Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах


НазваниеГрустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах
страница3/29
Дата публикации30.06.2013
Размер2.75 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

Я уже готов был оставить Морин, чтобы она могла спокойно прыгать, когда увидел эту психованную — она с ревом неслась прямо на нас.
<br />Джесс<br />
Не стоило мне шуметь. Это я зря. То есть зря, коль скоро я собиралась покончить с собой. Могла ведь просто прошмыгнуть, незаметно и аккуратно, к тому месту, где Мартин обрезал провода, забраться на лестницу и спрыгнуть. Но я этого не сделала. Я бросилась в сторону лестницы с криком «Прочь с дороги!», а потом еще издала какой-то воинственный клич, наподобие индейского, словно это была игра — это и была игра, по крайней мере для меня тогда, — но Мартин регбийным приемом остановил меня на полпути. Он уселся на меня, впечатав лицом прямо в ту шероховатую гадость вроде гудрона, которой покрывают крыши. И вот тогда мне и вправду захотелось умереть.

Я не знала, что это Мартин. На самом деле я вообще ничего не видела, пока не уткнулась носом в грязь. Впрочем, и тогда я ничего не видела, кроме грязи. Зато я понимала, что эти двое забыли на этой крыше. Тут не надо быть гением, чтобы догадаться. И когда он на меня уселся, я возмутилась: с какой это стати вам можно прыгать с крыши, а мне нельзя? А он мне: ты еще слишком молода. Мы свои жизни уже просрали, а ты пока нет. Ну, я ему и ответила: а тебе почем знать? А он такой: ты не в том возрасте, чтобы успеть это сделать. И я ляпнула что-то вроде того: а если я убила десять человек, включая своих родителей и, скажем, своих новорожденных братьев-близнецов? Он не растерялся: а ты убила? Я, конечно, этого не делала, но, просто чтобы посмотреть на его реакцию, ответила: да, убила. Тогда он сказал: будь я на твоем месте, я бы уже летел куда-нибудь в Бразилию. А я ему: может, я хочу своей жизнью заплатить за свое преступление. А он мне такой: заткнись!
<br />Мартин<br />
Первое, о чем я подумал, заваливая Джесс на землю, — не спрыгнет ли Морин? Я не особенно беспокоился за ее жизнь — просто я бы сильно разозлился, если бы она воспользовалась моментом и бросилась с крыши. Хотя какая разница? Пару минут назад я сам практически толкал ее на это. Но я не понимал, с какой это стати ответственность за Джесс должна лечь именно на меня, а не на нее. А еще я не понимал, с какой стати она будет пользоваться стремянкой, которую я сюда тащил. Так что дело вовсе не в заботе о Морин, а исключительно в моем эгоизме — вечная история, как сказала бы Синди.

После нашей с Джесс идиотской беседы про то, как она убила кучу людей, я крикнул Морин, чтобы она помогла мне. Бросив на меня испуганный взгляд, она медленно подошла.

— Ну, давай же.

— Что «давай»?

— Садись на нее.

Морин села ей на задницу, а я прижал руки Джесс коленями к земле.

— Да отпусти же меня, извращенец старый. Ты небось кайф от этого получаешь?

Надо признать, фраза попала точно в цель, учитывая мои обстоятельства. У меня проскочила было мысль, что Джесс может знать, кто я такой, но это было чересчур — даже я не такой параноик. Думаю, если бы вас повалили на землю регбийным приемом посреди ночи на крыше многоэтажки, с которой вы собирались спрыгнуть, то, возможно, первая ваша мысль не имела бы особого отношения к ведущим утренних шоу на телевидении. (Это поразит ведущих подобных шоу, поскольку большинство из них свято верит, что люди только о них и думают.) Я взрослый человек и вполне мог снисходительно отнестись к колкостям Джесс, но я почему-то был не прочь переломать ей руки.

— Если мы отпустим тебя, ты будешь вести себя спокойно?

— Да.

Морин привстала, а Джесс повела себя до скучного предсказуемо: попыталась вскарабкаться на лестницу, так что мне пришлось стянуть ее и опять швырнуть на землю.

— А что теперь? — спросила Морин, будто я сто раз бывал в подобных ситуациях и мне ничего не стоит найти выход из этой.

— Да я-то откуда знаю?

Я уж не представляю, почему никто из нас не мог догадаться, что на крыше, о которой имеет понятие любой, кто хоть иногда читает криминальную хронику, в новогоднюю ночь будет не меньше народу, чем на площади Пиккадилли. Но я смирился с реальностью происходящего: торжественный и интимный момент оборачивался фарсом, в котором места хватит не на одну сотню самоубийц.

И как только я смирился с этим, нас стало уже четверо. Кто-то учтиво прокашлялся, и, обернувшись, мы увидели высокого приятного мужчину с длинными волосами — лет на десять меня помоложе, — одной рукой он прижимал к себе мотоциклетный шлем, а в другой держал несколько полиэтиленовых пакетов.

— Ребята, вы пиццу не заказывали? — поинтересовался он.
<br />Морин<br />
Мне не доводилось общаться с американцами. По-моему, не доводилось. Я, правда, была не до конца уверена в том, что он американец, и только потом, из разговоров остальных, догадалась. А вам не кажется странным, что американец может работать разносчиком пиццы? Мне вот кажется, хотя, может, я просто не в курсе. Я ведь редко заказываю пиццу, но ее всегда приносили люди, которые по-английски не говорили. К тому же американцы не работают разносчиками, правда? Они не работают продавцами в магазинах или кондукторами в общественном транспорте. То есть в Америке, наверное, работают, но не здесь. В приюте, куда увезли Мэтти, много индийцев и австралийцев, но нет ни одного американца. Так что поначалу нам даже показалось, что у него не все дома. Иного объяснения у нас не было. Да и прическа его наводила на подобные мысли. Вдобавок ко всему он думал, будто мы забрались на крышу Топперс-хаус, чтобы заказать пиццу.

— И как мы отсюда могли заказать пиццу? — спросила у него Джесс.

Мы так на ней и сидели, поэтому голос у нее был смешной.

— По сотовому, — нашелся он.

— По чему? — не поняла Джесс.

— В смысле, по мобильному, или как тут он у вас называется.

С ним не поспоришь — и вправду могли.

— Ты американец? — полюбопытствовала Джесс.

— Ага.

— Тогда какого черта ты разносишь пиццу?

— А какого черта вы сидите на ней?

— Они сидят на мне, потому что это не свободная страна, — отозвалась Джесс. — Здесь нельзя делать то, что хочешь.

— А что ты хотела сделать?

Джесс промолчала.

— Она собиралась спрыгнуть с крыши, — пояснил Мартин.

— Ты тоже!

На это Мартин ничего не сказал.

— Вы что, все собирались спрыгнуть? — удивился разносчик пиццы.

Мы промолчали.

— На кой? — спросил он.

— На кой? — не поняла Джесс. — В смысле?

— Так говорят в Америке, — объяснил Мартин. — «На кой?» значит «На кой хр…?». Они там, за океаном, все так спешат, что у них нет времени на то, чтобы договорить слово «хр…».

— Может, все же будете выбирать выражения? — возмутилась я. — Мы не в хлеву.

Разносчик пиццы молча сел на землю и покачал головой. Я думала, ему было нас жаль, но потом он рассказал, что никакой жалости к нам он не испытывал.

— Так, ладно, — сказал он после небольшой паузы. — Отпустите ее.

Мы даже не шелохнулись.

— Эй! Вы что, б…, оглохли? Мне подойти и объяснить по-другому?

Он поднялся и направился в нашу сторону.

— Знаешь, Морин… Думаю, она уже успокоилась, — рассудил Мартин, будто он сам решил отпустить Джесс, а не из боязни перед американцем.

Он встал. И я встала. Джесс тоже поднялась и принялась отряхиваться, попутно ругаясь на чем свет стоит. А потом она уставилась на Мартина.

— Я тебя знаю! — воскликнула она. — Ты тот самый ведущий утреннего шоу. Ты еще переспал с пятнадцатилетней девочкой. Мартин Шарп. Вот с…! На мне сидел Мартин Шарп. Извращенец старый!

Я, конечно, ни о каких пятнадцатилетних девочках ни сном ни духом. Я желтую прессу не читаю, разве что в парикмахерской или если в автобусе кто-нибудь газету забудет.

— Что, серьезно? — не поверил разносчик пиццы. — Тот самый чувак, который еще в тюрьму попал? Я читал об этом.

— Неужели и в Америке все об этом знают? — застонал Мартин.

— Естественно, — уверил его разносчик пиццы. — Я в «Нью-Йорк таймс» читал.

— О господи, — жалобно протянул Мартин, хотя ему было явно приятно это слышать.

— Да шучу я, — успокоил его разносчик пиццы. — Ты вел утреннее шоу в Англии. В Америке о тебе никто даже не слышал. Не льсти себе.

— Ну дай нам пиццы, коль принес, — встряла Джесс. — С чем они?

— Не знаю, — растерялся разносчик пиццы.

— Тогда дай я сама посмотрю, — попросила Джесс.

— Я не о том… Просто они не мои, понимаете?

— Ну что ты сразу на измену сел? — выпалила Джесс. (Честно, именно так и сказала. Не знаю, к чему это она.)

Она схватила пакет и вынула коробки с пиццей. Затем открыла их и стала ковыряться, разбираясь, какая с чем.

— Эта с пепперони. А вот эта — непонятно. Овощи какие-то.

— Вегетарианская, — объяснил разносчик пиццы.

— Не важно, — отмахнулась Джесс. — Кому какую?

Я попросила вегетарианскую. Не думаю, что пицца с чем-то под названием «пепперони» пришлась бы мне по вкусу.
<br />Джей-Джей<br />
Я кое-кому рассказывал о той ночи, и, что самое странное, мое желание покончить с собой никого не смущало, зато, когда речь заходила о пицце, все приходили в замешательство. Думаю, большинство людей в состоянии понять, как можно решиться на самоубийство. Очень многие могут вспомнить — даже если это воспоминание запрятано глубоко внутри — как однажды они всерьез задумывались, стоит ли им просыпаться следующим утром. Быть может, желание умереть — это, в каком-то смысле, в том числе и свидетельство того, что ты еще жив. Как бы то ни было, когда я рассказываю о той новогодней ночи, никто не возмущается: «Что??? Ты собирался покончить с собой? Ну, ты даешь!» Скорее понимающе кивают: «Ну, в общем, понятно… Твоя группа развалилась, в музыке ты достиг своего потолка, к тому же разошелся со своей девушкой, а только она и держала тебя в этой гребаной стране… Я прекрасно понимаю, почему ты оказался на той крыше». А потом, буквально в следующую секунду, им не терпится узнать, на кой хрен такому человеку, как я, сдались эти чертовы пиццы.

Впрочем, да — вы меня не знаете, так что вам придется поверить мне на слово, что я не идиот. Я как последний мудак прочитывал все попадавшиеся мне книги от корки до корки. Мне нравится Фолкнер, Диккенс, Воннегут, Брендан Биен и Дилан Томас. Незадолго до Нового года, на Рождество, я дочитал «Революционный путь» Ричарда Йейтса — совершенно потрясающий роман. Я даже собирался спрыгнуть с этой книгой — не только потому, что это было бы круто и придало бы случившемуся загадочности, но и затем, чтобы как можно больше людей ее прочитали. Но так уж вышло, что времени на подготовку у меня не было, и я оставил ее дома. Хотя, надо признать, эта книга не из тех, которые стоит дочитывать на Рождество в вымерзшей съемной комнате в городе, где вы никого на самом-то деле не знаете. Наверное, эта книга не особенно хорошо сказалась на моем восприятии жизни — конец там далеко не счастливый.

Как бы то ни было, одно я знаю наверняка: люди очень быстро приходят к выводу, что любой человек, разъезжающий в новогоднюю ночь по северному Лондону на дрянном мопеде за смешные деньги, — неудачник, у которого к тому же каперсы вместо мозгов. Надо признать, мы по определению неудачники — только неудачник станет работать разносчиком пиццы. Но не все мы тупые придурки. На самом деле я со всеми этими Фолкнерами и Диккенсами был глупее всех остальных, или, по крайней мере, хуже всех образован. У нас работали доктора из Африки, юристы из Албании, химики из Ирака… Я был там единственным человеком без законченного высшего образования. (Я не понимаю, почему разносчики пиццы практически не появляются в криминальных сводках. Только подумайте: вы живете в Зимбабве, и там вы лучший нейрохирург или еще кто-нибудь, но потом вы вынуждены эмигрировать в Англию, спасаясь от фашистского режима, который спит и видит, как бы побыстрее вас замочить, и в итоге вы должны терпеть снисходительное отношение какого-нибудь отмороженного подростка, на которого в три часа ночи напал жор… Ну, разве не должно у вас быть законного права сломать ублюдку челюсть?) Не важно. Неудачники бывают разные. И неудачи, которые нас постигают, тоже бывают очень разные.

А работал я разносчиком пиццы потому, что Англия — отстой, и, что более важно, английские девицы — тоже отстой, и вдобавок ко всему я не мог работать официально, поскольку не был англичанином. Не был я и итальянцем, и испанцем не был, я даже сраным финном не был. Поэтому у меня была та работа, на которую я мог устроиться. Айвану — литовцу, владеющему пиццерией «Каса Луиджи» на Холлоуэй-роуд — было все равно, что я приехал из Чикаго, а не из Хельсинки. А еще мою работу можно охарактеризовать так: нет дыры настолько глубокой и темной, чтобы человек в нее не пролез, пусть даже там нечем дышать и надежды нет ни хрена.

Беда моего поколения в нашей святой уверенности, будто мы все охренеть какие гениальные. Мы слишком талантливые, мы не станем делать что-то своими руками, или продавать что-то, или чему-то учить других — мы должны быть кем-то. Это наше неотъемлемое право, право людей двадцать первого века. Если Кристина Агилера или Бритни могут стать кем-то, то почему я не могу? Сначала наша группа выступала в барах — такого шоу вы бы ни в одном баре не увидели, — а потом мы записали два альбома, о которых очень тепло отзывались многие критики, чего не скажешь о слушателях. Но ведь для полного счастья нам одного таланта мало? То есть на самом деле должно быть достаточно, потому что талант — это дар Божий, и Бога надо благодарить за этот дар, но я этого не делал. Собственный талант меня раздражал тем, что он не помог мне ни денег заработать, ни попасть на обложку журнала «Роллинг Стоун».

Оскар Уайльд как-то заметил, что настоящая жизнь человека — это не обязательно та, которой он живет. Охренеть, Оскар, ты был прав. В моей настоящей жизни были шоу нашей группы на стадионе «Уэмбли» и в «Мэдисон Сквер Гарден», мы выпускали платиновые альбомы, получали «Грэмми», и эта жизнь сильно отличалась от той, которой я жил. Возможно, именно поэтому мне казалось, что я с легкостью могу распрощаться со своей «ненастоящей» жизнью, которая не позволяла мне быть… даже не знаю… быть тем, кем я должен был быть, которая не давала мне даже встать во весь рост. У меня было такое впечатление, будто я иду по туннелю, а он становится все уже и уже, все темнее и темнее, и вода начинает прибывать, я уже ползу по нему, скрючившись, и в итоге натыкаюсь на каменную стену, пробиться за которую я могу, лишь расцарапав ее ногтями. Может, у всех возникает такое ощущение, но все же зацикливаться на этом не стоит. Как бы то ни было, в тот Новый год меня все это окончательно достало. Ногти у меня были стерты до основания, а на кончиках пальцев уже живого места не осталось. Это был предел. С распадом группы у меня остался только один шанс для самовыражения — уйти из этой «ненастоящей жизни», громко хлопнув дверью. Я собирался сигануть с этой чертовой крыши, как Супермен. Только вот вышло все иначе.

Вспомните некоторых умерших людей — людей слишком тонко чувствовавших жизнь, чтобы жить: Силвию Плат, Ван Гога, Вирджинию Вулф, Джексона Поллока, Примо Леви и, конечно, Курта Кобейна. И кого-нибудь из ныне живущих: Джорджа Буша, Арнольда Шварценеггера, Усаму бен Ладена. А теперь поставьте мысленно галочку напротив имен тех людей, с которыми вам хотелось бы поговорить за бутылочкой чего-нибудь, и посмотрите, будут ли это уже умершие люди или кто-то из ныне живущих. Да, вы, конечно, можете сказать, что со списком живых я перегибаю палку, и несколько других имен — поэтов, музыкантов и так далее — в пух и прах разнесли бы мою теорию. Вы также можете заметить, что Сталин с Гитлером — не самые приятные люди, а их уже нет с нами. Но не придирайтесь — вы же понимаете, о чем речь. Людям с тонкой душевной организацией сложно долго продержаться в этом мире.

Я был в поражен, узнав, что Морин, Джесс и Мартин Шарп собирались покончить с собой так же, как и Винсент Ван Гог. (Да, спасибо, я знаю, что Винсент не спрыгивал с крыши многоэтажки в северном Лондоне). Похожая на домработницу женщина средних лет, визгливая психованная девица и ведущий ток-шоу с пожелтевшим лицом… В цельную картину это никак не складывалось. Самоубийство — это не для таких людей, как они. Самоубийство — это для Вирджинии Вулф и Ника Дрейка. И для меня. Самоубийство должно быть красивым жестом.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

Похожие:

Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах icon-
О чем эта книга? Просто о жизни, о смерти, о любви. И о том Безумии, избавляться от которого нельзя ни в коем случае «Вероника решает...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconПрожить жизнь с достоинством помогает важная цель. Если человек живёт,...
Прожить жизнь с достоинством помогает важная цель. Если человек живёт, принося добро,то он ставит себе человечные цели. Если человек...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconПауло Коэльо Дьявол и сеньорита Прим
Мужчина, преследуемый призраками своего мучительного прошлого. Молодая женщина в поисках счастья. В течение одной напряженной, полной...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconАзы сокровенных учений славян
«Характерник ставит перед собой задачу быть властелином Вселенной и управлять силами Природы, ни больше и ни меньше. Для этого, лучшим...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconЭта же книга в других форматах
«По ту сторону…». Оно носит скорее характер синтеза, чем спекуляции, и ставит, как кажется, перед собою высокую цель. Но я знаю,...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconКнига первая
«Опыты» Монтеня (1533–1592) – произведение, по форме представляющее свободное сочетание записей, размышлений, наблюдений, примеров...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconЧеловек перед лицом смерти
Эта книга представляет собой исследование психологических установок европейцев в отношении смерти и их смену на протяжении огромного...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconКнига первая: Романтический эгоист
На первый взгляд героев Фицджеральда можно счесть пустыми и легкомысленными. Но, в сущности, судьба этих "бунтарей без причины",...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconМарлен Дитрих актриса кино, певица, творчество которой получило всемирную...
Марлен Дитрих – актриса кино, певица, творчество которой получило всемирную известность. О своей жизни, о встречах и дружбе с писателями...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconБорис Стругацкие Повесть о дружбе и недружбе
«Повесть о дружбе и недружбе» – героическое похождение в глубинах сна во славу дружбы
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница