Tales of psychotherapy basic books


НазваниеTales of psychotherapy basic books
страница9/14
Дата публикации07.06.2013
Размер2.84 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

^ Я ТЕБЯ ОТПУСКАЮ
Наша последняя встреча была ничем не примеча­тельна, кроме двух обстоятельств. Во-первых, Ирен по­звонила, чтобы уточнить время встречи. Хотя время на­ших занятий часто менялось из-за расписания ее опера­ций, она не забыла его ни разу за пять лет. Во-вторых, перед встречей у меня сильно разболелась голова. У ме­ня изредка были головные боли, но я подозревал, что это каким-то образом было связано с опухолью мозга Джека, которая впервые дала о себе знать серьезной го­ловной болью.

— Всю неделю меня интересовало вот что, — начала Ирен. — Ты планируешь написать о каком-нибудь ас­пекте нашей совместной работы?

У меня не было мысли писать об этом, потому что в то время я думал над идеей романа. Я сказал ей об этом, добавив:

— Так или иначе, я никогда не описывал случаи из терапии, до того, как они завершились. Работая над книгой “Палач любви”1, я годами, а то и десятилетиями ожидал, прежде чем находил возможным описать исто­рию лечения того или иного пациента. И хочу тебя заве­рить, что если когда-нибудь решу написать о тебе, то в первую очередь спрошу твоего разрешения на это...

— Нет-нет, Ирв, — перебила она, — меня не беспо­коит, что и как ты пишешь. Меня волнует, что ты не пи­шешь. Я хочу, чтобы мою историю узнали. Есть столько всего, чего терапевты еще не знают, работая с людьми, пережившими утрату. Я хочу, чтобы ты поведал им не то, что я узнала, а то, чему ты научился.

В последующие после завершения работы недели я не только скучал по Ирен, но снова и снова вспоминал о ее словах. И вскоре, потеряв интерес к другим проектам я начал делать наброски, сначала от случая к случаю, а затем со все более возрастающим интересом.

Несколько недель спустя мы встретились с Ирен на заключительной, контрольной сессии. Она переживала из-за прекращения наших отношений. Например, ей ка­залось, что мы все еще встречаемся; она представляла как мы разговариваем, ей казалось, что она видит в толпе мое лицо или слышит мой голос, окликающий ее. Ко времени нашей встречи ее печаль, связанная с окон­чанием терапии, прошла, и она наслаждалась жизнью, в которой отношения с другими и с собой у нее складыва­лись весьма благополучно. Больше всего ее поразило из­менение визуального восприятия: все стало живым, тогда как в течение нескольких лет окружающие ее предметы имели как бы всего два измерения. Кроме того, ее отношения с мужчиной по имени Кевин, кото­рого она встретила в последний месяц терапии, не толь­ко выдержали испытание временем, но и процветали. Когда я упомянул, что изменил решение и заинтересо­вался описанием нашей терапии, она обрадовалась и со­гласилась прочитать первые наброски.

Несколько недель спустя я послал Ирен черновик первых тридцати страниц, предложив встретиться и об­судить их в одном из кафе в Сан-Франциско. Я был не­обычайно напряжен, когда вошел в кафе и огляделся в поисках ее. Увидев ее до того, как она увидела меня, я медленно направился к ней. Мне хотелось полюбоваться ею издалека — ее свитером и брюками пастельного цве­та, ее непринужденной позой, когда она потягивала капуччино, проглядывая газету. Я подошел. Увидев меня, она встала, обняла меня и поцеловала в щеки, как это делают старые добрые друзья, — каковыми мы и были. Я заказал себе капуччино. После того как я сделал пер­вый глоток, Ирен улыбнулась и достала бумажный пла­ток, чтобы промокнуть белую пену, оставшуюся у меня на усах. Мне понравилась ее забота обо мне и эти легкие прикосновения платком.

— Вот теперь, — сказала она, закончив вытирать меня, — намного лучше. Никаких белых усов. Я не хочу, чтобы ты старел раньше времени.

Затем, достав из портфеля мою работу, она сказала:

— Мне это нравится. Как раз то, что, я надеялась, ты и напишешь.

— А я надеялся, что как раз это ты и скажешь. Но сначала, может, стоит поговорить о проекте в целом? — Я сказал ей, что, пересмотрев работу, решил законспи­рировать Ирен, чтобы никто не смог ее узнать. — Как ты смотришь на то, чтобы быть изображенной в образе мужчины, занимающегося искусством?

Она покачала головой:

— Я хочу быть сама собой. Мне нечего скрывать, не­чего стесняться. Мы оба знаем, что я не умственно от­сталая: я страдала.

У меня был еще один повод для беспокойства, свя­занный с идеей книги, и я решил облегчить душу.

— Ирен, позволь я расскажу тебе одну историю. Я рассказал ей о Мэри, моей близкой подруге, очень хорошем и сострадательном психотерапевте, и о ее па­циенте, Говарде, с которым она работала в течение деся­ти лет. С Говардом чудовищно обращались в детстве, и она предприняла колоссальные усилия, чтобы воскре­сить его. В первый год психотерапии его несколько раз госпитализировали после попыток самоубийства, а так­же с тяжелейшей анорексией. Она была всегда рядом, изумительно работала и так или иначе провела его через все, включая окончание школы, колледжа и школы жур­налистов.

— Ее преданность поражала, — рассказывал я. — Порой она встречалась с ним семь раз в неделю — и даже снизила для него оплату за сеансы. Я часто предо­стерегал ее, говорил, что она слишком много отдает ему и ей необходимо больше жить собственной жизнью. Офис располагался у нее в доме, и ее муж был категори­чески против вторжения Говарда в их жизнь и возражал против того, чтобы Мэри встречалась со своим пациен­том по выходным и вообще тратила на него столько вре­мени и сил. Случай Говарда был очень показателен, и каждый год Мэри проводила с ним сеанс психоанализа перед группой студентов-медиков в качестве части базо­вого курса психиатрии. На протяжении долгого време­ни, наверное, лет пяти, она трудилась над учебником по психотерапии, в котором описание терапии с Говардом играло важную роль. В каждой главе обсуждался опреде­ленный аспект (конечно же, сильно замаскированный) ее работы с ним. Говард был благодарен ей за все ее труды и дал свое согласие на участие в занятиях со сту­дентами и использование его истории в книге.

Наконец книга была завершена, и осталось лишь опубликовать ее, когда Говард (теперь известный журна­лист, женатый и имеющий двоих детей) внезапно пере­думал и отказался от своего разрешения. В коротком письме он объяснил, что хотел бы оставить эту часть своей жизни в прошлом. Мэри попросила аргументиро­вать его решение, но он отказался вдаваться в детали и в конечном итоге порвал с ней все отношения. Мэри была вне себя: все эти годы она посвятила книге — и в резуль­тате должна была похоронить ее. Долгие годы она оста­валась озлобленной и угнетенной.

— Ирв, Ирв, я поняла, куда ты клонишь, — сказала Ирен, касаясь моей руки, чтобы остановить меня. — Я понимаю, что ты не хочешь повторить путь Мэри. Я тебя уверяю: я не просто даю свое согласие на описа­ние своей истории; я прошу тебя написать ее. Я разоча­руюсь, если ты не сделаешь этого.

— Это звучит серьезно.

— Именно это я и хочу сказать. Я уже говорила о многих терапевтах, которые не знают, как работать с людьми, перенесшими тяжелую утрату. Ты научился из нашей совместной работы, научился многому, и я не хочу, чтобы на тебе все закончилось.

Заметив мои поднятые от удивления брови, Ирен до­бавила:

— Да, да, я наконец-то поняла. Ты не всегда будешь рядом.

— Хорошо, — сказал я, вынимая блокнот, -- я согла­сен, что узнал очень много из нашей работы, и я изло­жил свое видение на этих страницах. Но мне хотелось бы, чтобы был услышан и твой голос, Ирен. Могла бы ты сформулировать основные моменты, которые нельзя упустить?

Ирен возразила:

— Ты знаешь их так же хорошо, как и я.

— Мне необходимо знать твое мнение. Я уже говорил тебе раньше, что моей первой идеей было — писать вместе, но раз ты не хочешь этим заниматься, помоги мне сейчас. Скажи мне, с твоей точки зрения, что было настоящим сосредоточием, ядром нашей работы?

— Твое присутствие1, — вдруг сказала она. — Ты всегда был здесь. Сидел, подавшись вперед, добиваясь близости. Точно так же, как я, когда вытирала следы капуччино с твоих усов минуту назад...

— Близости с тобой?

— Верно! Но в хорошем смысле. И не в каком-то во­ображаемом, метафизическом аспекте. Мне нужно было только одно: чтобы ты был рядом и был готов противо­поставить себя той смертоносной атмосфере, которую я создала вокруг себя. Это было твоей задачей.

Терапевты обычно не понимают этого, — продолжи­ла она. — Ни один из них, смог только ты. Мои друзья не могли остаться со мной. Они были слишком заняты чтобы скорбеть о Джеке, или держались подальше от этого болота, или старались похоронить свой страх смерти, или требовали — именно требовали, — чтобы я чувствовала себя счастливой спустя год после его смерти.

Это то, что у тебя получалось лучше всего, — продол­жала Ирен. Она говорила быстро, плавно, прерываясь лишь, чтобы сделать глоток кофе. — Ты нашел силы, чтобы остаться. Ты был связан со мною. Ты не просто находился рядом. Ты продолжал подталкивать меня, вы­нуждая говорить обо всех этих, порой ужасных, вещах. И если я не делала этого, ты старался догадаться — очень тактично, надо отдать тебе должное, — что я чув­ствовала.

Твои действия были очень важны — одни слова не помогли бы. И, конечно, одним из лучших твоих по­ступков было то, что ты позволил обращаться к тебе в любое время, помимо запланированных встреч, всякий раз, когда я почувствую, что ужасно зла на тебя.

Она остановилась, и я посмотрел в свой блокнот.

— Еще какие-нибудь полезные замечания?

— Помнишь похороны Джека? Даже находясь очень далеко в длительной поездке, ты позвонил мне, чтобы узнать, как я справляюсь. Ты протягивал мне руку, когда я нуждалась в ней. Для меня это было важно, особенно когда умирал Джек. Иногда мне казалось, что, если бы не твоя рука помощи, меня бы поглотило небытие. Странно, что я долгое время представляла тебя волшеб­ником, который знает наперед все, что должно произой­ти. Этот твой образ начал тускнеть лишь несколько ме­сяцев назад. Но, кроме этого, у меня все время было противоположное чувство — чувство, что у тебя нет ни сценария, ни правил, ни какого бы то ни было плана. Казалось, ты импровизировал на месте.

— Какие чувства вызывали у тебя эти импровиза­ции? — спросил я, быстро записывая за ней.

— Иногда было очень страшно. Мне хотелось, чтобы ты был Волшебником страны Оз. Я потерялась, и мне хотелось, чтобы ты мог указать мне дорогу в Канзас. Иногда я подозрительно относилась к твоей неуверен­ности. Меня всегда интересовало, была ли твоя импро­визация настоящей или это был обман, иллюзия импро­визации, хитрость волшебника.

Еще одно: ты знал, как сильно я настаивала на том, что я должна знать и понимать, каково мое положение. В связи с этим, я думаю, что твоя импровизация была планом — этаким хитрым планом — как умиротворить меня.

И еще одна мысль... Ты хочешь, чтобы я продолжала в том же духе, Ирв?

— Да-да. Продолжай.

— Когда ты рассказывал мне о других вдовах или своих исследовательских находках, я знаю, ты пытался подбодрить меня, и иногда благодаря этому я понимала, что нахожусь в центре событий, что могу пройти через это, так же, как это сделали другие женщины. Но в ос­новном подобные комментарии унижали меня. Ты как будто пытался сделать меня заурядной, такой же, как все. Но я никогда не чувствовала себя заурядной во время импровизаций. Тогда я была необычной, уникаль­ной. Мы были людьми, которые вместе ищут свой путь.

— Что еще было полезным?

— Самые простые вещи. Ты, наверное, даже не по­мнишь, но в конце одного из наших первых сеансов, когда я выходила из кабинета, ты положил руку мне на плечо и сказал: “Я хочу увидеть это твоими глазами”. Я никогда этого не забуду — это была мощная под­держка.

— Я помню это, Ирен.

— Особенно помогало, когда ты временами прекра­щал попытки анализировать или интерпретировать и го­ворил что-нибудь простое и откровенное, например: “Ирен, ты живешь в кошмаре — в одном из наиболее жутких, какие я только могу себе представить”. Но лучше всего было, когда ты добавлял — правда, не так часто, — что ты восхищаешься мною и уважаешь меня за мое отважное упорство.

Обдумывая, что бы сказать сейчас о ее мужестве, я поднял глаза и увидел, как она смотрит на часы, и услы­шал ее слова:

— О господи, мне пора бежать!

Итак, встречу заканчивала она. Как низко я пал! На мгновение у меня возникло озорное желание закатиться в поддельной истерике и заставить ее остаться со мной, но решил, что не стоит ребячиться.

— Я знаю, что ты думаешь, Ирв.

—Что?

— Ты, наверное, нашел это забавным, что я, а не ты, заканчиваю сессию.

— Ты права, Ирен. Как обычно.

— Ты посидишь здесь еще пару минут? Я встречаюсь с Кевином на улице, мы договаривались позавтракать вместе, и могу позвать его сюда, чтобы он встретился с тобой. Мне этого очень хотелось бы.

Ожидая возвращения Ирен с Кевином, я пытался со­поставить ее мнение о терапии с моим собственным. Она считала, что в основном я помог тем, что был рядом, “присутствовал”, был верен ей, не отмахивался от нее, что бы она ни говорила и что бы ни делала. Я помог ей, протянув руку, я импровизировал, поддер­живал ее в этих суровых испытаниях и обещал смотреть на все ее глазами.

Меня задело такое упрощение. Несомненно, мой подход к терапии был более сложным и комплексным! Но чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что Ирен была абсолютно права.

Скорее всего, она была права в отношении “присут­ствия” — ключевой идеи моей психотерапии. С самого начала я решил, что мое присутствие — это самое эффек­тивное, что я мог предложить Ирен. И это означало не просто быть хорошим слушателем, поощрять катарсис или утешать ее. Это означало, что я должен был стать как можно ближе к ней, должен был сосредоточиться на “пространстве между нами” (фраза, которую я использо­вал фактически каждый час наших встреч с Ирен), на подходе “здесь и сейчас”, на отношении между ней и мною здесь (в этом офисе) и сейчас (в данный момент).

Фокусирование на “здесь и сейчас” — это один из ос­новных методов работы с пациентами, испытывающими проблемы во взаимоотношениях, но в случае с Ирен причина применения этого принципа была совершенно иной. Согласитесь: разве это не абсурд и не грубость требовать от женщины, находящейся в чрезвычайной ситуации (умирающий от опухоли мозга муж, скорбь по умершим матери, отцу, брату и крестнику), чтобы она направила свое внимание на мельчайшие оттенки взаи­моотношений с терапевтом, которого она едва знает?

Тем не менее именно это я и делал. С самой первой нашей встречи, беспрерывно. На каждой сессии я не­пременно спрашивал о тех или иных аспектах наших взаимоотношений.

“Насколько сильно твое чувство одиночества сейчас, когда ты находишься со мной в этой комнате?”

“Как бы ты могла описать свои ощущения сегодня — насколько ты далека от меня или близка ко мне?” “Что ты чувствуешь сегодня?”

“Каковы твои ощущения сегодня — далека ли ты от меня или близка и насколько?”

Если она, как это часто бывало, говорила: “Я будто бы за тысячи миль отсюда”, — я, конечно, концентриро­вался непосредственно на этом чувстве. “В какой имен­но момент возникло это чувство?” Или: “Может быть, я сделал или сказал что-то, что увеличило это расстоя­ние?” И чаще всего: “Что мы можем сделать, чтобы со­кратить его?”

Я старался с вниманием относиться к ее ответам. Если она отвечала: “Если ты хочешь способствовать на­шему сближению, назови мне книгу, которую я могла бы прочитать”, я всегда называл ее. Если она говорила, что ее отчаяние невозможно описать словами и самое лучшее, что я могу для нее сделать — просто взять ее за руку, то я придвигал свой стул ближе к ней и брал ее за руку, иногда на минуту или две, порой на десять или даже больше. Иногда мне было не по себе от прикосно­вений, однако не из-за нормативного предписания, за­прещавшего даже дотрагиваться до пациента. Скорее я испытывал неудобство из-за того, что такое прикоснове­ние было неизменно эффективным: это заставляло меня чувствовать себя всемогущим волшебником, обладаю­щим необычайной силой, действие которой оставалось мне непонятным. В конце концов спустя несколько ме­сяцев после похорон мужа Ирен перестала обращаться ко мне с просьбой подержать ее за руку.

На протяжении всей нашей терапии я упорно про­должал придерживаться принципа присутствия. Я отказался быть отвергнутым. На ее: “С меня достаточно, я не хочу больше говорить сегодня; я вообще не понимаю, что сегодня здесь делаю” — я реагировал обычно замеча­нием вроде: “Но ты здесь сегодня. Какая-то часть тебя хочет быть здесь, и сегодня я хочу поговорить с этой частью”.

Когда это было возможно, я переводил события в их эквивалент “здесь и сейчас”. Взять, например, начало или окончание встречи. Очень часто Ирен входила в мой офис и быстро проходила к своему стулу, не глядя на меня. Я редко когда оставлял это без внимания. Я мог сказать: “Ну, похоже, у нас сегодня опять одна из этих сессий”, и обращал ее внимание на нежелание смотреть на меня. Иногда она отвечала: “Когда я смотрю на тебя, ты становишься настоящим, а это означает, что ты скоро должен умереть”. Или: “Если я буду смотреть на тебя, я стану беспомощной, и это даст тебе слишком много власти надо мной”. Или: “Если я буду смотреть на тебя, то, скорее всего, захочу поцеловать тебя”, или: “Я увижу твой взгляд, требующий скорой поправки”.

Завершение каждого занятия было проблематичным: она ненавидела мою пунктуальность и отказывалась ухо­дить. Каждое окончание было похоже на смерть. Во время особо тяжелых периодов она была не способна удерживать в памяти образы и боялась, что однажды, оказавшись вне поля ее зрения, я перестану для нее су­ществовать. Окончание сессии, по ее мнению, символи­зировало то, как мало она значит для меня, как мало я забочусь о ней, что я способен быстро отделаться от нее. Такие же проблемы возникали в связи с моими отпуска­ми или командировками, и я старался звонить ей, чтобы поддерживать контакт.

Все становилось зерном для мельницы здесь и сей­час: ее желание слышать от меня комплименты и знать, что я думаю о ней больше, чем о других пациентах, по­лучать подтверждения того, что мы не просто терапевт и пациент, что я восхищаюсь ею как женщиной.

Обычно сосредоточенность на подходе здесь и сейчас имеет свои преимущества. Она вызывает чувство непо­средственности терапевтической встречи. Она предо­ставляет более точные данные, чем опора на несовер­шенное и постоянно меняющееся видение пациентом своего прошлого. Поскольку способ общения здесь и сейчас является социальным микрокосмом способа от­ношения с другими, то прошлое и настоящее, любые проблемы во взаимоотношениях проявляются во всех красках сразу же, как только начинают разворачиваться взаимоотношения с терапевтом. Кроме того, терапия становится более насыщенной, волнующей — ни одна индивидуальная или групповая сессия, выстроенная по принципу “здесь и сейчас”, никогда не будет скучной. “Здесь и сейчас” обеспечивает некую лабораторию, на­дежное место, где пациент может опробовать новые спо­собы поведения, перед тем как перенести их в окружаю­щий мир.

Важнее этих достижений то, что подход “здесь и сей­час” ускорил развитие близости между нами. Внешнее поведение Ирен — холодность, отчужденность, созна­ние своего превосходства — удерживало других от обще­ния с ней. То же самое происходило и когда я устроил ее на шесть месяцев в терапевтическую группу в то время, когда умирал ее муж. Хотя Ирен сразу же заслужила ува­жение членов группы и в значительной мере помогала другим, она мало что получала в ответ. Ее вид независимого человека ясно говорил другим членам группы, что ей ничего от них не нужно.

Только муж мог пробиться к ней сквозь ее трудный характер; только ему удавалось достучаться до нее и только он мог рассчитывать на глубокие и тесные отно­шения. И только с ним она могла поплакать и позволить проявиться той маленькой девочке, которая жила в ней. Со смертью Джека она потеряла критерий близости. Это было очень самонадеянно, но я собирался стать ее кри­терием близости.

Собирался ли я занять место ее мужа? Это глупый, нелепый вопрос. Нет, я никогда не думал об этом. Я лишь стремился восстановить, один или два часа в не­делю, островок близости. Постепенно, не сразу, она на­чала осознавать свою беспомощность и искать у меня поддержки.

Когда умер ее отец, вскоре после ее мужа, она была чрезвычайно подавленной, думая о поездке на похоро­ны. Для нее была непереносима мысль о том, что при­дется находиться с матерью, пораженной болезнью Альцгеймера, и увидеть свежую могилу отца совсем рядом с надгробной плитой на могиле брата. Я советовал ей не ездить. Наоборот, я назначил ей встречу как раз во вре­мя похорон и попросил принести фотографии ее отца. Мы провели целый час в воспоминаниях о нем. Это был ценный, глубокий и плодотворный опыт, и позднее Ирен благодарила меня за это.

Где была граница между близостью и соблазном? Могла ли она стать слишком зависимой от меня? Смог­ла бы она когда-нибудь найти силы покинуть меня? Мог ли сильный перенос испытываемых к мужу чувств ос­таться неразрешимым? Эта мысль давила на меня. Но я отложил решение этой проблемы на потом.

В работе с Ирен было легко придерживаться курса “здесь и сейчас”. Она была чрезвычайно трудолюбива и преданна. Работая с ней, я никогда, ни разу не слышал от нее слов, которые выражали бы сопротивление или претензии и требования, такие, как: “Это не имеет зна­чения... Это к делу не относится... Моя жизнь не сводит­ся к твоей персоне — я вижу тебя лишь дважды в неде­лю; мой муж умер всего лишь две недели назад — поче­му ты заставляешь меня говорить о моих чувствах к тебе? Это безумие... Все эти вопросы о том, как я вос­принимаю тебя, о том, как я вхожу в этот кабинет, — слишком банальны, чтобы говорить о них. В моей жизни происходит так много по-настоящему важных со­бытий”. Напротив, Ирен хваталась за все мои попытки предпринять что-либо, и на всем протяжении терапии излучала благодарность за мое участие к ней.

Замечания Ирен об “импровизированной” терапии заинтересовали меня. Позднее я выразил это фразой: “Хороший психотерапевт должен создавать терапию для каждого пациента”. Это крайняя позиция, более ради­кальная, чем даже давнее предложение Юнга создавать новый терапевтический язык для каждого пациента. Ра­дикальные решения для радикальных времен.

Современный механизм администрирования в здра­воохранении смертелен для психотерапии. Рассмотрим его заповеди: 1) терапия должна быть неправдоподобно короткой, в основном сосредоточенной на внешних симп­томах, а не на внутренних конфликтах, породивших эти симптомы, 2) терапия должна быть неоправданно деше­вой (что ударит и по специалистам, которые посвятили многие годы глубинной подготовке, и по пациентам, ко­торым придется обращаться к слабо подготовленным те­рапевтам), 3) терапевты должны подражать медицин­ским моделям и проходить сквозь шарады формулирова­ния точных медико-подобных целей и процедуры их еженедельного оценивания, 4) терапевты должны рабо­тать только с эмпирически подтвержденными техниками (ЭПТ), таким образом, отдавая предпочтение кратким, скорее всего педантичным, когнитивно-бихевиоральным моделям, которые демонстрируют угасание симпто­мов.

Но из всех этих ошибочных и даже трагических ультиматийных установок по отношению к психотерапии, ни одна не является более зловещей, чем ориентация на протокольную терапию. Так, некоторые оздоровитель­ные программы и НМО1 требуют от терапевта придер­живаться в курсе психотерапии предписанного плана, иногда даже списка тех тем, которые необходимо под­нять на следующих сессиях. Жадное до прибыли меди­цинское руководство и их дезинформированные про­фессиональные советники считают, что терапия функционирует успешно благодаря получению и распределе­нию информации, а не является результатом взаимоот­ношений терапевта и пациента. А это печальная ошибка.

Из восьмидесяти мужчин и женщин, переживших утрату, случаи которых я изучил в процессе моего исследо­вания перед работой с Ирен, ни один не был похож на нее. Никто не переживал подобного созвездия идущих одна за другой (и практически равнозначных) потерь: муж, отец, мать, друг, крестник. Никто в такой мере не был травмирован ранней потерей горячо любимого брата. Ни у кого не было таких взаимозависимых отно­шений с мужем, как у нее. Никому из них не приходи­лось наблюдать угасание супруга, постепенно пожирае­мого раком. Никто не был врачом, так ясно понимав­шим природу патологии мужа и ее последствия.

Нет, Ирен была уникальна и требовала уникальной терапии, такой, какую мы должны были построить вмес­те. Но это не значит, что мы сперва создали терапию, а затем работали согласно ей, — все наоборот: проект со­здания новой, уникальной терапии и был самой терапией.

Я посмотрел на часы. Где же Ирен? Я подошел к две­рям кафе, выглянул наружу и увидел ее. Она шла рука об руку с мужчиной, вероятно, это и был Кевин. Ирен дер­жит за руку мужчину! Возможно ли такое? Я вспомнил бесконечные часы, потраченные на то, чтобы убедить ее, что она не проклята и не обречена на одиночество, что в конечном счете в ее жизни появится другой мужчина. Господи, какая же она была упрямая! Ведь была тысяча возможностей: когда она только стала вдовой, вокруг нее было множество привлекательных и подходящих по­клонников.

Она быстро отказывала любому мужчине по одной или нескольким причинам из своего, по-видимому, бес­конечного, списка. “Я не посмею любить снова, я не смогу пережить еще одну смерть” (эта установка, верхняя из списка, заставляла ее отказывать любому мужчи­не хоть немного старше ее или находящемуся не в луч­шем физическом состоянии). “Я не хочу, чтобы из-за моей любви кто-то оказался обреченным”. “Я не хочу предавать Джека”. Каждого мужчину она сравнивала с Джеком, который был безупречен и брак с которым был предопределен (он был знаком с ее семьей, был близким другом ее брата и олицетворял собой последнее связую­щее звено с ее умершим братом, ее отцом и умирающей матерью). Поэтому Ирен была убеждена, что не сущест­вовало ни одного мужчины, который смог бы понять ее, никого, кто не занес бы грязь на кухню, подобно ферме­ру Фросту. Наверное, единственным исключением были члены общества переживших утрату, люди, которые точно понимали свое окончательное предназначение и ценность жизни.

Требовательность и еще раз требовательность. От­личное здоровье. Сильный. Стройный. Младше ее. Не­давно потерял любимого человека. Хороший художест­венный и литературный вкус, философский взгляд на вещи. Моя нетерпимость по отношению к Ирен и неве­роятным запросам, которые она установила, росла. Я вспоминал других вдов из числа своих пациентов, ко­торые были бы рады малейшему вниманию со стороны любого мужчины, которым Ирен коротко отказывала. Я старался держать свои чувства при себе, но от Ирен нельзя было ничего скрыть, даже невысказанные мысли и растущее нетерпение от желания, чтобы она с кем-ни­будь познакомилась.

Возможно, она также чувствовала мою обеспокоен­ность тем, что она никогда не позволит мне уйти. Я был убежден, что ее привязанность ко мне была основной причиной отказа встречаться с другими мужчинами. Господи, неужели эта ноша навсегда? Скорее всего мне приходилось расплачиваться за то, что я преуспел в том, чтобы стать значимым для нее.

Затем в ее жизнь вошел Кевин. С самого начала она знала, что это и есть мужчина, которого она так долго искала. Я поражался ее уверенности. Я все думал о ее немыслимых, нелепых эталонах. Ну а он подходил под каждый. Молодой, здоровый, восприимчивый — он даже был членом общества людей, переживших утрату. Его жена умерла год назад, и они с Ирен полностью по­нимали и сочувствовали горю другого. Все произошло внезапно, и я был рад за Ирен — и рад своей свободе. Перед тем как она встретила Кевина, она полностью восстановила свое положение во внешнем мире, но ос­талась глубокая необъяснимая внутренняя тоска. Теперь и она быстро иссякала. Последовало ли улучшение после того, как она встретила Кевина? Или способность раскрыться мужчине стала результатом улучшения? Что было первым? Этого я никогда не узнаю.

А теперь она вела Кевина на встречу со мной.

Вот они вошли в кафе. Они направляются ко мне. Неужели я нервничаю? Посмотрите на этого мужчину: он великолепен — высокий, сильный, похоже, он каж­дый день занимается триатлоном перед завтраком, и этот нос... невероятно... и где они берут такие носы? До­статочно, Кевин, отпусти ее руку. Да хватит же! Неужели нет хоть чего-то, что может не понравиться в этом парне? Ого, я собираюсь пожать ему руку. Почему мои руки такие влажные? Заметит ли он? Ну и что, что заме­тит?

— Ирв, — услышал я голос Ирен, — познакомься, это Кевин. Кевин, Ирв.

Я улыбнулся, протянул руку и сквозь зубы поздоро­вался. Проклятие, думал я, лучше бы ты позаботился о ней как следует. И, черт тебя побери, лучше бы тебе не умирать.


1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Tales of psychotherapy basic books iconIi. Программирование на Visual Basic – первый уровень 24
Перенос вашего проекта на другие компьютеры 22 Часть II. Программирование на Visual Basic первый уровень 24
Tales of psychotherapy basic books iconСесил Паттерсон, Эдвард Уоткинс Теории психотерапии
Сecil Н. Patterson and С. Edward Watkins, Jr. "Theories of Psychotherapy", 5th ed., 1997
Tales of psychotherapy basic books iconПадежные окончания имен существительных
Дай таких доз числом 6 в таблетках- dentur tales doses  №6                                               in tabulett-is
Tales of psychotherapy basic books iconДисциплина “Компьютерные информационные технологии”
Среда программирования Visual Basic. Создание интерфейса пользователя. Основные окна
Tales of psychotherapy basic books iconЛабораторная работа №1 4 «Система проектирования Visual Basic 0»
«Экономика и организация производства», 1-37 01 08 «Оценочная деятельность на автомобильном транспорте» и 1-27 02 01 «Транспортная...
Tales of psychotherapy basic books iconOther Books by C. S. Lewis

Tales of psychotherapy basic books icon To my daughter Katherine, who is finally old enough to read one of my books!

Tales of psychotherapy basic books iconМетод процессуальной провокации в психотерапии
«weak points» of client et cetera. In spite of obvious antiprovocative orientation of the person-centred approach (pca) one of students...
Tales of psychotherapy basic books iconЖенский мозг — мужской мозг
Парижской гештальтной школы, президента Международной федерации организаций по гештальтной подготовке (forge), Генерального секретаря...
Tales of psychotherapy basic books iconProse contemporarySetterfieldThirteenth TaleThirteenth Tale by Diane...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница