешь, чтобы последняя жизнь продолжа­лась вечно?

— А ты бы не хотел? Другие не хотели бы?

— Мергес, я поражен непоследовательностью твоих слов.

— Коты — существа, мыслящие чрезвычайно логи­чески. Иногда это недооценивают из-за нашей способ­ности принимать мгновенные решения.

— И все же здесь есть противоречие. Ты говоришь, что хочешь, чтобы твоя девятая жизнь продолжалась вечно, а на самом деле ты не живешь. Ты просто сущест­вуешь в каком-то подвешенном состоянии.

— Не живу своей девятой жизнью?

— Ты сам сказал: ты ждешь. Мне вот что пришло на ум. Один психолог сказал, что некоторые люди так бо­яться быть в долгу у смерти, что отказываются брать ссуду у жизни.

— Что это значит? Выражайся яснее, — сказал Мер­гес, прекратив вылизывать живот и сев на задние лапы.

— Это значит, что ты настолько боишься смерти, что отказываешься входить в жизнь. Помнишь, что ты говорил несколько минут назад о своей кошачьей сущности? Скажи мне, Мергес, где сейчас твоя территория, кото­рую ты охраняешь? Где коты, с которыми ты дерешься? Где похотливые самки, которых ты подчиняешь? И по­чему, — спросил Эрнст, выделяя каждое слово, — ты допускаешь, чтобы твое драгоценное семя, семя Мергеса не давало всходов?!

Пока Эрнст говорил, Мергес все ниже опускал голо­ву. Потом несколько мрачно спросил:

— У тебя только одна жизнь? Сколько ты уже про­шел?

— Около половины пути.

— И как ты к этому относишься?

Внезапно Эрнст почувствовал острый приступ грус­ти. Он достал одну из салфеток из китайского ресторана и промокнул глаза.

— Извини, — неожиданно нежно сказал Мергес, — что причинил тебе боль.

— Да ничего. Я был готов. Это был неизбежный по­ворот нашей беседы, — сказал Эрнст. — Ты спрашива­ешь, как я к этому отношусь? Ну перво-наперво стара­юсь не думать об этом. И даже больше — иногда забы­ваю об этом. В моем возрасте это не так трудно.

— В твоем возрасте? Что это значит?

— Мы, люди, проходим через несколько жизненных стадий. Будучи маленькими детьми, мы думаем, что смерть — это большое событие; некоторые из нас оказы­ваются захваченными этой мыслью. Смерть нетрудно обнаружить. Мы просто смотрим вокруг и видим мерт­вые вещи: листья, цветы, мухи, жуки. Умирают наши до­машние любимцы. Мы едим мертвых животных. И ско­ро мы осознаем, что смерть придет ко всем — к бабушке, к маме и папе, и даже к нам самим. Мы самостоятельно делаем выводы. Наши родители и учителя, думая, что детям вредно думать о смерти, хранят об этом молчание либо подсовывают нам сказки про рай и ангелов, про вечную жизнь, бессмертные души. — Эрнст остановил­ся, чтобы проверить, что Мергес следит за беседой.

— А потом? — Мергес внимательно слушал.

— Мы подчиняемся. Мы прогоняем смерть из наших мыслей или открыто и безрассудно бросаем ей вызов. Потом, незадолго до того, как повзрослеть, мы снова на­чинаем придавать ей огромное значение. Хотя некото­рые не могут вынести тяжести этих мыслей и отказыва­ются жить, большинство из нас отгораживаются от тре­вожных мыслей о конце жизни, погружаясь во взрослые дела — карьера и семья, личностный рост, усиление власти, приобретение недвижимости, победа в гонках. Сейчас я как раз на этом этапе жизни. После этой ста­дии мы входим в последний период жизни, когда опять приходит осознание смерти. И теперь смерть угрожаю­ще близка — и неизбежна. С этого момента у нас есть выбор — думать о смерти как о великом событии и про­живать остаток жизни достойно или так или иначе при­творяться, что смерть никогда не наступит.

— А ты? Притворяешься, что смерть не придет?

— Нет, я не могу делать этого. Поскольку я в своей психотерапевтической практике беседую со многими людьми, которых беспокоит вопрос жизни и смерти, мне приходится смотреть правде в глаза.

— Можно я тебя еще спрошу, — голос Мергеса, мяг­кий и утомленный, потерял угрожающие интонации, — как ты относишься к этому? Как ты можешь получать удовольствие на любом этапе жизни, от любой деятель­ности, если на горизонте маячит смерть и у тебя лишь одна жизнь?

— Я перевернул этот вопрос вверх дном, Мергес. Возможно, смерть делает жизнь более насыщенной, более яркой. Осознание смерти добавляет особую остро­ту, сладко-горький вкус в человеческую жизнь. Да, может быть, правда, что жизнь в измерении сна делает тебя бессмертным, но твоя жизнь мне кажется пропи­танной скукой. Когда я попросил тебя недавно описать свою жизнь, ты после паузы ответил: “Я жду”. И это жизнь? Ожидание и есть жизнь? У тебя осталась лишь одна жизнь, Мергес. Почему бы не прожить ее полно­ценно?

— Я не могу! Не могу! — ответил Мергес, опуская го­лову ниже. — Мысль о прекращении существования, о нахождении вне живых, о жизни, проходящей без меня... просто... просто... слишком ужасна.

— Значит, суть проклятия — это не месть, верно? Ты используешь месть, чтобы избежать окончания твоей последней жизни.

— Это просто ужасно, если все закончится. Небытие.

— Я понял благодаря своей работе, — сказал Эрнст, дотрагиваясь до огромной лапы Мергеса, — что больше всего боятся смерти те, кто умирает, так и не прожив полно свою жизнь. Лучше использовать всю жизнь без остатка. Не оставляй смерти ничего, кроме мрака, ниче­го, кроме сожженных мостов.

— Нет, нет, — стонал Мергес, качая головой, — это просто ужасно.

— Почему ужасно? Давай проанализируем это. Что именно ужасно в смерти? Ты пережил ее не один раз. Ты сказал, что всякий раз твоя жизнь заканчивалась, преж­де чем возникнет новая.

— Да, верно.

— Что ты помнишь из этих коротких моментов?

— Почти ничего.

— Не в этом ли суть, Мергес? Многое из того, чем для тебя страшна смерть, — это лишь твои представле­ния о том, что ты можешь чувствовать, будучи мертвым, и осознание того, что тебя не будет среди живых. Но когда ты мертв, у тебя нет сознания. Смерть — это ис­чезновение сознания.

— Ты пытаешься убедить меня? — зарычал Мергес.

— Ты же спросил, как я к этому отношусь? Это один из моих ответов. Мне также нравятся слова другого фи­лософа, который жил много лет назад: “Там, где смерть, меня нет; там, где я, нет смерти”.

— Есть какое-нибудь отличие от фразы: “Когда ты мертв, ты мертв”?

— Большая разница. В смерти нет тебя. “Ты” и “смерть” не могут сосуществовать.

— Тяжело, очень тяжело, — сказал Мергес едва слышно, его голова почти касалась земли.

— Давай я расскажу тебе еще об одной перспективе, которая мне помогает, Мергес, то, о чем я узнал от рус­ского писателя...

— Эти русские... Это будет безрадостно.

— Послушай. Года, века, тысячелетия прошли до того, как я родился. Верно?

— Не отрицаю. — Мергес утвердительно кивнул.

— И пройдут тысячелетия после того, как я умру. Так?

Мергес опять кивнул.

— Следовательно, я воспринимаю свою жизнь как искру между двумя огромными и одинаковыми про­странствами темноты: темнота возникает до моего рож­дения и следует после моей смерти.

Казалось, это попало в точку. Мергес сидел и внима­тельно слушал, его уши были подняты.

— Тебя не удивляет, Мергес, что мы боимся второй темноты и что нам безразлична первая?

Вдруг Мергес встал и широко зевнул, его клыки свер­кали в лунном свете.

— Кажется, я устал, — сказал он, подходя к окну тя­желой, не типичной для котов походкой.

— Подожди, Мергес, есть еще кое-что!

— Достаточно на сегодня. Слишком много надо об­думать, даже для кота. В следующий раз, Эрнст, жаре­ный краб. И еще цыпленка в зелени.

— В следующий раз? Что это значит, Мергес, в сле­дующий раз? Разве я не исправил зло?

— Может быть, да, может быть, нет. Я сказал тебе, слишком многое надо обдумать сразу. Я ухожу!

Эрнст шлепнулся на стул. Он был выжат, его терпе­ние было на пределе. Никогда прежде у него не было более утомительной беседы. И все напрасно! Видя, как Мергес тащится к выходу, Эрнст пробормотал про себя:

“Давай! Давай!” А потом добавил: Geh Gesunter ffeit”.

При этих словах Мергес остановился как вкопанный и обернулся.

— Я слышал это. Я могу читать мысли.

Ого, подумал Эрнст. Но он держал голову высоко поднятой и смотрел прямо в глаза подходящему Мергесу.

— Да, я слышал тебя. Я слышал твое Geh Gesunter Heit. И я знаю, что это значит! Ты благословил меня. Даже не зная, что я услышу и пойму, ты пожелал мне хо­рошего здоровья. И я тронут твоим пожеланием. Очень тронут. Я знаю, через что я заставил тебя пройти. Я знаю, как сильно ты хочешь освободить эту женщи­ну — не только для ее блага, но и для своей пользы. И даже не зная, принесло ли пользу твое грандиозное усилие, и не зная, сделал ли ты хоть что-нибудь, чтобы исправить зло, даже после этого ты был настолько любе­зен, чтобы пожелать мне доброго здоровья. Это самый щедрый подарок, какой я когда-либо получал. Прощай, мой друг.

— Прощай, Мергес, — сказал Эрнст, глядя, как Мер­гес удаляется, веселый, по-кошачьи изящный. “Мне ка­жется, — думал он, — или Мергес действительно стал немного меньше?”

— Может быть, мы еще встретимся, — крикнул Мер­гес на ходу. — Я собираюсь поселиться в Калифорнии.

— Даю слово, Мергес, — прокричал в ответ Эрнст, — ты будешь хорошо питаться здесь. Жареный краб и цып­ленок каждую ночь.

И опять темнота. И следующее, что увидел Эрнст, было зарево рассвета. “Теперь я понимаю значение “труд­ная рабочая ночь”, — думал он, садясь в постели, потягиваясь и глядя на спящую Артемиду. Он был уверен, что Мергес покинул измерение снов. Но что же до ос­тального проклятия кота? Это не обсуждалось. Несколь­ко минут Эрнст представлял себе перспективу быть рядом с женщиной, у которой, возможно, очень часто будет возникать жажда секса. Очень тихо он встал с по­стели, оделся и спустился вниз.

Артемида, услышав шаги, проснулась и позвала:

— Эрнст, нет! Что-то изменилось. Я свободна! Я знаю это. Я это чувствую. Не уходи, пожалуйста. Тебе не нужно уходить.

— Вернусь через десять минут с завтраком, — ото­звался он от двери. — Мне жутко захотелось свежего ба­гета и сыра. Вчера я заметил магазинчик внизу по улице.

Он открывал машину, как вдруг услышал звук откры­вающегося окна и голос Артемиды.

— Эрнст, Эрнст, помни, я вегетарианка. Никакого сыра. Ты бы мог привезти...

— Я знаю, авокадо. Уже в списке.

^ ОТ АВТОРА

В этой книге я постарался быть и рассказчиком, и учи­телем. В тех случаях, когда эти две роли сталкива­лись и мне приходилось выбирать между сочным педа­гогическим замечанием и поддержанием драматическо­го хода событий, я почти всегда отдавал предпочтение повествованию, пытаясь выполнить образовательную миссию в косвенных рассуждениях.

Те читатели, которые заинтересованы в дальнейшем обсуждении, могут зайти на мою страничку в Интернете.

Там вы найдете отзывы на мои книги и сможете об­судить некоторые вопросы, затронутые в этих шести главах: доверие пациента, границы между правдой и вымыслом, терапевтические взаимоотношения, подход “здесь и сейчас”, прозрачность терапевта, существующие терапевтические подходы и динамика тяжелой утраты.


1 Милль, Джон Стюарт (1806—1873) — англ. философ, экономист, логик. В своей теории этики соединял утилитаризм с альтруизмом. — Прим. ред.

1 Параплегия — паралич обеих рук или ног. — Прим. ред.

1 Около 33 кг. —- ^ Прим. перев.

1 'Дендриты, аксоны— отростки нервной клетки. — Прим. ред.

1 'Reductio ad absurdum {лат.) — доведение до нелепости как способ доказательства. — Прим. ред.

1 Микадо (япон., букв. — величественные врата) — титул импе­ратора Японии. — Прим. перев.

1 Имеющей множество причин (психоан.). — Прим. ред.

1 Перевод с английского Григория Кружкова

1 Перевод А. Сергеева.

1 Джон Донн— англ. поэт и проповедник, родоначальник “метафизической” поэзии. — Прим. ред.

2 Гильгамеш — герой “Эпоса о Гильгамеше”, полулегендар­ный правитель города Урук, пытавшийся после смерти своего друга, Энкиду, добыть бессмертие. Потерпев неудачу в этом, он смиряется с уделом всех людей. — Прим. ред.

3 Цервикальный — шейный; относящийся к области шеи или к шейке какого-либо органа. — Прим. ред.

1 В русском переводе книга вышла под названием “Лечение от любви”. — Прим. ред.

1 Под словом “присутствие” (англ. engagement) имеется в виду не столько физическое пребывание, но вовлеченность в процесс, пол­ное соучастие терапевта, которое, по аналогии с терминологией эк­зистенциалистов, можно выразить словами “бытие вместе” или “бытие рядом”. — Прим. ред.

1 Н М О (Health Maintenance Organization) — Организация Здра­воохранения, всеобъемлющая система оплаченной оздоровительной помощи. — Прим. ред.

1 Couch Row (англ.) — район кушеток. — Прим. ред.

1 Таксомоторная компания Фрейда.

2 Таксомоторная компания мошенника.

1 В данном случае имеются в виду женщины маскулинного типа. — Прим. ред. В данном случае имеются в виду женщины маскулинного типа. — Прим. ред.

1 Родные стены. — Прим. ред.

2 Феромоны — химические вещества, вырабатываемые жи­вотными и насекомыми, детерминирующие поведение и, в частнос­ти, половую активность. — Прим. ред.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Tales of psychotherapy basic books iconIi. Программирование на Visual Basic – первый уровень 24
Перенос вашего проекта на другие компьютеры 22 Часть II. Программирование на Visual Basic первый уровень 24
Tales of psychotherapy basic books iconСесил Паттерсон, Эдвард Уоткинс Теории психотерапии
Сecil Н. Patterson and С. Edward Watkins, Jr. "Theories of Psychotherapy", 5th ed., 1997
Tales of psychotherapy basic books iconПадежные окончания имен существительных
Дай таких доз числом 6 в таблетках- dentur tales doses  №6                                               in tabulett-is
Tales of psychotherapy basic books iconДисциплина “Компьютерные информационные технологии”
Среда программирования Visual Basic. Создание интерфейса пользователя. Основные окна
Tales of psychotherapy basic books iconЛабораторная работа №1 4 «Система проектирования Visual Basic 0»
«Экономика и организация производства», 1-37 01 08 «Оценочная деятельность на автомобильном транспорте» и 1-27 02 01 «Транспортная...
Tales of psychotherapy basic books iconOther Books by C. S. Lewis

Tales of psychotherapy basic books icon To my daughter Katherine, who is finally old enough to read one of my books!

Tales of psychotherapy basic books iconМетод процессуальной провокации в психотерапии
«weak points» of client et cetera. In spite of obvious antiprovocative orientation of the person-centred approach (pca) one of students...
Tales of psychotherapy basic books iconЖенский мозг — мужской мозг
Парижской гештальтной школы, президента Международной федерации организаций по гештальтной подготовке (forge), Генерального секретаря...
Tales of psychotherapy basic books iconProse contemporarySetterfieldThirteenth TaleThirteenth Tale by Diane...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница