В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР


НазваниеВ. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР
страница1/24
Дата публикации07.03.2013
Размер3.13 Mb.
ТипЛитература
userdocs.ru > История > Литература
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

В. В. Иванов
ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ СЕМИОТИКИ В СССР




Вяч. Вс. Иванов
Очерки  по  истории  семиотики  в  СССР

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Литература


^

ИССЛЕДОВАНИЕ РАННИХ ЭТАПОВ РАЗВИТИЯ И ОСОЗНАНИЯ ЗНАКОВЫХ СИСТЕМ


  • Реконструкция предыстории семиотики

  • Древний словесный текст и обрядовое действо. Теория первобытного синкретизма

  • Диахроническое объяснение синхронных типов и эволюционная типология языка

  • Реконструкция древнейших типов знаковых систем, использовавшихся для коммуникации

  • Соотношение звуковых и жестовых систем знаков

  • Действо имени и табу слов

  • Миф об установлении имен

  • Словесный поединок и обобщенный обмен

 

1. Реконструкция предыстории семиотики. Исследователь ранней истории и предыстории семиотики (как и истории отдельных семиотических научных дисциплин – таких, как лингвистика) имеет известные преимущества перед исследователем истории других наук. В его распоряжении находятся не только письменные свидетельства того, как люди относились к знаковым системам, ими используемым – прежде всего к естественному языку и отдельным его знакам-словам. Он может применять также и современные методы сравнения более поздних источников – знаковых текстов (словесных, жестовых, обрядовых, мифологических), дающие возможность восстановить наиболее раннее состояние, предшествовавшее древнейшим письменным текстам. Современные методы лингвистики, этнологии и других наук, связанных с семиотикой, оказываются тем самым инструментом для изучения прошлого самой этой науки и позволяют существенно отодвинуть вглубь временную перспективу, в которой может оцениваться осознание знаковых систем их носителями.

Для исследования наиболее ранних этапов в отношении человека к знаковым системам и текстам, им используемым, первостепенный интерес представляют данные этнологии, говорящие об особой роли слова (речи) в религиозных представлениях (ср. детальный анализ суданских фактов у Калам-Гриоль, 1965), что проявляется, в частности, в роли заклинаний, заговоров, табу слов (Зеленин, 1929, 1930; Хаверс, 1946) и т.п. П.Г. Богатырев, первый из этнологов, последовательно применивший семиотический подход к этнографическим фактам, считал, что «магические действия и словесные формулы могли возникнуть одновременно» (Богатырев 1971: 198, ср. Богатырев 1926: 192–193). В пользу вывода, предполагающего, что словесная программа ритуала и самый ритуал некогда могли представлять единое нерасчлененное целое, свидетельствуют данные таких архаичных письменных традиций, как, в частности, клинописная хеттская, сохраняющая чрезвычайно значительное число ритуалов, в которые вставлены сопровождающие и объясняющие их словесные формулы.

 

2. ^ Древний словесный текст и обрядовое действо. Теория первобытного синкретизма. С наибольшей остротой проблема неотделимости древнего словесного текста от синкретического обрядового действа, в которое этот текст входил, была поставлена акад.

A.Н. Веселовским (Веселовский 1894, 1898, 1913, 1940; ср. Энгельгардт 1924; Шишмарев 1972: 320–330). После того как Веселовского (прежде всего благодаря развитию некоторых его идей B.Я. Проппом) по достоинству стали оценивать как одного из предшественников современной семиотической этнологии и поэтики (см. Леви-Стросс 1960, 1973; Иванов 1974в: 852; ср. также уже Эрлих 1965: 29–30), особенно насущной задачей представляется рассмотрение его идеи первобытного синкретического обрядового действа в свете данных современной науки.

Веселовский утверждал, что эта теория может быть выведена как индуктивно на основании известных фактов сравнительной этнологии, истории литературы и других искусств, так и дедуктивно – исходя из соображений, относящихся к теории коллективного бессознательного творчества – Веселовский 1940: 201, ср. весьма интересные мысли о бессознательном характере языка, к которым уже в 70-е годы прошлого века пришли лингвисты Казанской школы, намного предвосхитившие идею включения языка в более общую теорию бессознательного, намеченную позднее (Сепир 1934: 123, прим. 2, Бенвенист 1974: 115–126 и др.). Сближение языка с коллективным фольклорным творчеством, отвечавшее духу работ Веселовского по исторической поэтике, послужило позднее основой для введения в фольклористику и этнологию семиотических методов в трудах Р.О. Якобсона и П.Г. Богатырева (Богатырев 1971: 369–386).

Другим теоретическим основанием идеи первобытного синкретизма у Веселовского была мысль о том, что древнейший синкретический обряд отвечает потребности «психофизического катарсиса», который объединяет эти ранние формы обрядовых действ с позднейшим искусством (Веселовский 1940:201). Эта идея согласуется как с наиболее глубокой из современных психофизиологических интерпретаций искусства, предложенной Л.С. Выготским, который основывался на известном физиологическом принципе «воронки» Шеррингтона (Выготский: 1968), так и с полученными в исследованиях последних лет выводами о фольклорном происхождении катарсиса (Арановская 1974).

Тщательно рассматривая исходные предпосылки своей теории, Веселовский формулирует те принципы разумности типологических сопоставлений, которые сохраняют силу до нашего времени. При исследовании различных конкретных однотипных знаковых систем (языков, мифов, ритуалов и т.п.) типологическое сближение одной из них, признаваемой за более архаичную, с какими-либо явлениями внутри другой подобной системы оправдано только в том случае, если эти последние с помощью внутренней реконструкции выделяются в качестве пережиточных. Этот принцип, в настоящее время общепризнанный, формулируется Веселовским в отчетливом виде (Веселовский 1940 : 202). В качестве блестящего образца такого анализа на древнегреческом материале в нашей науке позднейшего времени можно указать на исследование акад. И.И. Толстого, обнаружившего в афинских буфониях аналог медвежьему празднику (Толстой 1966: 80–96, ср. о культе «сына медведя» в древнегреческом эпосе: Карпентер 1966). На материале обрядов сибирских народов «медвежья драма» была изучена еще самим Веселовским (Веселовский 1940: 232–300), который отметил, что в ней «можно рельефно проследить зарождение культовой драмы» (Веселовский 1940: 300) из обрядового хора. Новейшие разыскания о сибирском медвежьем празднике (Алексеенко, 1960, Крейнович 1969а) подтвердили проницательность его наблюдений. Это представляется в особенности существенным потому, что в ритуалах, связанных с охотой на медведя у таких народов, как нивхи, пережиточно «отражено миропредставление людей каменного века» (Крейнович 1969а: 91). Это заключение, сделанное на основании лингвистических и этнографических данных, согласуется с выводом, к которому приходят историки первобытного искусства. Изображения медведя – его «натуральный макет» в верхнепалеолитических пещерах Монтеспан и Пеш-Мерль (Франция), по-видимому, использовались в качестве существенного элемента обрядового охотничьего действа (Столяр 1964: 34–36, 1972: 47–49), как и изображения медведя на медвежьем празднике у современных сибирских народов, что в своем анализе «медвежьей драмы» отмечал и Веселовский (Веселовский 1940: 295, ср. Крейнович 1969а: 20, 97). Промежуточными звеньями менаду верхнепалеолитическими и недавними сибирскими изображениями медведя, составляющими неотъемлемую часть медвежьего обрядового действа, могут служить такие археологические находки, как неолитическое изображение медведя из песчаника в Самусьском могильнике под Томском (II тысячелетие до н.э.) и древнеяпонское (возможно, протоайнское) изображение (догу периода дземон) человека-медведя, которое поддается интерпретации на основании сближения его с айнским медвежьим культом.

У современных сибирских народов с культом медведя связаны и другие обряды, включенные в медвежий праздник и продолжающие обычаи, восходящие ко времени до палеолита, как об этом свидетельствуют мустьерские (по-видимому, ритуальные) захоронения нескольких медведей с раздельными погребениями трех черепов (Бонифай 1964, 1965, Леруа-Гуран 1964: 30–36, Григорьев 1968: 147–148). Эти мустьерские захоронения медведей в каменном ящике представляется возможным рассматривать как медвежье кладбище (Иванов 1972а: 108) того же типа, что и родовой медвежий амбар, куда у нивхов складывали медвежьи кости и подвешивали черепа медведей, ср. также сохранившееся до недавнего времени нанайское медвежье кладбище, где медведи прикреплялись к деревьям (Тимохин, 1969). Этот последний ритуальный знак при его вычленении из охотничьего обрядового действа может дать начало знаку животного, а позднее – и человека у мирового дерева, повторяющемуся в разных культурных традициях вплоть до искусства нового времени (Топоров 1964, 1972: 93–98, 1973б).

С семиотической точки зрения существенным при этом является как вычленение одного (комплексного) знака из всего обрядового знакового текста, так и изменение функции знака: в терминах семиотической классификации Перса (Перс 1904) первоначально изображение медведя на медвежьем празднике было иконическим – изобразительным знаком (указывало на самого убитого медведя). Позднее знак животного на дереве стал относиться к другому означаемому; в древнегерманском культе бога Одина, который согласно мифу страдал на дереве, ему посвящали волков (а также людей-изгоев, в ритуальном отношении приравненных к волкам, Якоби 1974) и собак, которых вешали на дерево как знаки Одина. На медвежьем празднике у кетов изображение медведя в то же время является изображением антропоморфного лесного духа – кайгусь (Крейнович 1969а: 20).

На примере медвежьего праздника, значение которого для обоснования теории первобытного синкретизма увидел сам Веселовский, видно, что эта теория для наиболее ранних эпох должна быть существенно расширена и должна включить в себя также зачатки изобразительного искусства, которое в то время не было отграничено от обрядово-магической практики, с одной стороны, от рисуночного и понятийно-идеографического письма, – с другой.

Как полагал Веселовский (чьи выводы совпадают с результатами недавних трудов таких ученых, как Боура, см. Боура 1962, Мелетинский 1972: 155–156), «в начале, в праистории поэтического и вообще художественного развития, следует предположить известный синкретизм, не смешение, а отсутствие различия между определенными поэтическими родами, поэзией и другими искусствами» (Веселовский 1939: 3–4). Критически обозревая предпринятые в XIX в. опыты исторического рассмотрения жанров литературы, Веселовский попробовал дать ответ на самим им четко поставленный вопрос: «В последующей истории поэзии мы встречаем такие более или менее определенные типы, как эпику, лирику, драму; в каких отношениях стоят они к той синкретической, хоровой поэзии, формы которой мы вправе считать древнейшими? В какой последовательности развились они из этой протоплазмы, отвечая тем или другим опросам бытовой или общественной эволюции?» (Веселовский 1940: 242–243). В этой постановке вопроса видно отличавшее Веселовского стремление понять унаследованное от Аристотеля традиционное учение о литературных жанрах как результат длительной эволюции, увидеть в них унаследованные формы, которые последовательно выделились в отдельные жанры.

Веселовскому все те последующие ученые, которые в той или иной мере испытали его влияние (не только непосредственные его продолжатели, как акад. В.М. Жирмунский и отчасти В.Я. Пропп, но и полемизировавший с его диахроническим подходом В.Б. Шкловский; Шкловский 1925 и Эйхенбаум 1927), были обязаны принципиально новым – динамическим подходом к словесным жанрам.

Именно благодаря Веселовскому сложилось представление о том, что разграничение жанров «всегда исторично, т.е. справедливо только для определенного исторического момента» (Томашевский 1927, стр. 162, 159). Здесь всего отчетливее сказывается грань между традиционной аристотелевской поэтикой и современной поэтикой, хотя в последнее время учащаются попытки объединения обеих (ср. Морпуго-Тальябуэ 1967а, 1967б: 352 и след., ср. об Эйзенштейне Жолковский и Щеглов 1967: 377, прим. 22, см. впрочем, ссылку на Аристотеля в связи с разбором эпизода Одесской лестницы в «Броненосце Потемкине» уже: Шкловский 1928: 149, 1965: 89).

Если для многих литературоведов традиционная классификация жанров в «Поэтике» Аристотеля «все еще остается прекрасным введением в предмет» (Фрай 1969: 14) и кладется в основу всей системы описания литературы (ср. феноменологические категории «das Lyrische, Epische, Dramatische» – «лирическое, эпическое, драматическое» начало, предопределяющие «игровое пространство» – Spielraum по отношению к Musterpoetik – поэтике образца (Штайгер 1946, 1948, 1961), то Веселовский и все следовавшие за ним ученые рассматривали жанры как результаты диахронической эволюции первобытного синкретического действа. Из синкретического обряда выделяются лиро-эпические его элементы, позднее дающие начало эпосу, а еще позже (по мере выделения индивидуального певца из хора) – лирике. Развивая эти идеи Веселовского, акад. В.М. Жирмунский писал: «Как указал акад. А.Н. Веселовский, словесный элемент укрепляется и приобретает самостоятельное значение лишь с выделением из хора солиста-певца, со своей особой партией, а затем – с превращением запевалы в профессионального певца, хранителя песенной традиции» (Жирмунский 1925: 19–20). С другой стороны, теория последовательного распада первобытного синкретического прадейства Веселовского объясняет и выделение из него драмы, вырастающей из народных игр при годовых праздниках.

Для объединения традиционной (аристотелевской по своим истокам) синхронной классификации жанров и их диахронического осмысления, продолжающего традицию Веселовского, но учитывающего и коммуникационный аспект семиотического обмена знаковыми текстами, особое значение имеет теория М.М. Бахтина, который в основу изучения литературного жанра кладет исследование «речевых жанров», связанных с определенными ситуациями общения (Иванов 1973б: 11). Но жанр словесного искусства не выводится прямо из жизненного, а связан с прошлым того же литературного жанра (Бахтин, 1963: 142). Последняя мысль, допускающая переформулировку в терминах кибернетических моделей, согласуется с новейшими теориями литературной коммуникации, где одновременно учитывается синхронная литературная ситуация и ряд развития (vývinový rad), вместе образующие литературный контекст (Мико 1970: 121; ср. Бакош 1970). Такая модель представляется естественной при учете включения памяти как составного звена канала коммуникации в общей схеме, предлагаемой теорией информации. Введение понятия памяти жанра как узлового в исторической поэтике нельзя не признать выдающимся достижением М.М. Бахтина, которому удалось тем самым снять противоположение исторической и синхронической поэтики. С помощью этого понятия описывается передача во времени жанровых структур, сформировавшихся ранее в условиях непосредственного общения, которые сами по себе «конститутивны лишь для некоторых художественных жанров» (Медведев 1928: 23).

Если воспользоваться той эволюционно-биологической аналогией, которая представляется уместной по отношению к данной проблеме, то можно было бы сказать, что литературные жанры можно рассматривать как эквиваленты стабилизировавшимся видам, если говорить о литературной эволюции в терминах передачи информации (Иванов 1974в: 841).

 

3.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

Похожие:

В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР iconИскусство и коммуникация: Очерки из истории философско-эстетической мысли
Искусство и коммуникация (очерки из истории философско-эстетической мысли). М.: Московский общественный научный фонд; ООО «Издательский...
В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР iconА. Н. Барулин Основания семиотики
Основателями семиотики (семиологии) считаются математик, логик и философ Ч. С. Пирс и лингвист Ф. де Соссюр, иногда также (и я присоединяюсь...
В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР iconБогданов К. А. Б 73 о крокодилах в России. Очерки из истории заимствований и эк­зотизмов
Богданов К. А. Б 73 о крокодилах в России. Очерки из истории заимствований и эк­зотизмов. — М.: Новое литературное обозрение, 2006....
В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР icon28 апреля 2 мая 2012 года учебно-научный Центр типологии и семиотики...
Центр типологии и семиотики фольклора и Лаборатория фольклористики Российского государственного гуманитарного университета (Москва)...
В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР iconОснования и фундаменты
Ссср, Трансвзрывпрома, Союздорнии Минтрансстроя ссср, Союзгипроводхода и Мосгипроводхоза Минводхоза ссср, ниипромстроя и Красноярского...
В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР iconОглавление
Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории том Всемирно-исторические перспективы
В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР iconРекомендуемая литература
Айвазова С. Русские женщины в лабиринте равноправия. Очерки политической теории и истории. Документальные материалы. М., 1998
В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР iconБорис Акунин Кладбищенские истории «Кладбищенские истории»: КоЛибри;...
Эти очерки чередуются с беллетристическими детективными новеллами, написанными «рукой» Бориса Акунина, действие которых происходит...
В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР iconЗахарова Л. Г. Александр II // Вопросы истории. 1992. №6-7
Хрестоматия по истории СССР. 1861-1917: Учеб пособие для пединститутов / Сост. В. А. Антонов и др.; Под ред. В. Г. Тюкавкина. М.,...
В. В. Иванов очерки по истории семиотики в СССР iconСтроительные нормы и правила российской федерации
Гипровуза Гособразования ссср, Гипротеатра Министерства культуры ссср, нпо «Лифтмаш», миси им. В. В. Куйбышева, вниипо мвд ссср,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница