Университет Центр «Петроскандика»


НазваниеУниверситет Центр «Петроскандика»
страница4/11
Дата публикации31.03.2013
Размер1.94 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Информатика > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

верной Руси славянским населением, то есть стала структурной основой формирующейся древнерусской народности в пределах Верхней, а затем и всей Северной Руси.

Поселение Ворохабы на Ловати. Из дневника экспедиции «Нево».




Settlement Vorokhabi on Lovat'. From the field-book of expedition

«Nevo».

Поозерье было исходной зоной движения населения в бассейн Меты (частично занятый носителями «культуры псковс-ко-вологодских длинных курганов», вероятнее всего, на досла-вянской финской основе), течения Волхова (включая Старую Ладогу) и сектора пространства, заключенного между двумя этими реками и раскрывающегося в просторы Русского Севера. Из Поозерья же, видимо, осваивались верховья Луги (в середине X в. и Луга и Мета выступают как районы «окняжения», видимо, сравнительно поздно освоенные словенским населением), а также Шелонь. Сектор пространства между реками Лугой и Шело-нью по путям мелких рек луго-плюсского междуречья был освоен населением, выдвинувшимся к Чудскому и Псковскому озерам, а, огибая Лужскую возвышенность, по переходу Шелонь—Череха (районы Порхова) — в низовья Великой, где возник Псков. В пределах всей очерченной территории «традиции сопок» также предшествует и частично сосуществует с ней население «культуры псковско-вологодских длинных курганов».

Ловать, видимо, была плацдармом для освоения, прежде всего, пространства Приильменской низменности, где памятники предшествующего населения практически не выявлены, а условия для хозяйственного типа, свойственного «культуре длинных курганов», в большинстве случаев отсутствуют. Характер досла-

64

 

вянского населения этой территории вокруг Старой Руссы остается неясным.

Население с «традицией сопок» распространялось также по речным путям снизу вверх по Ловати (пересекая болотистое Чер-нозерье в районе Великих Лук и достигая водораздела Ловать— Западная Двина), Полисти и других рек Околорусья, а также Лок-ни, выдвигаясь к Бежаницкой возвышенности и бассейну Верхней Волги.

Одновременно с формированием обширной аграрной зоны южного Приильменья шло, таким образом, освоение локальных внутренних путей и водоразделов, а в ходе его — закрепление на ключевых участках переходов из одной крупной речной системы в другую: из бассейна Ильменя—Волхова—Ладожского озера, в бассейн Западной Двины, Верхнего Днепра и Верхней Волги. Проникновение «традиции сопок» в область древних «городищен-ских культур», видимо, отражает ранние взаимодействия летописных «словен» с «кривичами» («сидевшими» в верховьях Волги, Днепра и Двины) и является одной из предпосылок образования «северной конфедерации племен» IX в. или Верхней Руси, первоначально включавшей в свои пределы и Полоцк, и Смоленск, а также — поселения на Волге и в волго-окском междуречье района Ростова—Ярославля. Следует отметить, что сравнительно рано в «традиции сопок» наряду со словенским проступает скандинавский компонент, очевидно участвовавший в ее формировании (в таких районах, как Старая Ладога и, вероятно, Поозерье, исходных для ее дальнейшего распространения по речным путям).

^ Русь Рюрика, Русь Аскольда, Русь Дира

Последовательность становления государственно-династической власти древнерусских князей первой восточнославянской державы домонгольской эпохи (IX-XIII вв.), обозначаемой традиционно как Киевская Русь, или, по первоисточнику, Руст, Земля, запечатлена в «Повести временных лет». Сложившееся к XII в. представление о начале генеалогической цепочки великок-

65

 

няжеской династии, правившей в Киеве в Х-ХП вв., с «призванного» ладожско-новгородского варяжского князя Рюрика и о связанных с ним условно-служебными отношениями современниках, киевских князьях IX в. Аскольде и Дире, несомненно должно рассматриваться как «наивно-мифологическое», точнее, эпико-исто-рическое осмысление реальных фактов (Хабургаев 1979:219). Реальное их соотношение в актуальных для IX в. процессах существенно расходилось с версиями летописцев. Увлекательная, хотя по-своему рискованная работа историка заключается в том, чтобы попытаться по возможности адекватно увидеть и описать эту актуальность IX столетия с тысячелетней дистанции, опираясь прежде всего на свидетельства разнообразных и при этом не зависимых друг от друга категорий источников.

Обобщая результаты многолетних исследований, следуеткон-статировать объективный факт существования в пределах исторических границ Древнерусского государства конца IX - начала XII в. самостоятельной, внутренне связанной и целостной общности, охватывающей среднее Поднепровье и прилегающие земли, первоначальной приднепровской «Русской земли» (Насонов 1951: 27-31; Булкин, Дубов, Лебедев 1978:5-19). Естественно-географическая и ландшафтно-хозяйственная его граница связана с областью распространения украинских и южнорусских черноземов, соприкосновения лесной и лесостепной зоны Восточной Европы. Этнокультурное своеобразие во многом и с древнейших времен определяется для этой зоны взаимодействием фракийского и иранского (скифо-сарматского) субстрата, «готским эпизодом» германо-славянского взаимодействия с названными и иными этносами в составе «державы Германариха», археологически тождественной Черняховской культуре III-IV вв. (Буданова 1984:34-40). Но стабильное оформление культурно-политического пространства среднего Поднепровья и прилегающих областей непосредственно связано с внутриславянскими отношениями. Очерченная в недатированном введении «Повести временных лет» (1950: 12) область племен, которые «живяху в мире поляне, и древляне, и север, и радимичи, вятичи и хорвате», фиксирует, очевидно во второй по-

66

 

ловине I тыс. — после бурных событий Великого переселения народов IV-VI вв., протогосударственное образование в виде племенного союза, скрепленного договорными отношениями («в мире»), в пределах которого выступает в последующих источниках и среднеднепровская «Русская земля».

Эта общность с древней и устойчивой подосновой проявляется в разнообразных реалиях середины IX в. как одно из первых восточнославянских государственных объединений — «Русь Ас-кольда». Она не только активно и успешно действовала во внешних военно-политических взаимоотношениях (поход на Константинополь 860 г., «первое крещение Руси» и т. д.), но, возможно, создала и начальный собственный фонд письменного наследия, играя тем самым самостоятельную и значимую роль в духовной жизни и становлении христианско-феодальной Европы, неотъемлемым компонентом которой было общее, «материнское основание» восточнославянских народов — Древняя Русь (Брай-чевський 1964, 1968, 1988). Политическое объединение середины IX в. со столицей в Киеве, во главе с князем Аскольдом (оставим вне дискуссии вопрос о его происхождении), границах, видимо, соответствующих предшествующему «племенному союзу», самостоятельной системой отношений с соседними племенами, племенными союзами и государствами — Хазарией, Византией, при всей фрагментарности данных о нем, по-видимому, существовало реально. Важно также, что и позднее, в период наибольшего могущества и расцвета объединенного Древнерусского государства, от Балтики и Ладоги до днепровских порогов, с выходам в Приазовье и на Черное море, во времена Крещения Руси Владимиром и в последующий период, своеобразие именно этой территории, прилегающей к среднему Поднепровью, проявляется достаточно ярко, в частности, в распространении такой социально значимой категории вещей, как дружинные мечи «русских форм» (Лебедев 1991:299-303; Кирпичников, Дубов, Лебедев 1986:257-264). При сравнительной немногочисленности экземпляров оружия с рукоятками названных типов (А—1 местный; А—2 местный, особый, «скандинавский»—по А. Н. Кирпичникову) все они для конца X -

67

 

началаХ! вв. вписываются в компактный ареал, маркированный находками в Киеве и Чернигове, и очерчивают выявляемую и иными средствами особую историко-культурную зону со вполне достоверными политико-административными границами. Совпадая, по-видимому, с «Русью Аскольда» (по М.Ю.Брайчевскому), эта территория соответствует и свидетельству середины X в. о «Внутренней Руси» Константина Багрянородного (Константин 1989:45 и ел.). «Русская земля», реконструируемая А.Н.Насоновым, со времен «Руси Аскольда» на протяжении двух-трех веков сохраняет устойчивые границы, что свидетельствует о стабильности ее внутренних связей (Насонов 1951:27-31).

Показательно при этом, что на территорию, очерченную по распространению специфических локальных форм «дружинного» оружия не распространяются (за исключением некрополей Киева и Чернигова) северные мечи скандинавских форм, как «ранней», так и «поздней» группы типов (типы В, Н или U, V, W, X, Y, Z по Петерсену). Наиболее тесно связанные с дружинами варягов, в отличие от общерусского распространения сравнительно массовых «парадных» форм оружия североевропейских типов D, E, S, Т (представленных достаточно равномерно по всей территории Древнерусского государства X-XI вв.), «варяжские» мечи не проникают на юг далее определенной границы. Она разделяет условно «варяжские» и «русские» формы мечей и при этом совпадает с северной границей чернозема. В этом можно видеть показатель разворачивающейся в конце Х- XI вв. своеобразной дружинной «оседлости», закрепления дружинной знати из великокняжеского окружения «в глубинке», «оседания на землю». Именно эта дру-жинно-феодальная среда и вырабатывала специфические, отличные от северных «мечей викингов» формы дружинного оружия.

Нетребует особого комментария и примерное совпадение рассмотренных границ с реконструируемыми по данным летописи границ и ареалов «хазарской» и «варяжской» дани 859-862 гг. Установление этой дани, особенно в первом случае, — очевидно, важный фактор становления и существования южной «Руси Аскольда», противостояние хазарам отмечено в деятельности князя

68

 

Олега Вещего после уничтожения местной киевской династии. Само установление самостоятельной политической роли Киева, видимо, было связано с определенной конфронтацией «Руси Ас-кольда» и Хазарского каганата и может быть запечатленно в эпическом «отказе от дани хазарам» киевских полян.

Итак, в пределах Древней Руси, по сумме показателей различных источников и характеристик, очерчиваются две устойчивые историко-культурные зоны, из которых в середине IX в. южная, среднеднепровская может быть отождествлена с «Русью Аскольда»; оба объединения, и северное, и южное, могут быть сопоставлены также с существованием двух протогосударственных племенных восточно-славянских союзов, и формирование, равно как и сосуществование их, вполне допустимо предположить для VIII-IX вв.

«Внешняя» или «Верхняя» Русь (по терминологии, реконструированной на основе летописных данных — Пашуто 1970:51 -61), в сопоставлении с « Русью Аскольда» должна быть определена как «Русь Рюрика». Летописное предание достаточно отчетливо зафиксировало ее административные границы и центры: от эмбрионального объединения со столицей в Ладоге и затем — стабилизацией политического пространства с центром в Новгороде, до Изборска и Белоозера; последующее расширение, включившее в нее на западе Полоцк, а на востоке — Ростов. Как и в случае с «Русью Аскольда», внутренняя целостность этого пространства прослеживается и в объединенном древнерусском государстве, и во всяком случае политические тенденции, проявившиеся при Рюрике (862-879 гг.), получили непосредственное продолжение и окончательное закрепление в 1020-1030 гг. с основанием Ярославом Мудрым двух новых, пограничных для Верхней Руси городов —Ярославля на Волге и Юрьева в западном Причудье.

«Русь Рюрика» — это прежде всего зона раннего и стабильного взаимодействия славян (словен и кривичей) с финскими племенами лесной зоны Восточной Европы (чудь, меря, весь), а равным образом тех и других — с варягами. Динамизм внешних сношений проявился, с одной стороны, в распространении сканди-

69

 






The shallop «Nevo» on the Baltic sea, 1993.

Ладья «Нево» на Балтике, 1993. The shallop «Nevo» on the Baltic sea, 1993.

навского «импорта» (в различных проявлениях, от украшений и оружия до ремесленных технологий и погребальных обрядов), характерного для всей рассматриваемой зоны, с другой — в происходившей в конце VIII - начале IX вв. энергичной «переориентации» потока арабского монетного серебра, поступавшего в обмен на пушнину и другие (в основном — сырьевые или транзитные) товары, с волго-камского и волго-окского речных путей на волго-балтийский (Носов 1976:95-110).

Однако именно в распространении арабского серебра—«первый период обращения дирхема в Восточной Европе» (780-833 гг.) — проявляются тенденции, свидетельствующие об условиях и темпах генезиса «Внешней» и «Внутренней» Руси Асколь-да и Рюрика. Наличие этих тенденций заставляет отказаться от вполне логичной, казалось бы, схемы: последовательный рост и постепенная консолидация первоначальных, сравнительно локальных объединений в пределах двух соседних крупных историко-культурных зон — южной и северной, параллельно и независимо существовавших во второй половине IX в., а на рубеже IX-X вв., после похода Олега по пути из варяг в греки, от Новгорода до Киева объединенных в общее Древнерусское государство — Киевскую Русь.

Клады «первого периода» образуют компактный и по существу единый ареал «восточноевропейского экономического пространства», от Поднепровья до Приладожья, который уже в первой четверти IX в. был связан в общее целое динамикой денежного обращения. При этом самый северный из этих кладов — Петергофский (около 825 г.) сохранил в своем составе монеты с граффити, запечатлевшими весь спектр связей этого региона: среди знаков на монетах — не только вполне понятные скандинавские, но и тюркские руны, и уникальная пока для этой категории источников греческая надпись с библейски-христианским именем «За-хариас» (Мельникова, Никитин, Фомин 1984:26-47).

Политический эквивалент этого экономического пространства следует искать в синхронных или близких первому периоду обращения арабского серебра письменных источниках. Вероятно, с этой

71

 

точки зрения требует дополнительного анализа приурочивание летописной формулы «начася прозывати Руска земля» к первому году царствования Михаила III Исавра («наченшю Михаилу царство-вати»), то есть — к 842 г. (Повесть временных лет 1950:17). Манифестация «Руской земли» в этом случае сближается с засвидетельствованной Вертинскими анналами франков посольством загадочного «хакана русов» к непосредственному предшественнику и отцу Михаила, византийскому императору Феофилу II в 838 г. Со времен Г.З.Байера (а вслед за ним — В.Н.Татищева) этот эпизод остается предметом дискуссий (Татищев 1962:292-310; см. также — Славяне и скандинавы 1986:189-190). «Русские» дипломаты «свей-ского рода» (таинственные шведы от имени не менее таинственного «хакана росов») в явной конфронтации своего правителя с Хазарией, последовательно, хотя и безрезультатно обратились и к басилевсу ромеев в Константинополе, и к императору франков в Ингульгейме. Возможно миссия этих дипломатов была продолжена (или повторена), во всяком случае, археологически эти контакты «русов» с Византией 830-840-х гг. засвидетельствованы независимыми друг от друга письменными, нумизматическими и археологическими источниками (Лебедев 1985:254). Важно, что зафиксированная этими источниками картина русско-хазарско-ви-зантийско-скандинавских отношений документально соответствует показаниям петергофских граффити: скандинавские и хазарские руны, греческая надпись, включенные в древнерусскую систему денежного обращения. Следовательно, по крайней мере экономическую, а вероятнее всего и политическую сферу воздействия «хакана русов» 838 г. необходимо рассматривать от Балтики до Черного моря, в границах Древней Руси, зафиксированных надежными историческими данными лишь во времена Олега Вещего и Ярослава Мудрого.

В связи с этим возникает вопрос об идентификации и локализации «хакана» Вертинских анналов. Из имеющихся сведений единственное имя, которое можно почерпнуть в отечественных источниках для этого времени, это — Дир. Вполне убедительно обоснована разновременность Аскольда и Дира как исторических

72

 

персонажей, лишь в летописной традиции превращенных в современников и братьев, погибших от мечей воинов Олега (Мавродин 1945:217-218). Опираясь на реконструкцию масштабов и хронологии политической деятельности Аскольда по крайней мере с 860 по 882 гг. (Брайчевский 1988), следует предположить, что правление Дира, локализуемого в Киеве, как столице его державы, должно быть отнесено к предшествующему отрезку времени (условно—838-859 гг.).

«Русь Дира» остается загадкой. Тот ли это «первый из царей славян», под своим именем фигурирующий в известии Масуди (Гаркави 1870:137), который должен быть признан «первым» и по масштабам, и по времени манифестации во внешнем мире своей государственной власти, память о котором сохраняла «Дирова могила» в Городе Ярослава еще во времена киево-печерских книжников, послы которого первыми из «русов» достигли двора византийского и франкского императоров? Чем обосновано было его право и возможность заявить о своей державе, противопоставляя ее могущественному в тот момент (после благополучного завершения гражданских войн) Хазарскому каганату? Наконец, и самое главное — какова была дальнейшая судьба этого политического образования, столь внушительно заявившего о себе в первой трети IX в.?

Судя по всему, первичное объединение в границах «Руси Дира» будущей Киевской Руси оказалось достаточно эфемерным. Распад ее на две самостоятельные общности—Внутреннюю, Низов-скую и Верхнюю, Внешнюю Русь — так же как их соперничество с Хазарией и экспансией викингов, проявились и в изменении динамики денежного обращения (Потин 1970:64-80), и в других процессах, из которых консолидационный возобладал лишь к рубежу IX-X вв. Однако исключительную важность представляло бы выявление и углубленное изучение предпосылок этого объединения, равно как и его внутренних и внешних коммуникаций, ранних, центров и их соотношения, действовавших в его составе политических сил. «Русь Дира», видимо, располагала уже сложившейся системой коммуникаций, замкнутых на магистраль пути из

73

 

варяг в греки (Lebedev 1980:90-101). Этот путь, не только объединивший восточное славянство с внешним миром, но прежде всего связавший соседствующие различные и взаимозависимые эконом-географические зоны земледельческого хозяйства (древнего высокопродуктивного — на юге, стабильного — в днепро-двинском междуречье, нестабильного и дополняемого неаграрными формами деятельности — в северных землях), предопределил исторические судьбы восточнославянских племен и народов и на последовавшие за скоротечной «эпохой Дира» десятилетия IX в., и на тысячелетия вперед. «Русь Дира», вероятно, была исторической предшественницей в равной мере «Руси Аскольда» и «Руси Рюрика», а затем и собственно Киевской Руси на этом пути «от северного варварства к эллинистически-христианской духовности» (Лебедев 1985:264; 1994:146-153). Летописное предание осознавало его как апостольский путь и вслед за Крещением Руси великокняжеская власть закрепила это осознание постройкой храмов Софии Премудрости Божией в главных городах на пути из варяг в греки — Киеве, Полоцке, Новгороде. Эта манифестация духовного единства Руси, осуществленная Ярославом Мудрым, завершала дело его предшественников, объединявших и действовавших во главе дохристианской, языческой, архаической «руси» IX-Хвв.

^ Архаическая «русь» на Балтике (в эпоху викингов и предшествующие столетия)

История Руси Дира, Руси Аскольда, Руси Рюрика, предшествовавших Киевской Руси Х-ХИ вв. неразрывно связана с общими этнокультурными, политико-экономическими, коммуникативными процессами в Балтийском регионе Северной Европы. Связь самого имени «русь» с этим регионом была очевидна для древнерусского летописца начала XII в. В давних поисках ответа на вопрос «откуда есть пошла Руская земля», вынесенном в заглавие «Повести временных лет», современная наука, выйдя за пределы традиционной дискуссии «норманистов» и «антинорманистов» по-

74

 

степенно освоила новые подходы и подошла к изучению не учитывавшихся ранее явлений. Междисциплинарное изучение, методика которого складывается в особое научное направление, реги-оналистику, позволяет рассмотреть такое явление, как эволюция имени «русь» в глубокой исторической перспективе.

Отправной точкой такого ретроспективного исследования является текст «Повести временных лет»:

«И идоша за море к варягом, к руси; сице бо зваху ся варязи русь... и избрашася 3 братья с роды своими, и пояша по собе всю русь, придоша к словеном первое и срубиша город Ладогу и седе в Ладозе старей Рюрик...» (Радзивилловский список «Повести временных лет»).

Русь Рюрика 862 г. аккумулирует, в частности, исходную проблему этимологии, изначального значения и происхождения названия «русь», в этом и других аналогичных фрагментах разных редакций «Повести» определенно соотнесенную с «варягами», хотя основания и контекст этого соотнесения и отождествления уже к началу XII в., очевидно, были не вполне ясными даже для автора «Повести временных лет».

Итоги современного состояния изучения проблемы происхождения названия русь вполне корректно суммированы в недавних исследованиях московских историков, подготовивших фундаментальные комментарии к изданиям монографии академика Х.Лов-мяньского «Русь и норманны» (М., 1985) и сочинения Константина Багрянородного «Об управлении империей» (М., 1989). В этих комментариях, обобщивших многолетние исследования, авторы приходят к аргументированному выводу об обоснованности (лингвистической, археологической, исторической)'скандинавской этимологии изначальной формы слова русь, что соответствует и древнерусским представлениям, изложенным в ряде мест летописи (Мельникова, Петрухин 1989).

Сто двадцать лет в науке удерживает позиции лингвистическая реконструкция, предложенная в наиболее полном виде Вильгельмом Томсеном: восточнославянское русь происхождением связано с финским ruotsi (в значении «шведы»), происходящим, в

75

 

свою очередь, от реконструированного древнесеверного топонима ^ *ROTAZ, *ROTA (R) («гребцы»), от общегерманского та («грести»). Эту этимологию, как наиболее вероятную, поддерживают в последних исследованиях комментаторы (Мельникова, Петрухин 1989:293-307).

Гипотетическая схема Томсена «*rota(z) ruotsi — русь» ставит перед исследователем по крайней мере два вопроса. Первый связан с самим фактом лингвистической реконструкции исходной формы. Она правомерна, но в исторических источниках не фиксируется (форма со «звездочкой»), следовательно, остается открытым вопрос о времени и условиях ее бытования (даже в германской языковой среде). Кто и когда именовался этим словом?

С первым вопросом связан второй: когда и каким образом имя rota(z) ruotsi закрепилось в финских языках в общеприбалтий-ско-финском значении «шведы» и как затем перешло в восточнославянскую речь?

За последние примерно двадцать лет отечественные исследователи более детально и квалифицированно познакомились с таким уникальным фондом раннесредневековых письменных источников, как скандинавские рунические надписи. Фонд этих текстов (в основном IX-XI вв., но и более раннего времени),.исчисляющихся тысячами, в скандинавской научной школе освоен трехсотлетней исследовательской традицией. Рунические камни практически исчерпывающе изучены, каталогизированы, прочитаны. Этот фонд источников в сочетании с другими позволяет пересмотреть и уточнить схему Томсена.

Помимо реконструированной архаической исходной формы rota(z) следует учитывать достоверную, отмеченную в памятниках не позже XI в., форму ruth (Кирпичников, Дубов, Лебедев 1986:203-204).

В шведских надписях, причем исключительно среднешведс-кой провинции Упланд (образованной в XIII в. слиянием основных областей исторического ядра «Свейской земли» вокруг озера Меларен, наиболее тесно и издавна связанных с Прибалтикой и Восточной Европой), слово ruth используется в значении, для,ко-

76

 

торого надписи других регионов Скандинавии (и ряд текстов в Упланде) обычно принимают общесеверное ledungr: военное ополчение для морского похода. Среднешведское rup — специфический, в данном случае диалектный, термин для того же понятия, он не запечатлен в других диалектах древнесеверного языка эпохи викингов, хотя, видимо, восходит к общесеверному roar («грести»), как весьма древний. Возможна, хотя небесспорна, связь термина ruf) («морское войско») и с готским hrodh («слава»), предполагавшаяся А. А.Куником (Ловмяньский 1985:65,252). Rup — морская дружина, объединяющая воинов-гребцов.

Со времен Тацита «свионы были сильны своим флотом». Таким образом, письменная традиция свидетельств о древнесевер-ных мореплавателях Балтики, от Римской империи до рунических камней эпохи викингов, насчитывает тысячу лет, что заставляет отнестись к ней более внимательно.

В то же время лингвистически rup (с зубным р, близким современному английскому th) естественно и закономерно переходит как в финское ruotsi, так и в славянское русь. Древнесеверная форма может быть исходной для обеих одновременно: в одном случае, с этнической спецификацией (у финнов — для обозначения шведов), в другом — с социальной (княжеская дружина, прибывшая к славянам с варяжским князем, эти викинги назывались русь и Рюрик взял с собой «всю свою русь»). В.Я.Петрухин в ряде работ отмечает, что в этом контексте понятия «русь» и «дружина» выступали как взаимозаменяемые (Мельникова, Петрухин 1989:305-309).

Rup в значении «войско, дружина, ополчение» прозрачно просматривается в упландских рунических надписях эпохи викингов. Речь в них идет о «bryti i rup kunuku» («старшем в руси конунге») (надпись U-II в королевской усадьбе Адельсё, напротив Бирки), о «лучшем в руси» — «bastri i rupi» (U-16; см. — Мельникова, Петрухин 1989:298). Конунг и «его русь» в среднешведской речи, видимо, — достаточно устойчивое сочетание. Словоупотребление «allan rup» («вся русь») равнозначно сочетаниям «allan ledungr, allan almenningr» («все войско, все ополчение») в других надписях и

77

 

текстах. Именно так, вероятно, следует понимать и соответствующее место русской летописи.

Архаизм шведского термина заставляет обратить внимание еще на одно обстоятельство. Со времен Тацита флот «свионов» был именно гребным. Парусное мореплавание на Балтике начинается не ранее .VII в. Корабли свионов времен Римской империи, готов и гепидов — в конце римской эпохи, англов и ютов — в начале Великого переселения народов ходили на веслах.

Гребцы — rotaz, образующие команду — ruth, были важным компонентом древнесеверной социальной организации в I-VII вв., а с появлением паруса она естественно стала основой военной организации морских дружин викингов.

Еще одна группа памятников позволяет предпринять попытку проследить истоки этой организации. Это — североевропейские петроглифы, наскальные изображения Фенноскандии.

Образ ладьи с морским экипажем в десяток и более человек появляется на наскальных изображениях Карелии и северной Скандинавии, видимо на исходе северного неолита и в начале эпохи бронзы, вряд ли позднее конца II - начала I тыс. до н. э. (на таком же временном отрезке до Тацита, как от Тацита — до эпохи викингов, и от эпохи викингов — до нашего времени). Древнейшие изображения ладьи — контурные, с килевым бревном, выступающим в носовой части параллельно штевню. Штевень увенчан головой зверя, а на древнейших изображениях — лося.

Скандинавские петроглифы эпохи бронзы (I тыс. до н. э., в основном 700-500 гг. до н. э.) фиксируют развитие этого образа и конструкции судна. Двойные штевни на носу и на корме иногда венчаются головами животных. В руках у гребцов появляется поднятое оружие (мечи). Развитие этого образа иконографически можно проследить до изображений на «поминальных стелах» Готланда, где древнейшие композиции (V-VI вв.) порой тождественны «ладьям» петроглифов бронзового века (хотя хронологически их разделяет интервал почти в тысячу лет).

Уникальная архаическая композиция запечатлена на поминальном камне в местечке Клинта на острове Эланд (хранится в Сток-

78

 

гольмском историческом музее). Стела датируется V-VI вв., на ней изображен солярный знак, чашечные углубления, фигуры «небесных зверей» и ладья с экипажем. Судно вполне тождественно как описаниям «кораблей свионов», так и находке из Хьотсприн-га. Гребная русь на южной Балтике фиксируется через пятьсот лет после описания флота свионов в «Германии» Тацита. Лишь после 600 г. н. э. на готландских стелах появляются первые изображения корабля под парусом. Преобразованная, но устойчивая композиционная схема, где на корабле запечатлен вооруженный экипаж, «морское войско», «ледунг», «русь», сохраняется и развивается преемственно до XI в., когда в рунических текстах на камнях Уп-ланда появляется слово ruth), вырезанное древнесеверными рунами.

Член такого экипажа — русин (форма уже собственно восточнославянская) в княжеском войске Рюрика—Ярослава, может быть опознан в известном персонаже статьи 1 Краткой редакции «Русской Правды» (Лебедев 19886). Жизнь его, защищенная княжеской гарантией, оценивается в 40 гривен, как и жизнь свободного «мужа» словенской общины, чью безопасность в трех степенях защиты гарантировали три поколения окружающих родственников. В Новгороде XI в., ко времени составления «Русской Правды», таким «русином» безусловно мог быть не только «находник»-варяг или другой изгой, но и Словении, в полном соответствии с одной из ключевых формул летописи: «от варяг бо прозваша ся русью, преже бо беша словени» (Сборник 1970:38, 40, 51).

Протофеодальная элита Скандинавии и прежде всего средней Швеции с середины IX до середины X вв. наиболее тесно связанная Восточным путем с Русью, через Ладогу и Бирку на озере Меларен, в первой половине X в. выступает как сложившееся и достаточно своеобразное явление. Приблизительно сотня погребальных камер в могильнике Бирки, так же как близкие им по обряду и синхронные камерные погребения в Хайтабу (где они составляют компактную группу исторически связанную, видимо, с    коротким периодом господства шведов в «вике на Шлей»), свиде- тельствуют о существовании организованного социального слоя

79

 

(включавшего в себя мужчин и женщин), занимающего элитарное положениев «древнейшем городе Швеции» (Лебедев 1977; Graslund 1980; Лебедев 1985). Вполне уместно говорить о тождестве этой группы по своим функциям с королевской дружиной — grid в шведских источниках (отсюда—древнерусское гридь, следующее по времени заимствование вслед за более архаичным русъ) (Львов 1975:282).

Характерная особенность «элитарной культуры» Бирки — ее насыщенность восточными и особенно восточноевропейскими элементами (Славяне и скандинавы 1986:274-281). Взаимодействие, одним из наиболее ярких плодов которого стала эволюция понятия и термина «русь», осуществлялось на различных уровнях.

^ Материально-ценностный уровень обмена наиболее полно проявился в движении потока денежного серебра (восточного, а затем и западного), обмена технологиями, типами орудий, оружия, украшений: в погребениях Бирки представлены восточноевропейские дружинные наборные пояса, сумки-ташки, восточного покроя шаровары, запашная одежда (типа кафтана) с бронзовыми пуговицами и тесьмой по краю, меховые «русские шапки», женские плиссированные льняные и шелковые рубахи, бусы и другие виды украшений. Обмен на материально-ценностном уровне (судя по материалам Ладоги и Бирки) устанавливается уже в середине VIII в. и достигает максимума к середине X в.

^ Семантически-знаковый уровень обмена выявлен в результате внимательного анализа артефактов, обнаружившего ранние проявления взаимного знакомства со знаковыми системами, и последующего их, иногда — совместного развития.

Граффити на монетах позволяют проследить этот процесс, начиная с появления северных рун, к распространению новой, военно-дружинной графической символики (изображение оружия, стяга, княжеского «знака Рюриковичей»).

Тотже уровень контактов проявляется и в ономастиконе: славянизированные формы скандинавских имен, такие как ^ Олегъ, Ольга, Игорь, указывают на активное языковое взаимодействие в дружинно-княжеской среде; обратные заимствования, датское

80

 

«Вальдамар», относится к следующему этапу отношений. Ряд фактов позволяет говорить о билингвизме славяно-скандинавской дружинной элиты, и, по свидетельству Константина Багрянородного, этот билингвизм актуален для середины X в. Обмен на семантически-знаковом уровне со всей определенностью можно констатировать в начале IX в. и он достигает наибольшей полноты в течение X в., когда формируется общий для русских и скандинавских культур фонд духовных ценностей, как нашедших материализованное выражение (в погребальных ритуалах), так и, видимо, существовавший в устных формах дружинного эпоса (Рыдзевская 1978:159-236).

^ Социально-политический уровень обмена элит архаической «руси» проявляется наиболее полно в этих знаковых системах. Именно погребения по новому обряду (камерных могил) содержат наибольшее количество «восточных» материальных ценностей и социальных атрибутов, относящихся к военной и торговой деятельности. Отчетливые следы этого взаимодействия прослеживаются и в древнерусском, и в древнесеверном языках (Мельникова 1984:62-69). При количественной их равноценности, показательно, что скандинавские заимствования в древнерусском — варяг, гридь, тиун, стяг — охватывают военно-организационную дружинную, а отчасти также, видимо, государственно-фискальную сферу деятельности (скот в значении «деньги» из третьего, общего для северного и славянского языков источника, шъляг —для денежной единицы). Славянские слова в скандинавском охватывают область бытовой дружинной культуры (sodull—«седло», katse «кошъ», «сума», может быть, lavi—«лава», «скамья», «лавка», humle — «хмель»), отчасти — государственной практики (graens «граница»), а наиболее полно и представительно —торговую (включая и транспортную) сферу культуры: torg—«торг», talk — «тълкъ» (переводчик), besman — «безмен», lodje — «ладья», loka —         «лука», «хомут», sobel—«соболь», silk — «шелк». Как в военно-дружинной, так и в городской торгово-ремесленной сфере славяно-скандинавское взаимодействие приобретает интенсивный характер со второй половины IX в., достигает максимума

81

 

во второй половине X в., а с конца X - первой половине XI в. прослеживается уже самостоятельное для каждой культуры, дальнейшее развитие совместно выработанных инноваций. Так, синхронно и независимо друг от друга появляются на Руси — мечи «русских форм», а в Скандинавии — поминальные «рунические камни» (правда, засвидетельствовавшие порой в эпитафиях конкретные эпизоды и судьбы варягов на Руси).

^ Идеологический уровень, обмен духовными ценностями проявляется в сформированных в X в. «гибридных» погребальных языческих ритуалах, распространении мелкой культовой пластики, амулетов, стоящих за ними религиозных образов и мифологем. Наиболее обширным полем этого взаимодействия был дру-жинно-эпический фонд, однако итоговая и сущностная реализация взаимосвязей в духовной сфере, подкрепленная феодально-государственной практикой династических связей, — это распространение с Востока через Русь культурных ценностей и норм феодально-христианской государственности Византии. Ярослав Мудрый, завершающий этап развития «архаической руси», в королевских сагах «Хеймскринг лы» выступает эталоном феодального христианского государя. «Конунг Ярицлейв»— родич и союзник конунгов-крестителей НорвегииОлаваСвятого, его сына Магнуса, Харальда Хардрады. Центр тяжести новых идеологических ценностей в XI в., безусловно, находится на Руси. Уровень обмена в этой сфере намечается не позднее середины X в., достигает максимума в XI в. и обретает художественное выражение в древнерусской литературе XII в. (включение окончательной редакции «Сказания о призвании варягов» в текст «Повести временных лет» 1118 г.) и древнесевернойХШ в. (монументальное полотно королевских саг «Хеймскринглы»). Эта письменная фиксация происходит, однако, уже в условиях, стадиально отдаленных и отделенных от «архаической руси» несколькими поколениями.

Динамика эволюции основных значений названия русь: обозначение вооруженной команды гребного корабля (княжеской дружины) во второй половине IX в. — княжеского окружения, нераз-

82

 






Рюрик. Памятник

тысячелетию России

(скульптор М.О.Микешин).

Ryurik. The monument devoted to the Millenium of Russia (sculptor M.O.Mikeshin).

личимого по этническому составу с начала X в. — подведомственной князю социальной группы «Русской Правды» с конца X - начала XI вв. (одновременно с «территориальной проекцией» этого же понятия—«Руска земля»; земля, подчиненная князю и управляемая его «русью», а со времени Крещения— Русская Земля, осененная благодатью и объединившая население в конфессиональном единстве, наиболее значимом для создателя «Повести временных лет»). Архаический этап эволюции в Скандинавии и на Руси определялся общими характеристиками (количественными и качественными) формирующейся элиты, тесной связью ее с факторами становления и развития Балтийской цивилизации.

Углубленный анализ этой эволюции и связанных с ней процессов социального, демографического, этнического развития требует уточнения и своего рода «изменения масштаба» локальной, территориальной проекции. Культурно-историческое пространство Балтийской цивилизации достаточно органично расчленяется на региональные этнокультурные составляющие. Наряду с раннего-сударственными тфриториями средневековых народностей стран Скандинавии и Балтии одной из таких составляющих выступает Прибалтийская Русь, «Русь Рюрика».

Географические реалии — пути и центры, прежде всего — соперник Ладоги-Альдейгьюборга, Алаборг в Приладожье; генеалогические цепочки местных правителей «дорюриковой Ладоги» и Ладожского ярлства; варяги и колбяги в политической жизни Древней Руси, Византии, Фенноскандии; «Русь Рюрика», пути формирования, состав, области и центры полулегендарных

83

 

«русов», первоначальной архаической «руси» летописных и восточных текстов; масштабы, время и территория «каганата русов» 830—850-х гг. — вот далеко не полный перечень новых проблем и задач исследования генезиса Руси, основанного на междисциплинарном синтезе источников. Они существенно дополнят и расширят сформировавшуюся достаточно дробную периодизацию русско-скандинавских отношений середины VIII - середины XIII вв., принятую в последние годы в отечественной литературе (Славяне и скандинавы 1986:284-297). Основанная для начальных этапов (VIII—XI вв.'), главным образом, на археологических данных, она в то же время позволяет существенно уточнить и детализировать письменные свидетельства XII-XIV вв., когда «Русь Рюрика» трансформируется в территориальные образования Новгородской земли, преемственно развивающиеся в последующие столетия.

 
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Университет Центр «Петроскандика» iconПрограмма: 15. 11. Четверг Философский факультет спбГУ, Менделеевская линия 5
Санкт-петербургский государственный университет, философский факультет, исследовательский центр медиафилософии, информационный и...
Университет Центр «Петроскандика» iconПетербургский Государственный Университет Центр лингводидактического тестирования

Университет Центр «Петроскандика» iconОмский государственный педагогический университет
«Сударушка» г. Омска, му «Центр по работе с детьми и молодежью ОАО г. Омска», гу омской области «Социально-реабилитационный центр...
Университет Центр «Петроскандика» iconРимское право
Московский государственный университет имени М. В ломоносова Центр общественных наук
Университет Центр «Петроскандика» icon23 октября 2011 года
Луганский национальный университет имени Тараса Шевченко Центр инновационных технологий
Университет Центр «Петроскандика» iconТ. П. Пушкина Медицинская психология Новосибирский государственный...
Медицинская психология. – (Методические указания). /Автор-составитель Т. П. Пушкина. – Новосибирск: Научно-учебный центр психологии...
Университет Центр «Петроскандика» iconIx-й международный молодежный научный экологический форум стран балтийского...
Кий фонд фундаментальных исследований, Санкт-Петербургский научный центр Российской Академии Наук, Правительство Санкт-Петербурга,...
Университет Центр «Петроскандика» iconТеатральный центр стд РФ «На Страстном» театральный сезон
Всероссийский государственный университет кинематографии им. С. А. Герасимова (вгик)
Университет Центр «Петроскандика» iconЛитературно-мемориальный музей ф. М. Достоевского центр исследований...
Вячеслава Иванова. Участвуют: Анджей Дудек (Ягеллонский университет, Краков), Стефано Каприо (Папский Восточный институт, Рим) о....
Университет Центр «Петроскандика» iconКоммуникационный центр Bosch расширяет филиальную сеть: центр в Казани — первый в России
И этой осенью откроет новый центр в России, в столице Республики Татарстан городе Казани
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница