Сочинение а


НазваниеСочинение а
страница3/78
Дата публикации30.03.2013
Размер7.83 Mb.
ТипСочинение
userdocs.ru > История > Сочинение
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   78

^ «ИСТОРИЯ ФРАНКОВ» КАК ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПАМЯТНИК

Труд Григория Турского — дитя своего времени, и в нем отразились характерные черты этой переходной эпохи. С одной стороны, в нем еще чувствуется влияние литературно-языковых традиций старого римского общества, а с другой — уже проявляются такие языковые элементы, которые в конечном счете легли в основу новых романских языков. «История франков» — замечательный литературный памятник потому, что она написана не вычурным языком ритора, но просто, доходчиво, а порой и живописно. В ней много выпукло-зримых картин, сцен, полных драматизма.

Автор обнаруживает качество замечательного рассказчика. Все это придает повествованию большую убедительность. Благодаря образности живого изображения реальности столь, казалось бы, непритязательная летопись превращается в произведение, с беспощадной правдивостью рисующее жизнь людей того времени, особенно представителей высшего общества.

Умение Григория Турского живо изображать конкретные явления жизни, его стремление к наглядности, к умелому использованию мелочей, чем пренебрегали древние,— характерные черты его труда. Этим «История франков» отличается как от сочинений древних, так и от аналогичных хроник того времени. Язык летописи Григория «погружен в конкретную суть событий, он говорит вместе с людьми и через людей, которые переживают эти события... язык его способен самыми разнообразными способами выражать радость и боль этих людей, насмешку и гнев, страсти, которые кипят в их душе, выражать энергично и сильно» 16.

Чем же были обусловлены образность, простота стиля и языка произведения Григория Турского? Ответ на этот вопрос следует искать, во-первых, в исторических условиях жизни того периода, когда старая античная культура для избранных пришла в упадок, а новая средневековая еще не начинала складываться, и, во-вторых, в той среде, которая окружала Григория Турского, в обществе романских простолюдинов и франкских воинов, к которым он обращался со своими проповедями, приспосабливаясь [338] к их народному языку и к их непосредственно-конкретному ощущению мира. Чтобы влиять на свою паству, он вынужден был мыслить, по его собственному выражению, «в простоте». Этот выбор был у Григория сознательным. Правда, он охотно подчеркивает свою недостаточную образованность, не позволяющую ему писать искусно, но это лишь традиционный риторический прием, встречающийся не только у него. О простоте стиля Григорий написал в предисловии к книге «О чудесах св. Мартина», в котором явившаяся ему во сне мать говорит замечательные слова, как бы побуждая Григория к сочинению: «Разве ты не знаешь, что у нас, согласно разумению народа, больше всего ценится ясность, как ты умеешь говорить?» 17. И в «Истории франков» он пишет об этом же, заклиная потомков, которые будут переписывать его труд, ничего в нем не исправлять и не менять ни единого слова (X, 31).

Исходя из мнения, что философствующего ритора понимают немногие, а говорящего просто — многие, Григорий часто отказывается от традиционных средств риторики и использует так оживляющую изложение прямую речь. Как уже отмечалось, простота и образность изложения существенно отличают его от авторов классического периода, особенно позднеримского. Стиль римских авторов «в эпоху поздней античности.— пишет Э. Ауэрбах,— бился в судорогах; гипертрофия риторических средств, мрачность атмосферы, окутывавшая все, что совершалось в истории, придают позднеантичным авторам от Тацита и Сенеки до Аммиана (Марцеллина) черты насильственности, вымученности, перенапряженности; у Григория эти судороги кончились» 18. Однако Григорий не игнорирует элементы стиля римских авторов. Так, в местах наиболее патетических и драматических он прибегает к выразительным средствам риторики (в главе «О крещении Хлодвига», II, 31; в речи королевы Хродехильды против античных богов, II, 29; в речи королевы Фредегонды у изголовья больного сына, V, 34; и др.).

Григорий Турский, обладая превосходной наблюдательностью и хорошим знанием жизни, стремится почти каждое событие показать через действия людей, раскрыть характер этих людей. При этом он, как правило, пользуется или краткими, схематичными психологическими зарисовками, главная цель которых — определить положительное или отрицательное отношение к персонажу, или же, что у него встречается чаще, выявляет характеры действующих лиц косвенно, через их дела и поступки. В его портретных характеристиках нет той целостности и в то же время детализации морально-психологических качеств, как, например, у Тацита. Но зато созданные им образы отличаются большой сочностью, жизненностью, правдивостью и достоверностью. Это относится преимущественно к образам меровингских королей, королев и их наследников, а также к образам других представителей господствующих слоев общества; к простому народу он обращается лишь изредка, рисует его бегло, вскользь. [339]

Характеристику королей Григорий начинает с создателя Франкского королевства — Хлодвига. При обрисовке образа этого короля он, видимо, придерживался установившейся к тому времени устной, вероятно, народно-песенной традиции 19. Рассказ о рождении Хлодвига Григорий начинает эпической фразой: «Hiс fuit magnus et pugnator egregius» («Хлодвиг был великим и могучим воином», II, 12), что уже предопределяло будущую славу Хлодвига. А рассказу о крещении Хлодвига (II, 31) присущи торжественность и красочность, которые были свойственны духовным проповедям и объясняются многолетним бытованием этого предания прежде всего в духовной среде. В последующих рассказах (II, 27—32, 35, 37, 38, 40—43) Хлодвиг предстает как сильная, волевая личность. Он использует любые средства для достижения своей цели — создания Франкского государства и установления единоличной власти. Однако Григорий, по своему обыкновению, не дает оценки его вероломным и коварным поступкам, как бы предоставляя читателям самим сделать вывод.

Другими яркими образами меровингских королей являются король Хлотарь, временно объединивший под своей властью Франкское королевство после смерти своих братьев, и его сыновья — новые удельные короли Хариберт, Гунтрамн, Сигиберт и Хильперик. Их деяния излагаются подробнее, Григорий раскрывает их отношения друг с другом, с приближенными и подданными, а также с церковью. Иногда даже прорывается оценка того или иного короля: например, Хлотаря Григорий называет распутным (IV, 3), Сигиберта — бесстрашным (IV, 49) и мягкосердечным (IV, 23). Но законченных характеристик этих королей, кроме характеристики, данной автором королю Хильперику после его смерти (IV, 46), все же нет.

Образы королей Сигиберта и Хильперика контрастируют: первый рисуется Григорием положительно, второй — отрицательно. Король Сигиберт, покровитель Григория Турского, бесстрашен, смел, ловок и проворен. Он дважды сражался с гуннами, вторгшимися в Галлию. В первом сражении Сигиберт оказался победителем (IV, 23), во втором — попал в плен, но сумел заключить с гуннами выгодный мир: «...подкупил дарами тех, кого он не смог одолеть храбростью в сражении» (IV, 29). Бесстрашие Сигиберта раскрыто и в рассказе о том, как он усмирил зарейнские племена, недовольные тем, что он не повел их против Хильперика (IV, 49). Достоинство Сигиберта подчеркивается в рассказе о его женитьбе. В жены он взял Брунгильду, дочь вестготского короля, в то время как братья его выбирали себе «в жены не достойных себя женщин» и женились даже на служанках (IV, 27). Главный враг Григория—Хильперик. Григорий приводит примеры его жестокости и вероломства, в том числе убийство жены Галсвинты (IV, 28), сыновей Меровея (V, 18) и Хлодвига (V, 39). Григорий дает ему лаконичную характеристику: «...он часто опустошал и сжигал множество областей, и от этого он не испытывал [340] никакого угрызения совести, а скорее радость... Он очень часто несправедливо наказывал людей, чтобы завладеть их имуществом» (VI, 46). Третий из братьев, Гунтрамн, противопоставляется Хильперику как герой положительный, а Сигиберту — как герой не столько воинственный, сколько благочестивый. Григорий всячески превозносит его набожность» щедрость по отношению к церквам и духовенству, его благотворительность (IX, 20, 21). Что же касается рано умершего короля Хариберта, четвертого из сыновей короля Хлотаря, то Григорий говорит о нем мало, упоминая лишь о его отношениях с женами, которых он часто менял по своей прихоти, за что был отлучен от церкви (IV, 26). Однако Венанций Фортунат, который гостил у короля Хариберта, посвятил ему стихотворение (VI, 2), где он хвалит Хариберта за хорошее им знание латинского языка.

Вызывают интерес зарисовки наиболее колоритных представителей королевской администрации. К числу таких лиц прежде всего следует отнести коварного выскочку графа Левдаста, бывшего раба, который делил с Григорием управление Туром. По оценке Григория, Левдаст был ничтожным и недалеким, очень хитрым и изворотливым человеком, умевшим льстить правителям и вельможам и играть на их слабостях. Однако стоило ему оказаться в затруднительном положении, как он терялся и совершал необдуманные поступки, которые в конце концов и привели его к гибели. Сделавшись графом, «он еще больше становится спесивым от высокой почетной должности, там (в Type.— В. С.) показал он себя алчным и хищным, надменным в спорах и грязным развратником. Сея раздоры и клевету, он скопил немалое богатство» (V, 48).

Не менее сочными штрихами рисует Григорий портрет другого вельможи меровингских королей — герцога Гунтрамна Бозона. В нем он особо подчеркивает вероломство. Гунтрамн Бозон с легкостью нарушал клятву верности, если ему это было выгодно. Так, он, подкупленный королевой Фредегондой, выманил мятежного сына Хильперика — Меровея, вместе с которым скрывался от гнева короля в базилике св. Мартина, специально устроив выезд на соколиную охоту (V, 14). Когда же в романской Галлии поднял мятеж самозванец Гундовальд, то Гунтрамн Бозон первый к нему примкнул и первый его покинул, похитив у него часть сокровищ (VII, 38). Григорий характеризует Бозона так: «Был же Гунтрамн Бозон в своих действиях легкомысленным, алчным и жадным сверх меры до чужого добра, всем клялся и никогда не держал слово» (IX, 10).

Таким же непривлекательным предстает перед нами и другой вельможа — герцог Раухинг: «...человек, преисполненный всяческого тщеславия, надменный, гордый и в высшей степени наглый. Он обращался с подчиненными, не проявляя ничего человеческого, но неистовствуя по отношению к своим ближним и выказывая безмерную и безумную злость, совершал гнусные злодеяния» (V, 3).

Порой эти отрицательные образы перемежаются, правда, обрисованными не столь выпукло, положительными персонажами. В этом случае критерием положительных качеств у Григория служат: справедливость, доброта, полезность, набожность, почитание священнослужителей, щедрость по отношению к церквам и бедным людям, возведение построек, храмов [341] и т. д. Примером такого положительного образа в изображении Григория может служить король Теодоберт, которого он называет деятельным (III, 1), великим и замечательным во всякой благости (III, 25). Такие же добродетели присущи и соправителю константинопольского императора Юстина — Тиберию (Константину) (V, 19). Сходным образом характеризует Григорий и герцога Хродина (VI, 20).

Особое место Григорий Турский отводит духовенству. Повествуя о делах и поступках многих епископов, Григорий не проходит мимо тех, которые вели себя недостойно, проявляя жестокость, алчность и распущенность. Такими одиозными фигурами являются епископ Клермона Каутин и епископы Салоний и Сагиттарий; рассказы о распутном поведении последних церковные писатели даже предпочитали считать позднейшей интерполяцией. Один из них, Каутин, чтобы завладеть собственностью священника Анастасия, заживо замуровал его в склепе. В конце рассказа Григорий добавляет: «Для Каутина же не было ничего святого, ничего дорогого. Его совершенно не трогали ни церковные писания, ни светские» (IV, 12).

Говоря о епископах, нельзя впадать в крайность. Как показывает сам Григорий, среди них немало было людей порядочных, истинно верующих. К числу таких епископов относился, например, Агрекула из Шалона на Соне. Григорий пишет о нем: «Был он весьма образованным и благоразумным человеком, происходившим из сенаторского рода. Он много выстроил в этом городе зданий, возвел дома, построил церковь с колоннами и украсил ее мрамором из разных пород и мозаикой» (V, 45).

Колоритны у Григория и образы женщин. Это прежде всего жены меровингских королей: Хродехильда, жена короля Хлодвига; Брунгильда, жена короля Сигиберта; враждовавшая с ней Фредегонда, жена короля Хильперика. Королева Хродехильда поддерживает решение Хлодвига принять христианство, и потому она предстает перед нами не только красивой и умной (II, 28), но и добродетельной, честной, целомудренной, набожной и чуть ли не святой женщиной (III, 19; IV, 1). Напротив, образ королевы Фредегонды обрисовывается им резко отрицательно. Властолюбивая, не терпящая соперниц, ненавидящая Брунгильду, полагая, что та пользуется большей властью и влиянием, чем она, высокомерная, безрассудная, Фредегонда еще в молодости была известна своей жестокостью (IV, 28). По рассказам Григория, Фредегонда причастна почти ко всем убийствам членов королевской семьи и простых людей, заподозренных в каких-либо действиях против нее и ее семьи. Григорий устами короля Гунтрамна называет Фредегонду «враждебной богу и людям» (IX, 20). Он не дает ее внешнего портрета, однако пытается раскрыть психологию образа (V, 34).

Контрастом Фредегонды является Брунгильда. Григорий подчеркивает королевское происхождение Брунгильды — в отличие от Фредегонды, бывшей служанки,— и ее воспитание, говоря так: «А была она девушкой тонкого воспитания, красивой, хорошего нрава, благородной, умной и приятной в разговоре» (IV, 27). Брунгильда снисходительна к пресвитеру, которого подослала Фредегонда, чтобы убить ее (VII, 20), она отважна, [342] когда защищает верного ей герцога Лупа от его недругов, ворвавшись в их строй (VI, 4) 20.

Итак, обрисовка исторических персонажей, рассмотренных нами, как и многих других, встречаемых в «Истории франков», весьма неодинакова. В показе одних образов Григорий старался продолжать традиции римских историков и давать своим персонажам прямую портретную характеристику, хотя и весьма упрощенную. Другие исторические персонажы даны им преимущественно в действии, с попутным выделением тех или иных индивидуальных черт характера. Что же касается внешних портретных зарисовок, то у Григория их нет, за исключением одной попытки дать внешний облик патриция Цельса (IV, 24). Характеризуя Цельса как человека спесивого, находчивого и сведущего в праве, Григорий сообщает, что Цельс был высокого роста, широкоплечий и с сильными руками (IV, 24).

Разумеется, здесь еще рано говорить о создании Григорием сложных психологических характеров, однако некоторые попытки в этом направлении он уже предпринимает.

Талант Григория как рассказчика ярко проявляется не только при описании современных ему событий, но и в рассказах о раннем периоде Франкского королевства, а именно о правлении короля Хлодвига.

Рассказы о Хлодвиге (II, 27—43) представляют собой, пожалуй, самый законченный цикл и отличаются внутренней связностью, восходящей к устным преданиям и народным легендам. Таковы главы, повествующие о сокровищах Сигиберта, коварно захваченных Хлодвигом, о гибели сына Сигиберта (II, 40) и гибели салических и рипуарских вождей, в смерти которых был виновен Хлодвиг, ведший против них войну ради расширения своих владений (II, 41—42). Главы о Хлодвиге, восходящие к церковной традиции, — о суассонской чаше (II, 27), «О войне против алеманнов» (II, 30), «О крещении Хлодвига» (II, 31), «О войне с Аларихом» (II, 37),—давно ставшие хрестоматийными, написаны Григорием с большим умением. В главе «О войне с Аларихом» использован бродячий сказочный мотив с оленем, показавшим войску Хлодвига место переправы через реку Вьенну; этот мотив, встречаемый у многих писателей раннего средневековья, также окрашен в религиозные тона.

Прекрасным рассказчиком выступает Григорий и при описании современных ему событий, в которых иногда и ему самому приходилось принимать участие. Здесь живость повествования достигается не только простотой изложения, введением кратких диалогов действующих лиц, но и акцентировкой характерных особенностей происходящих событий. Григорий стремится создать правдоподобную картину происходящего, заставить читателя проникнуться атмосферой той эпохи. Таковы рассказы о гибели сыновей Хлодомера (III, 18), о жестокости Раухинга (V, 3), о судьбе Гундовальда (VI, 24; VII, 26, 30, 32, 34, 36—38). Здесь трогают и драматическая картина убиения беззащитных малолетних детей их бессердечно-алчными [343] родичами (III, 18), чтобы завладеть их наследством, и трагическая гибель заживо погребенных молодых влюбленных — слуги и служанки герцогом Раухингом (V, 3), и печальная участь Гундовальда, считавшего себя (быть может, не без основания) сыном короля Хлотаря и преданного в руки противников его же сообщниками.

Рассказ о Гундовальде наиболее подробен. Этот рассказ многоплановый, он вплетается, как, впрочем, и вышеперечисленные, в канву других событий и связан с судьбами упоминаемых Григорием исторических личностей — герцога Гунтрамна Бозона, патриция Муммола, епископа Сагиттария и других вельмож из окружения короля Хильдеберта II. Сюжетно рассказ близок повести. В нем выведен глубоко трагический образ несчастного и обманутого человека, доверившегося своим сообщникам, которые в последний момент предали его ради спасения своей жизни. Григорий как бы подготавливает трагический финал двумя сценами разговора Муммола с Гундовальдом. В первой сцене Гундовальд, поняв хитрость Муммола, предложившего ему отдаться в руки короля Гунтрамна, заливается слезами и произносит слова упрека, полные драматизма: «По вашему зову занесло меня в эту Галлию... Я же с божьей помощью во всем положился на вас, доверил вам свой замысел, править желая всегда с вашей помощью» (VII, 38). Во второй сцене драматизация усиливается: Муммол требует от Гундовальда свой подарок — золотой пояс, который Гундовальд носил в знак их дружбы.

Вводимые Григорием отдельные детали, подобно штрихам у живописца, как бы дорисовывают картину описываемых событий и служат для подчеркивания трагичности ситуаций. Например, в главе «О гибели Левдаста» (VI, 32) Григорий сообщает, что неожиданно одна нога Левдаста, убегавшего от своих преследователей, попала в расщелину моста, в результате чего он и оказался в их руках. Но иногда Григорий использует подобные штрихи и детали для выявления и трагикомических ситуаций. Например, епископ реймский Эгидий, спасаясь от восставшего люда, в испуге потерял с одной ноги башмак и в таком виде прискакал на коне в своей епископский город (VI, 31).

Хотя в «Истории франков» и преобладают рассказы, повествующие о трагических судьбах многих персонажей, обусловленных суровостью и жестокостью тогдашней действительности, однако в ней встречаются рассказы и с менее драматической окраской, показывающие обыденную жизнь людей того времени. Один из них—рассказ (в стиле новеллы) «О пленении Аттала» (III, 18). В нем представлены жизнь и быт одного свободного франка, у которого находился в услужении, будучи заложником, юноша Аттал. Юноше удалось бежать. Описание его побега столь живописно, что этот рассказ по праву может быть поставлен в один ряд с литературными произведениями больших мастеров такого жанра 21. Своеобразную повесть представляет собой повествование о двух влюбленных с подробными психологическими зарисовками (I, 47). [344]

Особую группу составляют рассказы, близкие к житийному жанру, с нравоучениями, чудесами, творимыми святыми церкви, видениями, предзнаменованиями и сновидениями религиозного характера. В них чувствуется рука опытного мастера агиографических сочинений. Почти все они написаны по общей схеме и кажутся стереотипными, несмотря на сочный, выразительный язык и колоритное изображение бытовых сцен из отшельнической и монашеской жизни. Быть может, исключение составляет лишь полный живописных подробностей рассказ о разрушении диаконом Вульфилаихом с помощью местного населения, которое он обратил в христианскую веру, языческой статуи галльской богини (VIII, 15). Но и здесь в кульминации звучит религиозный мотив: молитва диакона помогает низвергнуть тяжелую, с трудом поддающуюся разрушению статую.

Итак, эти жанровые многообразия и россыпь литературных приемов, характерных для «Истории франков», дают нам основание поставить Григория Турского в ряд ярких и самобытных бытописателей своего времени.

^ ЯЗЫК И СТИЛЬ ГРИГОРИЯ ТУРСКОГО

«История франков» Григория Турского представляет интерес не только с историко-литературной точки зрения, но и с языковой. Это — один из самых знаменитых литературных памятников, в которых нашла отражение так называемая народная латынь; нет такого труда по истории романских языков, в котором бы широко не использовался материал, почерпнутый из произведения Григория Турского,— лексический, морфологический, синтаксический.

Термин «народная латынь» (а особенно его синоним «вульгарная латынь») содержит неизбежный оттенок осуждения: кажется, что это как бы латынь второго сорта, «испорченная» по сравнению с классической. Это не так. Народная латынь — это живой разговорный язык, всегда существовавший параллельно с языком литературным и всегда (как это свойственно разговорному языку) развивавшийся быстрее, чем язык литературный. Распространение школьного образования, ориентированного, понятным образом, на стабильные классические нормы, сдерживало это развитие. С упадком школьной культуры на исходе античности разрыв между литературным и разговорным языком резко расширился. Народная латынь стояла на пороге перерождения в те романские наречия, из которых предстояло развиться романским языкам нового времени.

Современники воспринимали эти перемены очень болезненно. Неумение владеть литературной речью, отсутствие школьной выучки чувствовались в разговоре с первого слова и безошибочно отличали образованного человека от необразованного. Носители образованности дорожили своим литературным языком именно потому, что он отделял их от простонародья. «Так как ныне порушены все ступени, отделявшие некогда высокость от низкости, то единственным знаком благородства скоро останется владение словесностью», — писал Сидоний Аполлинарий (письмо VIII, 2) еще за сто лет до Григория Турского. Сам Григорий в сочинении «О чудесах св. Мартина» (II, 1) рассказывает, как однажды он поручил служить [345] мессу одному пресвитеру, но так как тот говорил «по-мужицки» (на народной латыни), то над ним «многие из наших (т. е. из образованных галло-римлян.—В. С.) смеялись и говорили: “Было бы ему лучше молчать, чем говорить так невежественно"». И в самой «Истории франков», рассказывая о «лжечудотворце», самовольно освящавшем мощи св. Мартина, Григорий отмечает: «...а речь его была деревенской и протяжное произношение безобразно и отвратительно, да и ни одного разумного слова не исходило от него» (IX, 6).

Литература должна была перестраиваться применительно к новым языковым условиям: или отгораживаться от народной латыни и сосредоточиваться на имитации классических памятников, или идти на уступки и допускать элементы народной латыни в литературный язык. Первый путь был естествен для поэтов, чьи произведения были рассчитаны лишь на образованных читателей. Например, друг Григория — Венанций Фортунат пишет свои стихи на отличном классическом языке, и только отдельные необычные оттенки значений слов или редкие ритмические вольности выдают в них эпоху. Второй путь был естествен для писателей, которым приходилось общаться с обширным кругом необразованной публики,— прежде всего для сочинителей проповедей, а также житий, рассказов о чудесах и т. п. Так пробовал писать лучший проповедник первой половины VI в. Цезарий Арльский, популяризатор августиновской догматики. Так рекомендовал писать и папа Григорий Великий — крупнейший духовный авторитет своего времени, о котором с почтением отзывается Григорий Турский в «Истории франков» (X, 1). «Соблюдением расстановки слов, наклонений и падежей при предлогах я гнушаюсь, решительно полагая недостойным глагол небесного вещания сковывать правилами Доната» 22,— читаем мы в предисловии к одному из главных сочинений папы — «Моралии» (I).

Правда, это было легче заявить, чем сделать. «Писать, как говоришь»,— задача исключительной трудности: письменный язык всегда имеет свои стереотипы, отличные от устных и почти не ощутимые для пишущего. Сам Григорий Великий пользовался провозглашенной им вольностью весьма умеренно: даже когда он пересказывает легенды о чудесах («Диалоги»), заведомо рассчитанные на доходчивость, он оговаривает, что не сохраняет в них всей «безыскусственности слога». Таким образом, степень уступок в сторону народной латыни могла быть различна.

Григорий Турский пошел в этом направлении дальше очень многих. Он был практическим деятелем и понимал, что отрыв литературного языка от народного лишает церковь главного ее средства воздействия на общество. Элементы народной латыни в его сочинениях — это не невольная «порча языка», это осознанный стилистический эксперимент самых широких масштабов. Потому и заклинает он потомков, как бы ни были они образованны, переписывать его книги без исправлений. Он предвидит, что его подход к стилю может вызвать возражения, и спешит их предупредить: «Но я боюсь, когда я начну свое сочинение,— ведь я без риторического [346] и грамматического образования,— как бы кто-нибудь из образованных не сказал: “О деревенщина и невежа, неужели ты думаешь, что имя твое будет среди писателей? Неужели полагаешь, что этот труд будет принят людьми сведущими, ты, у которого ум не пригоден к искусству, и у тебя нет никакого серьезного понятия о литературе, ты не умеешь различать род имен: часто женский род ставишь вместо мужского, средний — вместо женского, мужской — вместо среднего; даже предлоги, употребление которых утверждено авторитетом знаменитых писателей, ты обычно ставишь неправильно: отложительный падеж ты ставишь вместо винительного, а винительный — вместо отложительного". Но на это я им отвечу и скажу: “Я творю нужный для вас труд и буду упражнять ваш ум своей мужицкой простотой"» 23.

Главным поприщем эксперимента были агиографические сочинения Григория, рассчитанные на понимание полуграмотных клириков, которые могли бы усвоить этот броский материал и пересказать своей невежественной пастве. По сравнению с языком этих сочинений — «Житий отцов», «Славы исповедников» — слог «Истории франков» кажется почти образцом литературности. «История» предназначалась, конечно, не для широкого чтения, а была рассчитана на образованных церковников с разносторонними интересами. Но писал он ее рукой, привычной к имитации народной речи. Он находит простые слова для выражения своих мыслей легче, чем кто бы то ни было из современников. Грамматический и синтаксический хаос его повествования, в котором каждое слово, каждое словосочетание неожиданно свежо и точно, но все они, однако, решительно отказываются выстроиться в логическую систему,— это, по существу, копия его духовного мира, в котором любое событие представляется ему конкретным и четким, взаимосвязь событий часто теряется. Вот это замечательное единство содержания и формы «Истории франков» и производит столь сильное впечатление на читателя,— разумеется, гораздо больше в оригинале, чем в переводе.

Конечно, когда Григорий говорит: «...я без риторического и грамматического образования» 24 или «Я не обучен искусству грамматики и не воспитан на тонкостях чтения светских авторов» 25 — это не только риторическое самоуничижение. Французские и немецкие исследователи и издатели сочинений Григория Турского подтверждают, что он действительно недостаточно был сведущ в латинской грамматике. Неправильное употребление падежей после предлогов и смешение трех родов в основном, видимо, должны быть отнесены, о чем он сам пишет, за счет пробелов в знании им грамматики. Но, утверждая это, мы все-таки должны помнить, что «История франков» имеет многочисленные разночтения (сохранилось около 40 рукописных текстов различного класса), и часть орфографических и морфологических ошибок могли сделать переписчики Меровингской эпохи. [347]

При всех особенностях латинского языка Григория Турского система склонения и спряжения у него все же сохраняется, что, безусловно, является результатом традиционного, хотя к тому времени и ущербного, образования Григория.

«История франков» выявляет прежде всего изменения, происшедшие в системе вокализма и консонантизма, повлекшие за собой изменения и в морфологической системе латинского языка, что подтверждается смешением падежных флексий в accusativus и ablativus даже там, где по звучанию они для него довольно различимы. Употребление оборотов с предлогами вместо функции родительного и дательного падежей, изменение значений некоторых предлогов и путаница в употреблении падежей при них — все это свидетельства размывания сложной падежной системы латинского склонения.

К числу характерных черт языка Григория Турского следует отнести: широкое употребление причастий и причастных конструкций даже в тех случаях, когда автор классической эпохи поставил бы только придаточное предложение с временными или причинно-уступительными союзами; употребление предложений с quia и quod («что») вместо оборота accusativus cum infinitive наряду с употреблением правильной инфинитивной конструкции; употребление описательных аналитических форм глагола наряду с синтетическими; нарушение согласования времен и др.

Грамматический строй латинского языка в сочинении Григория Турского несколько отличается от грамматического строя латинского языка классического периода. В «Истории франков» уже мало больших и сложных периодов со своеобразным порядком слов, которыми характеризуется язык писателей I в. Утрата многих подчинительных союзов, ослабление значения некоторых вводных и пояснительных слов, замена подчинения сочинением приводили к упрощению предложения. В основном строй предложения у Григория Турского простой, но автор уже не всегда мог ясно выразить мысль из-за своих промахов в грамматике, особенно в синтаксисе сложного предложения. Неумение развернуть предложение с подчинительными союзами или пояснительными словами нередко приводит к затемнению смысловой стороны выражения, а это создает трудности в переводе. Что касается лексики, наиболее подвижного элемента языка, то здесь мы можем отметить проникновение многих слов из народного разговорного языка.

Наряду со словами литературного латинского языка у Григория Турского встречаются их синонимы из разговорного или позднего латинского языка. Например, cornipes (поэт.), equus — «конь» и cabailus — «лошадь» (разг. яз.); domus — «дом», mansio — «пристанище, дом» и casa — «хижина» (в значении «дом»; разг. яз.). Вместе с тем некоторые слова употребляются Григорием и в старом и в новом значении. Например, causa — и в старом значении «причина», и в новом значении «вещь» (в клас. лат. яз. res); hostis — и в старом значении «враг, неприятель», и в новом значении «войско».

В связи с изменившимися социально-политическими и территориальными условиями наблюдается путаница в употреблении некоторых слов. [348] Так, если слова civitas, urbs, oppidum в литературном классическом языке имели четкое и определенное понятие: civitas — «гражданство, государство», urbs — «город» (столица, обычно по отношению к Риму), oppidum — «город» (без указания на его правовой статус; колония или муниципий), то у Григория все эти обозначения относились и к городу, и к территории, и к области без четкого их разграничения. Подобная путаница была в употреблении слов: vicus—«село, деревня», villa—«имение, загородный дом, вилла», locus — «место, местность, усадьба», раgus — «село, сельская территория с несколькими деревнями» и многих других, потерявших свое первоначальное устойчивое смысловое значение, Эта неразбериха в терминологии указывает на то, что в VI в. прежние римские колонии и муниципии в Галлии утратили характерные признаки своей городской автономии. Появилось много новых терминов и слов, выражавших новые понятия. Иные же старые слова переосмыслились и наполнились новым содержанием. Например, dux — «герцог» (в римский же период — командующий войсками провинции), comes — «граф» (в римский же период— лицо в штабе императора, выступившее с войском на войну) и др.

В словаре Григория Турского много слов греческого происхождения, относящихся к сфере религиозных понятий и церковному устройству, уже давно бытовавших в церковной литературе: ecclesia — «церковь» (обычно кафедральная), basilica — «базилика» (церковь), episcopus — «епископ», presbyter — «пресвитер, священник», martyr — «мученик», baptizare — «крестить», thesaurizare — «приобретать» и др.

Длительное сосуществование народной латыни и германских языков (для Северной Галлии — франкского) обогатило словарный состав народной латыни. Естественно, и в языке Григория Турского встречаются германские слова, например в латинизированной форме: scramasaxos (нем. Scramasax, франке. scramasahs) — «большой нож, тесак», bannus (нем. Bann) — «банн, штраф»; в германской форме bacchinon (нем, Becken) — «таз, чан», framea — «копье» (употребляемое римскими писателями уже задолго до Григория), morganegyba (нем. Morgengabe) — «утренний дар» и др. Имеются также заимствования из кельтского языка: alauda—«жаворонок», arepennis — «арипенн, арпан» (мера земли) и др.; заимствования из еврейского языка 26.

Стиль и язык Григория Турского формировались не только под влиянием разговорного латинского языка, но и под влиянием христианских авторов и особенно латинских переводов Библии, наиболее яркие места из которой он приводит часто либо дословно, либо перефразируя их. Библейские цитаты Григорий включает не только для доказательства истинности католического учения, но и для характеристики того или иного персонажа, того или иного события и явления. Так, например, грабеж местного населения свадебным кортежем королевы Ригунты (VI, 45) Григорий характеризует [349] словами пророка Иоиля из Ветхого завета: «Оставшееся от саранчи поела гусеница; оставшееся от гусеницы поел жук; что оставил жук, съела ржа» (Иоил., 1, 4).

Наибольшее влияние на стиль и язык сочинения Григория Турского оказал латинский перевод Нового завета, приспособленный к широким кругам простого народа. В новозаветной литературе часто использовались прямая речь для передачи живого разговора, краткие диалоги, лексика народной латыни, обиходные слова, нравоучительные сентенции и др.

Отдельные выражения и слова из Библии органически вошли в текст произведения Григория. Достаточно упомянуть такие выражения, как «сделал это в простоте сердца моего», «во всякой благости», «воздать каждому по делам его», «мужайся», «кто роет яму ближнему своему, сам в нее упадет», «все это — суета», «воздев горе руки и глаза», «изобличай глупца, он умножит ненависть к тебе» и многие другие, которые теряют у него свою первоначальную религиозную окраску и приобретают новое обыденно-житейское содержание и в большинстве случаев назидательный смысл.

Стараясь украсить свой стиль, Григорий обращается к Вергилию. Реминисценции и цитаты из «Энеиды» позволяют думать, что Григорий хорошо знал ее. Он охотно включал в свои произведения стихотворные строки из «Энеиды», преимущественно из первых ее книг. Так, в сочиненной им речи королевы Хродехильды против языческих богов он заставляет королеву цитировать стих из первой книги «Энеиды»: «...Jovisque et soror et coniux» — «...Я и сестра и супруга Юпитера» (I, 46, 47). Этим цитированием Григорий подчеркивает свое отрицательное отношение к античным богам, в частности к Зевсу (Юпитеру). А стихотворная строка: «quid nоn mortalia pectora cogis auri sacra famis?» — «К чему не склоняешь ты смертные души, // К злату проклятая страсть?» (III, 56) встречается у него довольно часто и в разных вариантах. Некоторые стихотворные строки, заимствованные из «Энеиды», цитируются Григорием Турским не совсем точно, а некоторые перефразируются им, становятся как бы его собственными 27. Кроме Вергилия, Григорий Турский обращается также к Саллюстию, цитируя в двух местах (IV, 13; VII, 1) отдельные высказывания из «Заговора Катилины». Этим и ограничиваются его заимствования из римских авторов, с произведениями которых он познакомился, видимо, еще в раннем возрасте.

Но для украшения речи Григорий использует и свои собственные стилистические средства. У него есть излюбленные, правда простовато-неприхотливые, художественные приемы, такие, как, например, повторение одних и тех же или схожих производных слов: Latium petiit ibique et latuit (III, 23); In hos sepulchro super sepultum vivens presbiter sepelitur (IV, 12); Iniqua inquit (V, 43) и др.; игра слов с именами, часто непередаваемая в переводе: convenitur ad Convenas (VII, 35), vir nomine Virus (X. 8). [350]

Употребление синонимов во многих местах вызвано, на наш взгляд, не путаницей в словоупотреблении, а желанием Григория разнообразить слова. Например: ad metatum regressus, ad domum regressus—«возвратился домой»; discus, catinus—«блюдо»; ancilla, famula, serva—«служанка, раба»; pignora, reliquiae—«мощи»; tenturia, papiliones—«палатки» и др.

Заканчивая краткий обзор языка и стиля «Истории франков», можно прийти к выводу, что, несмотря на изменения, свойственные латинскому языку позднего периода, латинский язык Григория Турского еще не совсем утратил связь с литературным латинским языком, как это можно наблюдать в текстах VII в. у Фредегара. Но это и не разговорный язык, хотя многие элементы его и проникли в письменную речь Григория Турского. Именно эти элементы разговорного языка, в дальнейшем послужившие фундаментом для образования французского и других романских языков, до сих пор привлекают внимание филологов-романистов.

Латинский язык Григория Турского нельзя оценивать, как это делали ученые XVII и XVIII вв., только с точки зрения классического латинского языка и считать его грубым и некультурным. Язык «Истории франков» был таким, каким создала его эпоха, и мы должны быть благодарны автору за то, что он искренне стремился поведать будущим поколениям о происходящих исторических событиях на том языке, который еще сохранял жизнь и выполнял те задачи, которые ставило перед ними время, вплоть до создания национальных романских языков, развившихся из народного разговорного латинского языка.

^ Текст воспроизводится по изданию: Григорий Турский. История франков. М. Наука. 1987

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   78

Похожие:

Сочинение а iconСочинение пишите
Как писать сочинение-рассуждение на лингвистическую тему (задание 1 в формате гиа-2012)
Сочинение а iconСочинение по прочитанному тексту. Сформулируйте
Для ответа к заданию этой части используйте бланк ответов № Запишите сначала номер задания С1, а затем напишите сочинение
Сочинение а iconСочинение это под названием «Внутренний Замок»
Сочинение это под названием «Внутренний Замок» написала Тереза Иисусова, монахиня Ордена Кармильской Пре­святой Богородицы, для своих...
Сочинение а iconКоманда Dance 4 life г. Саров
Моу сош №7, 17. 11) + 5 баллов (анкета от авторитетного лица) + 5 баллов (запуск в моу "Центр образования", 30. 11) + 4 балла (по...
Сочинение а iconСочинение написано по заданию 1 демонстрационного варианта 2012 года
Данное сочинение написано по заданию 1 демонстрационного варианта 2012 года. В сравнении с демо-2011 задание 1 из демоверсии -2012...
Сочинение а iconСочинение по картине В. Попкова «Осенние дожди»

Сочинение а iconВ 2013 году в третьей части экзаменационной работы предполагается...
В 2013 году в третьей части экзаменационной работы предполагается только одно сочинение-рассуждение на лингвистическую тему. Предлагаем...
Сочинение а iconФридрих Ницше. К генеалогии морали Полемическое Сочинение, приложено...

Сочинение а iconСочинение-рассуждение на тему «Востребованы ли качества благородного...

Сочинение а iconКак писать сочинение на лингвистическую тему?
Лингвистика (языкознание, языковедение; от лат lingua — язык) — наука, изучающая языки
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница