Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах


НазваниеГрустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах
страница4/29
Дата публикации30.06.2013
Размер2.75 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

Новогодняя ночь — это время сентиментальных неудачников. Ничего удивительного, что здесь собралось столько всякой швали. Что ж, сам виноват. Надо было выбрать другой, более значимый день — 28 марта, когда утопилась Вирджиния Вулф, или 25 ноября, когда покончил с собой Ник Дрейк. Если бы в эти дни кто и оказался на крыше, то у меня были все шансы повстречать родственную душу, а не потерявших всякую надежду горемык, которые хрен знает каким образом убедили себя, что конец календарного года — это событие. Просто когда мне сказали доставить пиццу в Топперс-хаус, мне показалось, что такую хорошую возможность не стоит упускать. Я собирался забраться на крышу, посмотреть, что к чему, затем отнести пиццу, а потом снова подняться и наконец Сделать Это.

И я вдруг оказался там с тремя потенциальными самоубийцами, пожирающими пиццу, которую я должен был отдать кому-то внизу. Вдобавок ко всему, они еще и уставились на меня. Они, похоже, думали, будто я сейчас обращусь к ним с посланием, словно президент Линкольн, и объясню, в чем ценность их загубленных бессмысленных жизней. На самом деле было забавно глядеть на них в совершенном безразличии, не беспокоясь, спрыгнут они или нет. Я их видел в первый раз в жизни, да и не были они похожи на людей, от которых человечеству будет хоть какая-то польза.

— Что ж, — подытожил я. — Пицца — это замечательно. И вроде бы пустяк, но в эту ночь…

Вы, возможно, уже догадались, что это была цитата из Рэймонда Карвера, но этим ребятам было по барабану.

— И что теперь? — спросила Джесс.

— Теперь мы едим пиццу.

— А потом?

— Давай подождем полчаса, ладно? А потом и посмотрим, что к чему.

Не знаю, с чего вдруг появилась такая мысль. Почему именно полчаса? И что должно произойти потом?

— Нам всем нужна небольшая передышка. По-моему, все здесь происходящее принимает не очень приятный оборот. Так что тридцать минут передышки. Договорились?

Сначала они все пожали плечами по очереди, а потом по очереди же кивнули в знак согласия, после чего мы опять принялись за пиццу, но уже молча. Тогда я в первый раз в жизни попробовал пиццу Айвана. Она оказалась страшно невкусной — я бы даже сказал, вообще несъедобной.

— Слушайте, какого хрена? Не буду я сидеть тут полчаса, пялясь в ваши омерзительные физиономии! — возмутилась Джесс.

— Но именно на это ты дала свое согласие минуту назад, — напомнил ей Мартин.

— И что?

— А какой смысл тогда было соглашаться, если ты все равно не собираешься этого делать?

— Никакого, — безразлично согласилась Джесс.

— Последовательность — это лишь оправдание отсутствия воображения, — заметил я (да, это снова Уайльд — не смог удержаться).

Джесс непонимающе уставилась на меня.

— Он сделал тебе комплимент, — объяснил Мартин.

— Но ведь ни в чем смысла нет, — сказала Джесс. — Именно поэтому мы все здесь.

Кстати, довольно интересный с точки зрения философии аргумент. Джесс утверждала, что, пока мы находимся на крыше, мы все анархисты. Здесь нет обычных для нашего общества условностей, здесь нет правил. Мы могли бы изнасиловать или убить друг друга, но никому не было бы до этого дела.

— Чтобы жить вне закона, нужно быть честным с самим собой, — сказал я.

— И в чем смысл той херни, которую ты только что сказал? — поинтересовалась Джесс.

Знаете, я, если честно, никогда не понимал смысла той херни, которую тогда произнес. Это слова Боба Дилана, а не мои, и мне всегда казалось, что фраза удачная. Но в тот раз я впервые в жизни оказался в ситуации, когда эту мысль можно было проверить, и на поверку она оказалась ошибочной. Мы были вне закона, но могли врать сколько угодно, не краснея, и я не видел причин, по которым нам не стоит этого делать.

— Ни в чем, — буркнул я.

— Ну так заткнись, янки чертов.

Я и заткнулся. До конца передышки оставалось двадцать восемь минут.
<br />Джесс<br />
Очень давно, когда мне было лет восемь-девять, я смотрела по телевизору передачу об истории «Битлз». Джен любила «Битлз», и именно она заставила меня ее посмотреть, да мне и самой было интересно. (Хотя, возможно, я и сказала, что мне неинтересно. Вероятно, я даже запротестовала и тем самым разозлила ее.) В общем, когда там рассказывали про появление в группе Ринго, у меня мурашки по спине пробежали: вот он, тот самый момент, когда возникла легендарная четверка, которой предстоит стать самой знаменитой музыкальной группой в истории. И то же самое ощущение появилось у меня, когда на крыше появился Джей-Джей с пиццами. Я знаю, что вы подумаете: ой, да она так говорит только потому, что это звучит неплохо. Но это не так. Я уже тогда все знала, честно. Отчасти дело было в том, что он был похож на рок-звезду: длинные волосы, в кожаной куртке и все такое, но это мое ощущение не имело никакого отношения к музыке; я лишь хочу сказать, что нам не хватало его, и когда он появился, все встало на свои места. Хотя с Ринго его сложно сравнить. Он больше походил на Пола. Морин была Ринго, только не такой веселой. Я была Джорджем, только не такой стеснительной и не особенно увлекалась религией. Мартин был Джоном, только не таким талантливым и не таким спокойным. Если подумать, мы, наверное, были чем-то большим, чем просто группой из четырех человек.

Ну, у меня тогда было такое ощущение, будто что-то может произойти, что-то интересное, и я никак не могла понять, почему мы просто сидим и едим пиццу. И я тогда спросила: может, нам стоит поговорить? А Мартин мне в ответ: что, разделить свою боль с ближним? И еще он такую гримасу скорчил, будто я глупость сказала. Ну, я его тогда и обозвала мудаком, а Морин неодобрительно так посмотрела и спросила, выражаюсь ли я так же и дома (а я выражаюсь), после чего я обозвала ее старой кошелкой, а Мартин обозвал меня глупой злой девчонкой, и я в ответ в него плюнула — правда, не стоило мне этого делать, и теперь я, кстати, так себя практически не веду — он так дернулся, словно хотел меня задушить, и Джей-Джей кинулся нас разнимать, хотя это и было на руку Мартину, который вряд ли посмел до меня дотронуться, поскольку понимал, что я начну отбиваться, кусаться и царапаться. После этой небольшой вспышки активности мы просто сидели, пытаясь отдышаться, и тихо друг друга ненавидели.

И когда мы все почти успокоились, Джей-Джей заявил, что, мол, ничего страшного не случится, если мы поделимся друг с другом, через что нам пришлось пройти, — только он сказал это чуть иначе, в своей американской манере. Мартин тут же взъелся: да кому какое дело, через что ты прошел? Или ты собираешься рассказывать про доставку пиццы? Джей-Джей, конечно, не растерялся: давай тогда ты что-нибудь расскажешь, а не я. Но было поздно — из его первой фразы я поняла, что он здесь по той же самой причине, что и мы. Тогда я и спросила: ты ведь тоже поднялся сюда, чтобы спрыгнуть? Он ничего не сказал в ответ, а Мартин с Морин не сводили с него взгляда. Не дожидаясь ответа, Мартин сказал: а ты вместе с пиццами собрался прыгать? Это не дело — их ведь кто-то заказал. Мартин, естественно, пошутил, но профессиональная честь Джей-Джея была явно задета, он даже стал оправдываться: что, мол, заглянул сюда разведать, что к чему, и собирался отнести пиццу, прежде чем прыгать. Я попыталась разрядить обстановку, заметив, что мы все равно уже их съели. Но Мартин не угомонился: все же мне показалось, что ты не из тех, кто станет прыгать с крыши. А Джей-Джей такой: если вы, ребята, из тех, кто станет, то я только рад это слышать. Как вы понимаете, атмосфера была напряженная.

Я рискнула повторить свое предложение: да ладно вам, давайте же поговорим. Обойдемся без откровений. Просто кто мы такие и почему мы здесь. Это может быть интересно. Может, что-то из этого вынесем. Может, мы сможем найти решение наших проблем. Надо признать, я говорила это не без задней мысли. Я хотела, чтобы они помогли мне найти Чеза, чтобы мы с ним опять сошлись, и мне стало лучше.

Но мне пришлось подождать, поскольку все хотели начать с рассказа Морин.
<br />Морин<br />
По-моему, они выбрали меня потому, что я все время молчала и ни с кем пока не ссорилась. А может, все дело было в том, что они про меня ничего не знали. Про Мартина все, похоже, знали из газет. А Джесс, да смилостивится над ней Господь… Мы знали ее только полчаса, но этого достаточно, чтобы понять: с этой девочкой все непросто. Джей-Джея я совсем не знала, и могла только предположить, что он гей, и то лишь из-за его длинных волос и американского выговора. Ведь среди американцев много геев? Я понимаю, что не они придумали гомосексуализм, — говорят, это сделали греки. Но американцы помогли ему вновь войти в моду. Гомосексуализм в чем-то сродни Олимпийским играм: в древние времена он исчез, а в двадцатом веке возродился. Правда, я ничего не знала о геях, лишь предполагая, что они все несчастны и хотят покончить с собой. А я… С первого взгляда у меня не было очевидных причин лишать себя жизни, так что, думаю, им было любопытно меня послушать.

Я была не против рассказать о себе, поскольку мне не было необходимости рассказывать много. Никто из них не согласился бы оказаться на моем месте. Я даже не знала, поймут ли они, отчего я так долго терпела. Раньше, если мне нужно было разжалобить кого-то — например, врача, выписывающего рецепты на антидепрессанты, — я всегда упоминала про то, как мне приходится каждый день за ним убирать, поскольку он не может сам ходить в туалет. Забавно, но я с этим смирилась. Зато мне никак не свыкнуться с мыслью, что моя жизнь кончена, моя бессмысленная, невыносимо тяжелая, скучная, тусклая жизнь, в которой и надежды давно никакой нет… А уж убирать за ним — это мелочи. Зато именно эти слова заставляли доктора достать ручку.

— Ты правильно решила, — сказала Джесс, когда я закончила своей рассказ. — Тут и думать не о чем. А если передумаешь, то только пожалеешь об этом.

— Люди как-то справляются, — возразил Мартин.

— Например? — спросила Джесс.

— У нас на шоу была женщина, чей муж пролежал в коме двадцать пять лет.

— И что? Все это ради того, чтобы попасть на утреннее шоу?

— Нет, я просто сказал.

— Что сказал?

— Что все возможно.

— Но не сказал, зачем все это было нужно.

— Может, она любила его.

Они быстро говорили. И Мартин, и Джесс, и Джей-Джей. Прямо как в мыльных операх, где все всегда знают, что сказать. Я бы ни за что не смогла говорить так быстро — по крайней мере, не тогда; я вспомнила, что за последние двадцать с лишним летя почти не разговаривала. А человек, с которым я разговаривала больше всех, ответить мне не мог.

— Да что там любить? — не могла угомониться Джесс. — Он же овощ. Даже, скорее, овощ в коме.

— Но он ведь не был бы овощем, не находись он в коме? — спросил Мартин.

— Я люблю своего сына, — перебила я. Мне не хотелось, чтобы они подумали иначе.

— Да, — откликнулся Мартин. — Конечно, любишь. Мы совсем не сомневались в этом.

— Хочешь, мы его убьем? — предложила Джесс. — Я могу сделать это прямо сегодня. А потом покончу с собой. Мне это ничего не стоит. А у него ведь все равно особенных причин жить дальше нет. Если бы этот бедняга мог говорить, то, возможно, даже поблагодарил бы меня.

У меня на глаза навернулись слезы, и Джей-Джей это заметил.

— Ты совсем охр…, идиотка! — заорал он на Джесс. — Только посмотри, что ты наделала!

— Ну, извините, — отозвалась Джесс. — Просто мысль.

Но плакала я не из-за предложения Джесс. Я ревела оттого, что смерть Мэтти — это единственное, чего я желала, что могло вернуть мне желание жить. А понимая настоящую причину своих слез, я плакала еще сильнее.
<br />Мартин<br />
Обо мне всем все было известно, так что смысла в каких-то рассказах я не видел, и объяснил им это.

— Да ладно тебе, чувак, — протянул Джей-Джей в своей отвратительной американской манере.

По-моему, этим янки требуется очень немного времени, чтобы вывести собеседника из равновесия. Я знаю, они наши друзья и все такое, они уважают добившихся чего-то в своей жизни людей — в отличие от жителей этого острова, больше похожего на кишащую всякой мерзостью мусорную кучу, — но все равно эти американские штучки выводят меня из себя. Если бы вы его увидели, то подумали бы, что он тут устраивает промо-акцию в поддержку своего нового фильма. Вам бы и в голову не пришло, что он работает разносчиком пиццы.

— Мы просто хотим услышать твою версию случившегося, — объяснила Джесс.

— Да нет никакой «моей версии». Черт, я вел себя как последний идиот, и теперь за это расплачиваюсь.

— То есть ты не хочешь оправдаться? Даже перед нами, твоими друзьями? — спросил Джей-Джей.

— Она только что в меня плюнула. Это что ж за дружба такая?

— Слушай, не веди себя как ребенок, — сказала Джесс. — Мои друзья всегда на меня плюют, но я никогда не принимаю это на свой счет.

— А может, и зря. Вероятно, они хотят, чтобы ты приняла это именно на свой счет.

Джесс фыркнула в ответ:

— Если бы я так делала, у меня бы вообще друзей не осталось.

На этом мы закрыли тему.

— А что вы хотите знать из того, что вы еще не знаете?

— У любой медали есть две стороны, — заметила Джесс. — Мы читали только про одну.

— Я не знал, что ей пятнадцать, — начал объяснять я. — По ее словам, ей было восемнадцать. Да и выглядела она на восемнадцать.

Вот и все. Вот я вся вторая сторона медали.

— То есть, если бы она была, скажем, на полгода старше, ты бы здесь не оказался?

— Вряд ли бы оказался. Я бы не нарушил закон. Не попал в тюрьму. Не потерял бы работу, и моя жена бы ни о чем не узнала…

— То есть ты хочешь сказать, что тебе просто не повезло.

— Я должен констатировать, что определенная доля вины за мной, несомненно, присутствует.

Как вы, думаю, понимаете, это была всего лишь отговорка.

— Если ты знаешь до хрена умных слов, это еще не значит, что ты не сделал ничего плохого, — взъелась Джесс.

— Именно это я и…

— И некоторые женатые мужчины не стали бы трахать ту девчонку, сколько бы лет ей ни было. А у тебя небось еще и дети есть.

— Есть, конечно.

— Тогда не надо тут рассказывать про то, как тебе не повезло.

— Твою мать! А какого черта я тогда сюда залез, тупица? Да, я облажался. Я не ищу себе оправданий. Я дошел до точки и хочу умереть.

— Надеюсь, у тебя получится.

— Спасибо. А еще спасибо за этот замечательных психологический экзерсис. Очень помогает.

За очередное малознакомое ей слово я был удостоен очередным презрительным взглядом.

— А мне вот другое интересно, — задумался Джей-Джей.

— Что?

— Почему проще спрыгнуть с крыши, чем примириться с тем, что ты сделал.

— Таким образом я и собирался примириться с тем, что сделал.

— Ты не первый, кто трахнул молоденькую девчонку и оставил жену с детьми. Но не все ведь из-за этого кончают с собой.

— Не все. Но, как сказала Джесс, им, может, стоит это сделать?

— Серьезно? По-твоему, любой, совершивший подобную ошибку, должен заплатить за нее своей жизнью? Нехилое наказание, — удивился Джей-Джей.

Действительно ли я тогда так подумал? Может, и подумал. А может, подобные мысли мне приходили еще раньше. Как кому-то из вас, возможно, известно, я в свое время писал статьи в газеты, и там говорилось примерно о том же. Естественно, это было до всем известных событий. Я, например, призывал к введению смертной казни. Я призывать увольнять, сажать в тюрьмы, подвергать публичному осуждению, подавлять деятельность половых желез с помощью медикаментов — призывал к самым разным видам наказания. Возможно, подобные мысли были у меня в голове, когда я говорил, что тех, кто не может удержать кое-что в штанах, нужно… В общем, не помню, что точно предлагал делать с бабниками и серийными прелюбодеями. Надо будет еще раз взглянуть на ту статью. Но важно другое: я говорил именно то, что думал на самом деле. Я не смог удержать кое-что в штанах и поэтому должен был спрыгнуть с этой крыши. Я оказался заложником своей собственной логики. Такова цена, которую должен заплатить автор колонки в таблоиде, перешедший грань, им же самим и определенную.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

Похожие:

Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах icon-
О чем эта книга? Просто о жизни, о смерти, о любви. И о том Безумии, избавляться от которого нельзя ни в коем случае «Вероника решает...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconПрожить жизнь с достоинством помогает важная цель. Если человек живёт,...
Прожить жизнь с достоинством помогает важная цель. Если человек живёт, принося добро,то он ставит себе человечные цели. Если человек...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconПауло Коэльо Дьявол и сеньорита Прим
Мужчина, преследуемый призраками своего мучительного прошлого. Молодая женщина в поисках счастья. В течение одной напряженной, полной...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconАзы сокровенных учений славян
«Характерник ставит перед собой задачу быть властелином Вселенной и управлять силами Природы, ни больше и ни меньше. Для этого, лучшим...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconЭта же книга в других форматах
«По ту сторону…». Оно носит скорее характер синтеза, чем спекуляции, и ставит, как кажется, перед собою высокую цель. Но я знаю,...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconКнига первая
«Опыты» Монтеня (1533–1592) – произведение, по форме представляющее свободное сочетание записей, размышлений, наблюдений, примеров...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconЧеловек перед лицом смерти
Эта книга представляет собой исследование психологических установок европейцев в отношении смерти и их смену на протяжении огромного...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconКнига первая: Романтический эгоист
На первый взгляд героев Фицджеральда можно счесть пустыми и легкомысленными. Но, в сущности, судьба этих "бунтарей без причины",...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconМарлен Дитрих актриса кино, певица, творчество которой получило всемирную...
Марлен Дитрих – актриса кино, певица, творчество которой получило всемирную известность. О своей жизни, о встречах и дружбе с писателями...
Грустный, одновременно смешной  и глубоко трогательное произведение «Долгое падение» ставит перед нами важные вопросы: о жизни и смерти, о дружбе и незнакомцах iconБорис Стругацкие Повесть о дружбе и недружбе
«Повесть о дружбе и недружбе» – героическое похождение в глубинах сна во славу дружбы
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница