«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна»


Название«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна»
страница8/11
Дата публикации16.03.2013
Размер1.9 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Глава восьмая
Наверное, самым часто употребляемым словосочетанием у Анны было «мистер Бог» — и на письме, и в речи. Дальше ноздря в ноздрю шли слова, которые она называла «ух»-сло­вами. Это были слова, которые начинались на «ух», а к ним в классификации Анны относились все воп­росительные (Вопросительные слова «кто» («who»), «что» («what»).«какой» («which»), «где» («where»). «почему» («why») в английском языке начинаются с букв «wh».). Было среди них и слово-бунтов­щик — «как» (По-английски «how»). Оно тоже несомненно относилось к вопросительным, и потому Анна считала, что и его нужно писать через «ух», а тогда оно превращалось в «кто» (Анна предлагает писать это слово как «whow», что приближается к «who»). Но «кто» у нас уже было, и Анна решила, что кто-то, должно быть, оторвал первую «w» в этом слове и приставил ее к концу. В общем и целом «как» вело себя довольно прилично; у него были необходи­мые каждому уважающему себя вопросительному слову буквы «w» и «h».

Вопросительные слова были очень странными. Самым странным было, пожалуй, то, что стоило по­ставить букву «t» вместо буквы «w», и вместо воп­роса вы получали ответ... ну, во многих случаях. Огвечательные слова что-то показывали или на что-то указывали. Указывать можно было не пальцем, а языком. Любое слово, начинавшееся с «th», было таким языково-указательным словом. На вопрос «What is a tram?» можно было ответить «That is а tram?» («Что такое трамвай?» — «Вот что такое трамвай»); на вопрос «Where is а bоок?» — « There is а bоок?» (Где книга?» — «Вот где книга») «When» и «then» тоже были такими пар­ными словами. Были, правда, определенные пробле­мы с парами вроде «which» и «thich», «why» и «thy», «who» и «tho» (При подставлении буквы «t» вместо «w» получаются бессмысленные слова, за исключением «thy» — архаичный ва­риант притяжательного местоимения «твои», но отвечательным – это слово в любом случае не является), но и их явно можно было разре­шить, дайте только время. Анне очень нравилось, что слова на «wh» были вопросительными, а слова на «th» — такие как «that», «the», «those», «there» («То» — определенный артикль, «те», «там» соответственно) – явно и несомненно отвечательными.

Говоря о языке в целом, Анна была убеждена, что его, по большому счету, можно разделить на две части: вопросительную и отвечательную. Из них более важной была вопросительная. Отвечательная тоже имела некоторое значение, но оно не шло ни в какое сравнение с первой. Вопросы порождали не­кий внутренний зуд, побуждавший двигаться, идти вперед. Настоящие вопросы обладали этим свой­ством. Играть с ними было опасно, но ужасно ин­тересно. Никогда не знаешь, куда это тебя заведет.

В этом-то и заключались трудности с такими уч­реждениями, как школа и церковь: их, казалось, куда больше заботили ответы, чем вопросы. Проблема школы и церкви была еще более животрепе­щущей из-за того, какие ответы там давали. Ко­нечно, даже от таких ответов можно было построить некие вопросы, только вот этим вопросам зачастую было просто некуда приземлиться — они просто падали в пустоту, и падению не было конца. Нет, главный признак настоящего вопроса — что ему есть, куда приземлиться. Как сказала Анна: «Мож­но, конечно, задать вопрос: «Тебе нравится бе­гать?» Он выглядит как вопрос, он звучит как воп­рос, но он никуда не приземляется. Если вы считаете, что это настоящий вопрос и он может куда-то приземлиться, можете и дальше задавать такие вопросы — хоть всю жизнь. Все равно это ни к чему не приведет.

Анна была совершенно уверена, что небеса су­ществуют, что ангелы, и херувимы, и все такое про­чее вполне реальны, и даже в той или иной степени знала, на что они похожи, или, если уж на то пошло, на что они не похожи. Прежде всего они не были похожи на ангелов с картинок, где у них были такие красивые, пушистые белые крылья. Собственно, воз­ражала она вовсе не против крыльев как таковых, а против того, что ангелы выглядели, как люди. Сама возможность того, что ангел может (не говоря уже о том, что хочет) играть на трубе, приводила ее в ужас. Мысль о том, что в Судный день у Анны будет все то же количество ног, глаз и ушей и вообще она со­хранит ту же конструкцию, что и сейчас, была для нее слишком абсурдна, чтобы принимать ее всерьез. И почему только взрослым так нравится рассуждать о том, где находятся небеса? Ежу понятно, что ни здесь, ни там, что они вообще нематериальны, зачем тогда нести этот бред? И почему, боже ты мой, ангелов и херувимов, и всех прочих небесных созда­ний, да, если уж на то пошло, и самого мистера Бога изображали в виде людей? Нет, вопрос на тему, где У нас небеса, был как раз из категории не-вопросов, которым некуда приземлиться, и потому его и зада­вать-то не стоило.

В представлении Анны небеса вообще не имели никакого отношения к понятию «где». Небеса озна­чали совершенство ощущений. При попытках объяс­нить концепцию небес от языка было мало толку; к тому же язык зависел от ощущений, и отсюда следо­вало, что и человеческое постижение небес тоже от них зависело. Картины, статуи, сказки об ангелах — все это так и кричало о том, что преступные авторы этих чудовищных произведений не имели ни малей­шего понятия, о чем вообще речь. Они изображали ангелов и иже с ними как простых мужчин и женщин с крыльями. Их обременяли те же самые чувства и ощущения, что и нас, которые не пристали создани­ям небес. Самое главное, что, каким бы ни было описание небес, в нем должно было говориться не о са­мом месте, а о его обитателях. Любое место, где чувства совершенны, могло стать небесами. Вот чув­ства мистера Бога определенно были совершенны. Само собой разумеется, способность видеть нас на невообразимом расстоянии, слышать наши молитвы, знать наши мысли не была иррациональной харак­теристикой мистера Бога и его ангелов, но изобра­жать их в сказках и произведениях искусства с нормальными ушами, нормальными глазами и в обычной человеческой форме было до крайности безответ­ственно. Если уж надо как-то изображать небесных духов, то, сделайте милость, пусть будет видно со­вершенство их чувств, а если язык зависит от чувств, то и совершенство их языка тоже.

Весьма болезненным моментом для Анны было то, что мисс Хейнс из воскресной школы и препо­добный Касл почему-то упорно употребляли слова «видеть» и «знать» в отношении мистера Бога, что казалось ей совершенно недопустимым. Во время ой воскресной проповеди преподобному Каслу пришло в голову завести речь о том, чтобы «видеть» мистера Бога, чтобы «встретиться с ним» лицом к лицу. Он и представить себе не мог, что стоял на краю катастрофы. Анна крепко вцепилась мне в руку, зат­рясла головой и с отчаянным выражением посмотре­ла мне в глаза. Она изо всех сил старалась взять себя в руки и погасить внутреннее пламя, которое, буде оно вырвалось наружу, пожрало бы преподобного в одно мгновение.

Когда дело доходило до огня, Старый Ник мог идти отдыхать. По сравнению с тем, что пылало внут­ри у Анны, адский пламень показался бы искрами догорающего костра.

Шепотом, который эхом разнесся по всей церк­ви, она вопросила:

— А какого дьявола он будет делать, если у мис­тера Бога вообще нет никакого лица? Что он станет Делать, если у него и глаз нет, а, Финн?

Преподобный Касл запнулся было, но тут же со­брался с духом и ринулся дальше. Глаза и головы паствы вновь повернулись к нему.

— Что тогда? — проговорила Анна одними гу­бами, строя страшные рожи.

— Откуда я знаю? — прошептал я в ответ. Она потянула меня за руку, чтобы я наклонился к ней поближе. Воткнувшись губами прямо мне в ухо, она прошипела:

— У мистера Бога нет лица.

Я повернулся к ней и поднял брови в немом: «Это как?»

Она снова уткнулась мне в ухо:

— Потому что ему не нужно вертеть головой, чтобы всех видеть, вот почему.

Она откинулась на спинку скамьи, важно кивну­ла в подтверждение своих слов и скрестила руки на груди. По дороге домой я стал допытываться, что она имела в виду под своим «ему не надо вертеть го­ловой».

— Ну, — сказала она, — вот у меня есть «спе­реди» и «сзади», поэтому, чтобы увидеть, что тво­рится у меня за спиной, мне надо повернуться. А мистеру Богу не надо.

— А что же он тогда делает? — спросил я.

— У мистера Бога есть только «спереди» и нет никакого «сзади».

— А-а, — покивал я, — да, понимаю. Мысль о мистере Боге, у которого нет никакого «сзади», меня до крайности развеселила, и я изо всех сил пытался не захихикать. У меня ничего не полу­чилось. Я прыснул.

Анна была, мягко говоря, озадачена.

— Ты чего смеешься? — спросила она.

— Над идеей, что у мистера Бога нет «сзади», — пробулькал я.

На мгновение ее глаза сузились, а потом она ух­мыльнулась. Пламя заплясало у нее в глазах, и она вспыхнула, будто римская свеча.

— У него же и «спереди» нет!

Ее смех мчался впереди нас по дороге, перепры­гивая через препятствия. Твердолобые и самодоволь­ные христиане спотыкались об него и недовольно хмурили брови.

— У мистера Бога нету попы! — пропела Анна на мотив «Вперед, солдаты Христа!».

Нахмуренные брови превратились в исполненные откровенного ужаса взгляды.

— Отвратительно! — воскликнул Воскресный Костюм.

— Маленькая дикарка! — взвизгнула Воскрес­ные Туфли.

— Семя Сатаны! — прошипели Золотые Часы, гордо сверкавшие на жилете, но Анне с мистером Богом и дела не было. Они продолжали хохотать.

По пути домой Анна продолжала упражняться в новой, только что придуманной игре. Точно так же, как духовно она целиком и полностью полагалась на мистера Бога, физически она полагалась на меня. «У мистера Бога нету попы» не было шуткой. Анна вовсе не была испорченным или глупым ребенком — то бил фонтан ее духа. Изрекая такие сентенции, она бросалась, как с крыши, в объятия мистера Бога и знала, была совершенно твердо уверена, что он ее поймает, что она ничем не рискует. Другого пути для нее не существовало, так просто было нужно. Это был ее личный путь к спасению.

Наша с ней игра была из той же оперы. Она вста­вала на некотором расстоянии от меня, потом бежа­ла ко мне и с размаху кидалась мне в объятия. Бежа­ла она намеренно быстро, а потом совершенно обмякала, повисала, как тряпка, не предпринимая ни малейших попыток помочь мне поймать ее или как-то подстраховаться и обеспечить собственную безопасность. Безопасность подразумевала, что ты во­обще не станешь такого делать, а вот спасение — абсолютное доверие другому.

Быть в безопасности легко. Достаточно предста­вить мистера Бога как этакого супермена, который с полгода не брился, ангелов в виде тетенек и дяденек с крыльями, херувимов в виде толстых младенцев с крылышками, которые не удержали бы в воздухе и воробья, не говоря уже о пухлом дитяти весом в пару стоунов, если не больше. Нет, спасение для Анны означало сознательное надругательство над безопас­ностью.

Каждый день, каждую минуту Анна полностью принимала свою жизнь, а принимая жизнь, прини­мала и смерть. Смерть довольно часто всплывала у нас в разговорах — но в ней не было ни боли, ни тревоги. Она просто должна прийти — не в один день, так в другой, и было бы неплохо попытаться как-то понять ее до того, как это случится. Во вся­ком случае, это гораздо лучше, чем опомниться на смертном одре и впасть в панику. Для Анны смерть была вратами к новым возможностям. Решение этой проблемы подсказала ей моя мама. Как и Анна, она обладала даром задавать вопросы, которым было куда приземлиться.

Как-то раз она спросила нас:

— Что было величайшим творческим деянием Бога?

Я не во всем согласен с Книгой Бытия, но тем не менее ответил:

— Когда он создал человека.

Однако я оказался неправ и получил право на еще одну попытку. Она тоже не удалась. Я перебрал все шесть дней творения, но ответом мне было лишь по­жатие плеч. Запас моих знаний подошел к концу. Однако еще до того, как это случилось, я заметил, что между Анной и мамой мелькнула искра взаимо­понимания. На лице последней тут же расцвела эта улыбка. Это была такая специальная улыбка, похо­жая на рождественскую елку: она загоралась и на­чинала мигать, и тогда уже от нее невозможно было отвести глаз. Она будто бы на время становилась Центром мироздания. Анна сидела, подперев подбо­родок ладошками, и пристально смотрела на нее. Так они и сидели, глядя друг на друга: Ма — с лучезар­ной улыбкой. Анна — не отрывая от нее глаз. Их разделяло футов шесть, но пространство уже начало подаваться. Анна сверлила его своим синим взгля­дом, мама растапливала улыбкой. Тут оно и случи­лось. Анна медленно положила ладони на стол и вып­рямилась. Мост перекинулся от одной к другой. На ее лице было написано бескрайнее удивление, усту­пившее место заговорщической улыбке.

— Это был седьмой день, — выдохнула она. — Ну да, это был седьмой день.

Некоторое время я переводил взгляд с одной на другую, а потом прочистил горло, чтобы обратить на себя их внимание.

— Я не понимаю, — заявил я. — Бог сотворил все свои чудеса за шесть дней, а потом решил на все забить и слегка передохнуть. Что в этом такого великого?

Анна слезла со стула, подошла и взгромоздилась ко мне на колени. Это мы уже проходили. Таков был ее метод общения с несмышленым младенцем, не видящим дальше собственного носа, то есть со мной.

— Почему мистер Бог решил отдыхать на седь­мой день? — терпеливо начала она.

— Наверное, за эти шесть дней он порядком ухайдокался — работа-то была тяжелая, — предполо­жил я.

— Он отдыхал не потому, что устал.

— Да ну? По мне, так подумать о таком, и то устанешь.

— Конечно, нет. Он вовсе не устал.

— Ну да?

— Нет. Он просто сделал паузу.

— А. Да, правда?

— Да, и это было самое большое чудо. Отдых. Как ты думаешь, как оно все было до того, как мис­тер Бог начал творить в первый день?

— Была ужасная неразбериха, я думаю, — от­ветил я.

— Ага. А у тебя получится отдыхать, когда кру­гом ужасная неразбериха?

— Ну, наверное, нет. И что дальше?

— Ну, когда он стал творить разные вещи, пута­ницы стало немного меньше, так?

— Похоже на то, — кивнул я.

— Когда мистер Бог закончил делать всякие вещи, он покончил с неразберихой. После этого на­ступил покои, и вот почему покой и есть самое боль­шое чудо. Неужели непонятно?

Если поглядеть с этой стороны, то все было по­нятно, и мне это чрезвычайно понравилось. Во всем этом был смысл. Иногда я чувствую себя двоечни­ком с последней парты, и тогда с готовностью рас­крываю рот, как только мне предоставляется шанс что-нибудь вставить.

— А я знаю, что он сделал со всей этой путани­цей, — заявил я, чрезвычайно довольный собой.

— Что? — спросила Анна.

— Он набил ею наши черепные коробки!

Я хотел преподнести это как совершенно сног­сшибательную новость, но не тут-то было. Они обе серьезно покивали в знак согласия, очень довольные, что я так быстро все схватил. Я тут же выполнил команду «кругом» и принял их одобрение так, будто имел на него полное право. Однако это повлекло за собой следующую проблему. Меня отчаянно интересовало, зачем он запихал всю эту дрянь нам в го­лову, но как было спросить об этом, не почувствовав себя снова двоечником?

— Эта путаница — очень забавная штука... — начал я издалека.

— Вовсе нет, — сказала Анна. — Тебе нужно сначала иметь кашу в голове, чтобы потом узнать, что же такое настоящий покой.

— О да. Да. Конечно. Наверное, в этом-то все и дело.

— Быть мертвым — это отдых. — продолжала она. — Когда ты мертвый, можно оглянуться назад и все привести в порядок, прежде чем идти дальше.

Суетиться по поводу смерти точно не стоило. Умирание, конечно, могло доставить некоторые хло­поты, но только если ты не жил понастоящему. К смерти нужно было хорошенько подготовиться, а единственной возможной подготовкой к смерти была настоящая жизнь — именно то, чем всю до­рогу и занималась бабуля Хардинг. Когда она уми­рала, мы с Анной сидели подле кровати и держали ее за руки. Бабуля Хардинг была рада умереть не потому, что жизнь была ей слишком тяжела, но потому, что и жила она тоже с радостью. Она радовалась. что покои близок, но не потому что уста­ла, а потому что хотела привести в порядок, разло­жить по полочкам девяносто три года прекрасной жизни, потому что хотела проиграть их еще разок заново. «Это как вывернуться наизнанку, мои дорогие», — сказала она нам. Бабуля Хардинг умер­ла с улыбкой посреди рассказа о том, как красив Эппинг-форест (Один из районов Лондона) ранним летним утром. Она умер­ла счастливой, потому что счастливой жила. Надо сказать, что после смерти бабуля отправилась в цер­ковь во второй раз в жизни.

Прошло недели три, и мы снова оказались на по­хоронах. То были похороны Капитанши, и на них пришло более двух дюжин человек; стариков было человек шесть, остальные варьировались в размере и росте.

«До старости она не доживет», — говорили о ней, и были правы. Капитанша была та еще штучка и ни­когда не упускала случая посмеяться. Она бы просмеялась гораздо дольше, но от смеха начинала каш­лять и кашляла потом очень много. Когда она умерла. ей как ран должно было исполниться пятнадцать. С льняными волосами и голубыми глазами, с кожей, почти прозрачной, будто папиросная бумага, Капи­танша умудрилась прошутить и прокаламбурить все свои неполные пятнадцать лет. Несколько недель назад мы вдруг разговорились о смерти.

Беседу открыла Банти вопросом:

— А как это — умирать?

— Это просто. Останавливаешься, и все тут. Капитанша перекувырнулась назад через голову и сказала:

— Конечно, это легко. Просто-таки до смерти легко.

— Все так и грохнули.

Траурная служба получилась торжественная, по­жалуй, даже чересчур торжественная для особы вро­де Капитанши. Преподобный Касл разливался на тему невинности, присущей юности, и кому-то из паствы даже пришлось спрятать усмешку. Возведя очи горе, он сообщил собравшимся, что вот, Капи­танша теперь на небесах. Аминь. Пара дюжин ма­леньких мордочек обратились к потолку, ротики ши­роко раскрылись от осознания важности момента. Исключение составила малышка Дора. Она, в отли­чие от прочих, посмотрела вниз и тут же схлопотала тычок локтем под ребра. Чей-то голос сообщил гро­мовым шепотом, как оно обычно бывает в таких слу­чаях: «Туда, вверх надо смотреть, вверх». Дора рез­ко подняла голову, но малость переусердствовала, потеряла равновесие и с грохотом рухнула со скамьи

— Я уронила конфету на пол, — объяснила она свои действия.

Преподобный Касл продолжал монотонно жуж­жать, выписывая нам словесный портрет Капитан­ши. Проблема в том, что говорил он отнюдь не о ней: по крайней мере, никто из нас ее не узнал. Здорово на самом деле, что мертвые не могут ответить. Могу себе представить, что сказала бы на это Капитанша: «Ну-ну, и какого хрена он тут несет? Вот ведь тупой старый козел». Какое счастье, что преподобный не мог этого услышать. Служба постепенно подошла к концу. Мы вышли на кладбище, чтобы сказать покойной наше последнее прости. Дети по очереди ки­дали в могилу всякие ценные вещицы и отходили в сторону. Мы стояли в нескольких ярдах и ждали, пока к нам присоединится Жужа, который все никак не мог отойти от края.

— Вы думаете, у Капитанши теперь выросли крылья? — начал кто-то.

— Наверное, да, — ответили ему.

— Не представляю себе, как это получится.

— Это почему?

— А как тогда рубашку снимать?

— Кончай тупить, у ангелов совсем нет никаких рубашек.

— А что у них тогда?

— Такое, типа дамских платьев.

— Не хочу я носить никакие платья, я ж не дев­чонка.

— Жизнь явно брала свое.

— Мэгги, — завопил вдруг кто-то, — а небе­са где?

— Где-то, — авторитетно заявила Мэгги.

— Они вон там, наверху.

— Лучше бы нет.

— Это ты про что?

— Если они там, бьюсь об заклад, Капитанша нассыт тебе на голову.

— Какой ты все-таки гад!

— Жужа, а ты теперь жениться не будешь, раз Капитанша умерла?

— Глупая корова, — ностальгически сказал Жужа, — зачем она умерла?

— Чтобы годами не выкашливать кишки на­ружу.

— Ну да, что-то типа того.

— Мэтти, а есть разные небеса для протестан­тов, и католиков, и евреев, и всяких прочих?

— Нет, только одно.

— А зачем тогда нужны всякие разные церкви и синагоги?

— Откуда я знаю?

— Это Старый Ник сделал. Старый Ник все может засрать.

— Ты думаешь, Капитанша отправилась к Ста­рому Нику?

— Лучше бы нет. Старый Ник выгонит ее из ада через пару дней.

— Бедный Старый Ник. Вот смеху-то будет.

— Он так не может, ему от него плохо.

— От чего плохо?

— От смеха. Он от смеха на стенку лезет.

— А чего Капитанша теперь делает?

— Псалмы поет, вот чего.

— Чего она вам. жаворонок, петь все время? Это был Мэт. Он задрал голову к небу и начал петь. Через мгновение к нему присоединилась вся детвора:
Сэм, Сэм, грязный старикашка,

В сковородке вымыл ряшку.

Ножкой стула причесался

И в канаве оказался.
— Бьюсь об заклад, Капитанша там всех ангелов хорошему научит.

— Ага, а еще «Старику из Ланкашира».

— Да ну, тупица, ей нельзя, она же грязная.

— Ни фига. Зуб даю, бог оборжется.

— А вот и нет.

— А на что он сделал нам жопы, если про них нельзя сказать?

— Это все грязно, вот.

— Почему у всех бог получается такой несчастный? Если бы я был бог. я бы все время ржал.

— А Иисус что?

— А что Иисус?

— Он на всех картинках выглядит точь-в-точь как пидор.

— Он на самом деле был совсем не такой.

— Его папан был столяр.

— И Иисус тоже.

— Если ты будешь целыми днями пилить такие хреновы кучи деревяшек, то у тебя будут такие хре­новы большие мускулы, да.

— Ага. да у него с этим все было в порядке

— Точно. Он был не дурак устроить такую ба-а-альшую попойку.

— Это тебе кто сказал?

— Это в Библии написано. Он там всю воду в вино превратил.

— Здорово. А мой старик так не могет

— Твой старик вообще ничего не могет.

— А почему нельзя говорить «жопа»?

— Потому что нельзя.

— У Иисуса тоже была жопа.

— Зато он про нее не говорил.

— Ты откуда знаешь?

— Он точно говорил «попа».

— А вот и не говорил. Он говорил на идише

— Ты козел.

— А эта гнида в воскресной школе сказала нам, что дождь — это слезы ангелов. Над чем им, к дья­волу, плакать?

— Это потому, что уроды вроде тебя задают ту­пые вопросы.

— Думаете, бога уже все достало?

— Это еще почему?

— Ну, всякие там молитвы и вопросы...

— Если бы я был бог, я бы заставил всех сме­яться.

— Если бы ты был бог, тебе бы не нужно было никого заставлять

— Ефли бы я был бок, я бы фтукнул их па галаве молнией!

— А у меня идея...

— Бог сотворил чудо!

— Да пошел ты. Давайте сделаем новую церковь!

— У нас че, блинский зафиг, старых мало?

— Не. я хочу сказать, чтобы никаких молитв и никаких псалмов. Мы все будем рассказывать анек­доты про Старого Ника, а его от этого будет корежить.

— Ага, новая смеховая церковь!

— Во будет круто! Смеховая церковь!

И так далее, и тому подобное... Час за часом, день за днем, год за годом. Разговор сверкал и вспы­хивал, будто летние молнии, рассеивая тьму, пере­плавляя философию, теологию, жизненный опыт во что-то такое, с чем можно было жить. Именно до этого была так жадна Анна. Звучит, пожалуй, не очень, но именно из этой руды появлялось золото. Одно было ясно. Капитанша умерла, и. как она сама прокомментировала бы это событие: «А. ладно, та­кова жизнь! - Быть мертвым представляло собой еще один жизненный факт. Потусторонняя жизнь, в свою очередь, тоже была фактом, хотя и нежизненным.

В ночь после похорон Капитанши меня разбудил отчаянный плач, доносившийся с той стороны зана­вески. Я пошел к Анне и стал баюкать ее на руках.

Первое, о чем я подумал, был банальный кошмар, второе — скорбь по Капитанше. Я качал ее на ру­ках, издавая неопределенные ласковые звуки, дол­женствующие убедить ее, что «все будет хорошо». Желая утешить, я крепко прижал ее к себе, но она яростно высвободилась и встала на кровати во весь рост. Такое развитие событий меня несколько обескуражило и даже испугало. Я не знал, что делать Я встал и зажег газ. Что-то у меня внутри было силь­но не так. Анна стояла в кровати, глядя на меня ди­кими, широко распахнутыми глазами, слезы бежали у нее по щекам, а обе ручонки были прижаты ко рту, словно в попытке заглушить крик. Мир будто про­пал для меня, растворившись в полной бесформен­ности; знакомые предметы вдруг кинулись врассып­ную, и их засосало в водоворот бесконечности.

Я хотел что-нибудь сказать, но в голову ничего не приходило. Это был как раз один из тех бессмысленных моментов, когда мысли несутся вскачь, а тело упорно не догоняет. Я хотел что-нибудь сделать, но все мои члены будто заморозило. Больше всего меня напугало то, что Анна меня не видела, для нее меня здесь не было и я ничем не мог ей помочь. Я запла­кал; не знаю, плакал ли я по ней или по себе. Каком бы ни была причина, горе затопило меня с головой. И вдруг там, в тонущей в слезах глубине, я услышал Аннин голос:

— Пожалуйста, пожалуйста, мистер Бог, научи меня задавать настоящие вопросы. Пожалуйста. мистер Бог. помоги мне задавать настоящие во­просы.

На мгновение, которое показалось мне вечностью, я увидел Анну как ослепительный язык гудящего пламени и содрогнулся, осознав, что другого такого, как я, на свете нет. Как мне удалось пережить такое, не знаю до сих пор, потому что сила моя отнюдь не была равна моменту. Каким-то странным и таин­ственным образом я впервые в жизни «увидел».

Внезапно я почувствовал руку у себя на лице, мягкую и нежную. Рука отирала мои слезы, а голос повторял: «Финн, Финн...» Комната постепенно собиралась по кусочкам; вещи снова были на своих местах.

— Почему ты плачешь. Финн? — спрашивала Анна.

Не знаю почему, быть может, просто от страха, НО я начал ругаться — холодно и изобретательно. Каждая мышца моего тела болела и дрожала мелкой дрожью. Анна целовала меня в губы, ее рука обвивала мою шею.

— Не ругайся. Финн, все хорошо, все в порядке. Я пытался хоть как-то осмыслить это прекрасное и ужасающее мгновение, чтобы вернуться вновь к нормаль­ному состоянию; это было похоже на спуск по лестнице, которая все не кончалась и не кончалась. Анна снова заговорила.

— Я так рада, что ты пришел, — прошептала она. — Я люблю тебя. Финн.

Я хотел ответить, что «я тоже», но не смог про­изнести ни слова.

Каким-то странным образом мне одновременно хотелось и вернуться назад, к знакомым предметам, и вновь пережить это удивительное мгновение. Из глубины замешательства, в котором плавал, я осоз­навал, что меня за ручку ведут обратно в кровать и что я неимоверно устал. Некоторое время я лежал, пытаясь разобраться в происходящем, найти точку отсчета, которая дала бы мне возможность начать задавать вопросы. Но слова упорно не желали сцеп­ляться вместе и образовывать осмысленные фразы. В моей руке оказалась чашка с чаем. Мир потихонь­ку начал вращаться снова.

— Выпей, Финн, выпей всю до дна.

Анна сидела у меня на кровати в моем старом си­нем свитере поверх пижамы. Она умудрилась при­готовить нам чай, и он был горячий и сладкий. Я ус­лышал, как спичка чиркнула по коробке, и какое-то бормотание: Анна зажгла сигарету и засунула ее мне в губы. Я с трудом приподнялся на локте.

— Что случилось, Финн? — спросила Анна.

— Бог ведает, — ответил я. — Ты спала?

— Нет, уже давно не сплю.

— Я подумал, что тебе приснился кошмар, — проворчал я.

— Нет, — улыбнулась она. — Это я читала свои молитвы.

— Ты так плакала, и я подумал...

— Это поэтому ты расплакался?

— Не знаю. Наверное, да. Я вдруг как будто стал совсем пустой. Это было даже забавно. В ка­кой-то момент я понял, что смотрю на себя со сторо­ны. Больно.

Она ответила не сразу, а потом сказала очень спокойно и просто:

— Да. я знаю.

У меня больше не было сил сохранять вертикаль­ное положение, и я вдруг оказался головой у Анны на коленях. Это было как-то неправильно — обыч­но все происходило с точностью до наоборот, но сей­час мне это даже нравилось, именно этого я и хотел. Так прошло довольно много времени. К сожалению, у меня к ней была целая куча вопросов.

— Кроха. — начал я — зачем ты просила бога о настоящих вопросах?

— Ну, это так грустно, вот и все.

— Что грустно?

— Люди.

— Ага, понимаю. А что такого грустного в людях?

— Люди должны становиться мудрее, когда стареют. Босси и Патч так делают, а люди почему-то нет.

— Ты так думаешь?

— Ну да. Их коробочки становятся все меньше и меньше.

— Коробочки? Не понимаю.

— Вопросы лежат в коробочках, — объяснила она. — И ответы, которые они получают, должны по размеру подходить коробочкам.

— Это, наверное, трудно. Продолжай, пожа­луйста.

— Это трудно сказать. Это вроде как ответы того же размера, что коробочки. Это как эти... из­мерения.

— А?

— Если ты задаешь вопрос в двух измерениях, то и ответ тоже будет в двух измерениях. Коробоч­ка, понимаешь? Из нее не выбраться.

— Кажется, я понимаю, о чем ты.

— Вопросы доходят до самого до края и там останавливаются. Это как в тюрьме.

— Я думал, мы все вроде как в тюрьме. Она покачала головой.

— Нет. Мистер Бог такого бы не сделал.

— Наверное, нет. А каков тогда ответ?

— Дать мистеру Богу быть. Он же дает нам быть.

— А мы что, не даем?

— Нет. Мы кладем мистера Бога в маленькие коробочки.

— Да ну, не может быть!

— Да, мы все время так делаем. Потому что мы на самом деле его не любим. Мы должны дать мис­теру Богу быть свободным. Вот что такое любовь

Анна все время искала мистера Бога и страстно хотела научиться лучше понимать его. Ее поиск был серьезный, но веселый, ревностный, но с легким сер­дцем, благоговейный, но дерзкий, а еще очень целе­устремленный и во всех направлениях сразу. То, что один плюс два давало три. было для Анны неоспо­римым доказательством бытия божьего. Не то что­бы она хоть на мгновение сомневалась в его суще­ствовании, но это был именно знак того, что он действительно существует. Билет на автобус или цве­ток на газоне тоже были такими знаками. Как она дошла до такого видения мира, я понятия не имею. Одно я знаю точно — оно у нее было еще до того, как мы встретились. Мне просто крупно повезло, что я был рядом с ней, когда она делала свои «разработ­ки». Слушать ее было радостно, будто тебя запуска­ли в свободный полет; смотреть на нее — значило с головой уйти в одно только зрение. Доказательства бытия божьего? Ха, да куда только ни посмотри — не найдешь места, где б их не было... и вот тут-то все начинало выходить из-под контроля.

Доказательства могли выглядеть как угодно. Те, кто воспринимал только одну какую-нибудь разно­видность доказательств, назывались тоже как-ни­будь по-особенному. Перестрой доказательства в новом порядке, и название тебе будет уже другое. Анна полагала, что бесконечное множество индиви­дуальных комбинаций доказательств легко и непри­нужденно приводит к образованию «сквиллионов» соответствующих им названий. Еще больше усугуб­ляло проблему наличие многочисленных церквей, храмов, синагог и мечетей и всех прочих мест покло­нения, причем научные лаборатории тоже занимали почетное место в списке. Никто в здравом уме и положа руку на сердце не мог сказать, что все другие не поклоняются богу и не любят его, даже если и на­зывают каким-то другим именем — например, Ис­тина. Она никогда не смогла бы сказать, что бог Али был слабее и меньше по значению, чем мистер Бог, которого она так хорошо знала, равно как и не поже­лала бы утверждать, что мистер Бог куда круче и важнее, чем, скажем, бог Кэти. Говорить о разных богах не было никакого смысла; такие разговоры могли привести только к съезду крыши. Нет, для Анны могло быть либо все, либо ничего. У нее был только один мистер Бог. И поэтому все разнообраз­ные места поклонения, все разнообразные имена, которыми называли себя поклоняющиеся, все разраз­нообразные ритуалы, которые они совершали, име­ли одно-единственное объяснение — разные ком­бинации доказательств бытия мистера Бога.

Анна решила для себя эту проблему, или, вернее, нашла еще одно решение, к собственному вящему удовольствию, при помощи пианино. Я играю на пианино, сколько себя помню, но не смог бы прочи­тать ни единой ноты. Я могу прослушать мелодию и на слух подобрать ее с большей или меньшей точно­стью, но если попробую сыграть ее с листа, то из любой пьесы сделаю траурный марш. От этих ма­леньких черных точек у меня начинает кружиться голова. Все, что я был в силах изобразить на пиани­но, уходило корнями в популярные песенки довоен­ной поры и не имело ничего общего с созвездиями точечек, которые показывали, куда ставить пальцы на грифе укелеле — или что это там было, гитара? — а также с таинственными иероглифами, красовавши­мися под нотным станом — вроде «Аm7», или «ля-минорный септаккорд». Это была музыка, которую я сам изучал, довольно ограниченная сама по себе, но и у нее было одно большое преимущество. Полу­чив полный набор разных нот, можно было собрать их вот в такой аккорд, а можно и вот в такой, или обозвать еще каким-нибудь из полдюжины умных имен, — дело было не в этом.

Именно этот метод я использовал, когда пытался научить Анну играть на пианино. Вскоре она уже с легкостью справлялась с мажорными аккордами, параллельным минором, малыми септимами, умень­шенными септимами и инверсиями. Она знала их все по названиям, более того, она знала, что название группы нот зависело от того, где вы находитесь и что делаете. Разумеется, нужно было еще разобраться в вопросе, почему группа нот называлась аккордом. На помощь призвали словарь мистера Уикли. Мы узнали что слова «chord» и «accord»- значат примерно одно и то же (Аккорд (англ.). «Chord» — также «струна»). Еще раз пролистав словарь, чтобы выяснить, как же употребляется слово «аккорд», мы обнаружили слово «согласие» (На английском — «consent». Также синоним -accordance) и на том решили остановиться.

В тот же день, но несколько часов спустя, я вдруг обнаружил, что Анна смотрит на меня, широко рас­крыв по обыкновению глаза и рот. Она прекратила играть с другими детьми в прыгалки и медленно дви­нулась ко мне, не сводя с меня глаз.

— Финн, — от удивления она едва не пищала, — Финн, мы все играем один и тот же аккорд.

— Ничего удивительного. — резюмировал я. — А о чем мы говорим?

— Финн, это все разные названия для церквей.

— А при чем тут аккорды? — осторожно спро­сил я.

— Мы все играем мистеру Богу один и тот же аккорд, только называется он по-разному.

Вот это-то и было самым волнующим в разгово­рах с Анной. Она умела взять какой-нибудь факт и драконить его до тех пор, пока не откроется внутренняя модель, а потом оглянуться вокруг и найти ту же самую модель в совершенно другом объекте. Анна питала огромное уважение к фактам, но важность факта состояла не в его уникальности, но в способ­ности быть строительным материалом для разных концепцией. Если бы ей попался хоть один стоящий аргумент в пользу атеизма, она бы раздраконила его до скелета, тобишь до устойчивой модели, рассмотрела бы со всех сторон, а потом представила вам в качестве необходимого ингредиента доказательства бытия божьего. Аккорд атеизма вполне мог быть диссонансным. но и диссонансы в Анниной системе были «волнующими» и «захватывающими».

— Финн, названия этих аккордов... — нача­ла она.

— А что названия? — поинтересовался я.

— Тоника не может быть мистером Богом, по­тому что тогда мы бы не могли ее по-разному назы­вать. Тогда все тоники назывались бы по-одинако­вому, — сказала она.

— Ты, наверное, права. А что тогда тоника?

— Это я, или ты, или Али. Финн, это же кто угодно. Вот откуда берутся всякие разные названия. Вот откуда разные церкви. Вот про что это все!

— Похоже на правду, да? Мы все играем один и тот же аккорд, только, кажется, не замечаем этого. Вы свой называете до-мажором, а я — ля-минором, хотя это одни те же ноты. Я считаю себя христианином, а вы — кем? Наверное. мистер Бог должен быть на­стоящим докой в музыке, раз знает все названия наших аккордов. И, наверное, ему, по большому счету все равно, как вы называете свой аккорд, пока он звучит.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАртур Конан Дойл. Собака Баскервилей Повесть Глава I. Мистер шерлок холмс
I. мистер шерлок холмс мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconИрина Молчанова Дневник юной леди
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconЧерненький, черненький и прррросто шатен
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconСценарий "Новогодний квн!"
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconСобака Баскервилей Артур Конан Дойл.
I. мистер шерлок холмс мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАнна Берсенева Опыт нелюбви Анна Берсенева Опыт нелюбви Часть I глава 1
То есть он вообще об этом не думает. Для него это такая ерунда, о которой и подумать даже невозможно. Он на генетическом уровне уверен,...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАнна Андреевна Ахматова Анна Ахматова. Стихотворения
После семилетия войн и революций все стало иным: рифмы, темы, дикция. Зато прима серебряной сцены оказалась задуманной надолго. Это...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconС любовью к вам Аюрведа-радио (джингл)
Здравствуйте-здравствуйте, дорогие радиослушатели! Сегодня в эфире Оксана, и со мной еще
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconИрина Молчанова Дневник юной леди Только для девчонок Ирина Молчанова Дневник юной леди Глава 1
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАбатуров Евгений Александренко Анна Михайловна Баженова Анна Владимировна

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница