Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст»


НазваниеКнига издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст»
страница4/11
Дата публикации04.04.2013
Размер1.89 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > История > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
^ ЖИТЬ И УМИРАТЬ В СРЕДНИЕ ВЕКA

 

Что значило в эпоху Средневековья жить и умирать? Однозначно ответить на этот вопрос, разумеется, трудно, хотя в наше время исследование тела и по­вседневной жизни стало привычным для истории ментальностей и исторической антропологии. Мане­ра «проживать свою жизнь» определялась в ту пору социальным положением и религиозными ограниче­ниями; она не была одинаковой на всем пространст­ве христианского мира; наконец, она изменялась в течение долгой эпохи Средневековья, даже если счи­тать ее концом XV век.

С одной стороны, ощущался «терпкий вкус жиз­ни», о котором писал Йохан Хейзинга в удивитель­ной, богатой предзнаменованиями книге «Осень Средневековья». «Когда мир был на пять веков мо­ложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдание и радость, злосчастье и удача раз­личались гораздо более ощутимо; человеческие пе­реживания сохраняли ту степень полноты и непо­средственности, с которой и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка». Историк не случайно употребил слово «осень». Он соотносил жизнь жен­щин и мужчин в XV веке с этим временем года, ког­да все плодоносные силы природы и существующие в ней противоречия усиливаются и обостряются. Как писал в XVI веке поэт Агриппа д'Обинье,

87

«осенняя роза изысканнее всех». Итак, «бедствиям и обездоленности неоткуда было ждать облегчения, в ту пору они были куда мучительнее и страшнее. Болезнь и здоровье разнились намного сильнее, пу­гающий мрак и суровая стужа зимою представляли собой настоящее зло. Знатностью и богатством упи­вались с большей алчностью и более истово, ибо они гораздо острее противостояли вопиющей ни­щете и отверженности».

С другой стороны, существует особый взгляд ис­торика Филиппа Арьеса на отношение к смерти в Средние века. Он полагал, что смерть тогда воспри­нимали легче, она не выглядела столь жестокой и столь суровой, как сегодня. «Так умирали в течение веков и тысячелетий, — писал он в «Эссе по истории смерти в Западной Европе» (1975). — В мире, под­верженном изменениям, традиционное отношение к смерти обнаруживало огромную инерцию преем­ственности. В древности господствовало представ­ление о смерти как о явлении привычном, близком и не столь уж страшном, к ней относились довольно безразлично. Оно противоположно нашему пред­ставлению: для нас смерть настолько страшна, что само это слово мы избегаем произносить». По-види­мому, «смерть прирученная», о которой говорил Арьес, противостоит «терпкому вкусу жизни» людей позднего Средневековья, которую воссоздавал Хейзинга.

Легче всего сказать, что истина лежит между дву­мя этими концепциями, которые мы здесь намерен­но упростили. Изучение периода старости показыва­ет, что почтенный возраст пользовался уважением, но вместе с тем существует огромное количество средневековых текстов о коварных «старушонках». Из анализа отношения к больным видно, что они были одновременно и отверженными, и избранны­ми, а мертвецы — одновременно отвратительными и возвеличенными. Именно подобные противоречия позволяют понять, что означало в Средние века жить и умирать.

88

 

 

^ ДОРОГА ЖИЗНИ 

Итак, тело демонстрировало стойкость, оно сопро­тивлялось христианским ограничениям, что особен­но явно проявлялось в народных обычаях. Церковь отвечала попытками цивилизовать, ввести в жесткие рамки то, что оказывалось невозможно уничтожить. Коль скоро подчинить тело полному контролю не удавалось, Церковь стремилась установить для него правила, которым люди следовали бы в течение жиз­ни и при смерти.

Однако о какой жизни идет речь? Какова была ее продолжительность? Ответы на эти вопросы ищут многие исследователи, опираясь в том числе и на археологические изыскания — раскопки на клад­бищах, но они не дают пока возможности устано­вить ожидаемую продолжительность жизни в Сред­ние века. На их основании мы можем определенно говорить лишь об очень высокой детской смертно­сти и о снижение числа случаев заболевания карие­сом, что свидетельствует об улучшении питания, а также о распространении в то время диетологичес­ких знаний. Люди стали по-новому относиться к своему телу.

Определить ожидаемую продолжительность жиз­ни в самых общих чертах можно, обратившись к пер­вым строкам «Божественной комедии». «Земную жизнь пройдя до половины...» — писал Данте, кото­рому в то время было тридцать три года. Однако ни­какого научного вывода из этих стихов сделать нель­зя. По всей видимости, Данте имел в виду возраст Христа в момент его распятия. Специалисты по ис­торической демографии обычно оценивают ожидае­мую продолжительность жизни в Средние века при­мерно тридцатью пятью—сорока годами.

89

 

^ ВОЗРАСТЫ ЖИЗНИ

Напротив, хорошо известно, на какие этапы делили жизнь человека в Средние века. Представление о возрастных этапах являлось наследием Античности, которое христианство переосмысливало в эсхатоло­гическом смысле, соотнося человеческую жизнь с историей Спасения. Как отмечает Агостино Парави-чини Бальяни, «средневековая культура восприняла основные схемы возрастов жизни, разработанные в древности, особенно те, что основывались на цифрах "3", "4" и "7"» 1.

Цифра «3» восходит к Аристотелю, который в трактате «Риторика» утверждал, что жизнь делится на три фазы: рост, зрелость и закат. Получается био­логическая арка, на вершине которой располагается возраст зрелости: «Зрелость обладает всеми полез­ными качествами как молодости, так и старости. А что касается крайностей и недостатков, то они свойственны зрелости в допустимой мере». Именно этот образ Средневековье вообще и Данте в частно­сти восприняли на свой счет. Поэт писал, что «жизнь — это всего лишь подъем и спуск», а «совер­шенная натура» присуща человеку, достигшему при­мерно тридцати пяти лет. Нередко тридцатилетние оценивались в Средние века как люди «совершенно­го возраста», ибо, достигнув его, согласно святому Иерониму, Христос почил, «завершив круг своей те­лесной жизни». Абеляр, в свою очередь, говорил, что тридцать лет — это «совершенный и зрелый воз­раст», поскольку он соответствует тому, в котором Христос получил крещение. Таким образом утверж­далась идея, что возраст крещения, смерти и воскре­сения Христа является идеальным возрастом свя­щенника.

90

Еще важнее для Средневековья оказалась цифра «4», восходившая к греческому философу Пифагору, который, вслед за Диогеном Лаэртским, «разделял жизнь человека на четыре части, на каждую часть отводя по двадцать лет». Каждой из них соответству­ет определенное состояние и степень влажности. Согласно врачу Гиппократу, ребенок — влажный и горячий, юноша — горячий и сухой, взрослый чело­век — сухой и холодный, старик — холодный и влажный. Проведение параллелей между возрастом и свойствами человека этим не ограничивалось. Цельсий и Гален учили, что первичные элементы (вода, земля, воздух, огонь), а также темпераменты, определяемые количеством телесных жидкостей (кровь, желчь, слизь и черная желчь), точно так же связаны с возрастными периодами жизни.

В Средние века о четырех возрастных периодах писал в первую очередь Альберт Великий. Для него «преимущество их состояло в явной связи с важными изменениями внутри человеческого тела, в выявле­нии биологических этапов (тридцать, сорок и шесть­десят лет)», — напоминает Агостино Паравичини Бальяни. Но кроме того, рассуждения античных ав­торов великолепно вписывались в картину четырех времен года, созданных Господом, согласно Книге Бытия, в четвертый день Творения. «Итак, — продол­жает исследователь, — число «четыре» позволяло вы­строить совершенную комбинацию самых основ ан­тичной и средневековой антропологии. Человек в ней становится микрокосмом, или космосом в мини­атюре». Главную роль здесь играла символика.

Число «7» тоже восходило к греческому наследию. Исидор Севильский различал следующие периоды: от рождения до семи лет — infantia, с семи до четыр­надцати лет — pueritia, от четырнадцати до двадцати

91

восьми лет —adulescentia, от двадцати восьми до пя­тидесяти лет — juventus, от пятидесяти до семидесяти лет — gravitas, после семидесяти лет — senectus — и еще период, обозначавшийся словом senium, «глубо­кая старость».

Что касается деления жизни на пять или шесть возрастных периодов, то оно принадлежало отцам Церкви. А в позднее Средневековье появилось деле­ние на двенадцать периодов, как, например, в ано­нимной поэме XIV века «Двенадцать месяцев в кар­тинках». В ней физиологическая эволюция человека отождествлялась со следованием месяцев в году.

Таким образом, в эпоху Средневековья сохраня­лось сложившееся в Античности биологическое виде­ние, однако его переосмыслили в духе новых симво­лов и приспособили к ним. В христианской традиции говорили не о закате жизни, а о непрерывном движе­нии к Царству Божию. Святой Августин даже рассма­тривал старика как нового человек, готовившегося к жизни вечной.

 

^ «А ЛОЖИЛИСЬ ЛИ ОНИ ВМЕСТЕ?»

Историк Иреней Марру задавался вопросом: «А ло­жились ли вместе любовники, которых воспёв'али трубадуры?» Над теми же вопросом размышлял и Жорж Дюби. Ибо для Средневековья связь между те­лом и любовью вовсе не являлась сама собой разуме­ющейся. С одной стороны, любовь воспевалась в куртуазных романах, с другой — Церковь объявляла ей войну, ограничивая ее строгими рамками брака, окончательно оформившимися к XI веку.

Однако очень может быть, что литература приукра­шивала действительность и рыцарская, «куртуазная» любовь представляла собой лишь своего рода компен­сацию сексуальной и чувственной недостаточности, присущей той эпохе.

92

Историческая обстановка плохо подходила для телесных игр и сердечных порывов, ка­кими они живописались в романах и песнях. Участие в войнах и крестовых походах оставляло совсем не­много времени для романов, даже при том, что многие крестоносцы, по свидетельству хрониста XII века Фульхерия Шартрского, отправлялись в Иерусалим для того, чтобы добыть женщину. Демографический рост обусловливал рост числа холостяков.

Согласно средневековым рассказам о любви, все начиналось с обмена взглядами — еще одно свиде­тельство того, что в те времена главным органом чувств являлось зрение. Когда проходило первое по­трясение от внезапно нахлынувшего чувства, влюб­ленный принимался вздыхать и умолять, получал в награду поцелуй и, наконец, плотскую любовь. В «Романе о розе» содержатся даже великолепные уро­ки утонченного сексуального удовольствия: «И ког­да они примутся за дело, то пусть каждый из них дей­ствует настолько ловко и с такой точностью, что наслаждение неизбежно испытает в один и тот же момент как один, так и другой. Не следует одному оставлять другого позади: они должны двигаться вместе, пока не достигнут гавани; именно тогда они испытают полное блаженство».

Куртуазные романы, исполненные сладострас­тия, нежности и эротических вольностей, нередко являли собой рассказы об адюльтерах, как, напри­мер, истории Тристана и Изольды, Джиневры и Лан­селота. Однако Церковь была тут как тут. Устами ду­ховников она клеймила грехи, навязывала мирянам аскетическую мораль, в чем часто находила поддерж­ку семей, заинтересованных в устойчивости браков, хотя начиная с XII века для вступления в брак тре­бовалось согласие обеих сторон. И все же примерно от 185 до 191 дня в году, говоря словами Жана-Луи Фландрена, Церковь оставляла «время для объятий». «Карнавал» сердца пробивался сквозь «пост» тела.

93

Тем не менее Средневековье не ведало того, что называется любовью у нас. Мы рискнем это утверж­дать, несмотря на резкость и категоричность данно­го суждения. Слову любовь (amor) даже придавался уничижительный смысл: оно означало пожирающую дикую страсть. Чаще употребляли понятие caritas, связанное с набожностью, обозначавшее сочувствие ближнему (чаще всего бедняку или больному), но ли­шенное оттенка сексуальности. Разумеется, трубаду­ры воспевали fin 'amors, утонченную куртуазную лю­бовь, родившуюся при феодальных дворах (cours) Прованса. Однако принижение amor по сравнению с caritas сохранялось. Сказанное не означает, что муж­чины и женщины Средневековья не ведали порывов сердца и телесных ласк, что им были чужды плотские наслаждения и привязанность к любимому человеку. Однако любовь — чувство Нового времени, оно не составляло основы средневекового общества.

Единственное исключение составляли, по-види­мому, Элоиза и Абеляр. И коль скоро подлинность их переписки практически установлена, можно сказать, что они стояли у истоков письменного выражения любовного чувства. Причем оба находились вне обыч­ных рамок брака. И даже в этом невероятном союзе юной пятнадцатилетней женщины и мэтра, достиг­шего зрелости, выходца из мелкого дворянства, оскопленного в конце концов в результате происков опекуна Элоизы Фульбера, любовь никогда не выска­зывалась от первого лица. И сын Элоизы и Абеляра не был свидетелем их любви, он родился, когда родите­ли уже были разлучены.

Случалось, что в куртуазной любви видели даже проявление подавляемого гомосексуализма. В отли­чие от греков и римлян, относившихся к данному феномену вполне терпимо, христианство его реши­тельно осуждало. Однако некоторое время гомосек­суализм проявлялся совершенно открыто, особенно

94

в XII веке, который даже получил название века Ганимеда2. В XIII веке гомосексуализм подвергся ре­шительному и бесповоротному осуждению католи­ческой Церковью. Несмотря на это, в XV веке, в эпоху Возрождения, он оставался весьма широко распространен, например, во Флоренции3.

Так знали ли мужчины и женщины Средневеко­вья, что такое эротизм? Надо иметь в виду, что упо­требление этого термина в данном случае — анахро­низм. Слово, происходящее от имени греческого бога любви и желания Эроса, приобрело свой совре­менный смысл лишь в XVIII веке. Однако в его су­ществовании трудно сомневаться: средневековые песни и фаблио, скульптуры и миниатюры изобилу­ют непристойными сценами, шокирующими позами и разнузданным сплетением тел.

В Средние века развивался совершенно особый, животный эротизм. Учебники для исповедников сви­детельствуют о расцвете фантазий о совокуплении животных или даже, в метафорическом смысле, лю­дей с животными, не говоря о разоблаченных дейст­вительных случаях скотоложства. Церковь все это осуждала, преследовала и наказывала. Напомним, что средневековое общество являлось на 80% сельским. Лес и поле играли огромную роль как в реальной жиз­ни людей, так и в их воображении. С животными ус­танавливались близкие интимные отношения, живот­ный мир являлся источником символов, а также видений.

Эротизм равным образом проявлялся в миниатю­рах на полях рукописей. Тела на них изображались в таком виде, в каком их больше не увидишь нигде. Поля рукописей служили пространством красоты, где получали удовольствие и развлекались. А кроме того, хотя, может быть, как раз в первую очередь, они являлись пространством сопротивления цензуре, на котором расцветали скандальные и неприличные те­мы.

95

В рисунках на полях тело выступало свободным от комплексов4. Таким образом, эротизм хорошо ил­люстрирует противоречие, которое пронизывало все Средневековье, и борется со свойственной эпохе враждебностью по отношению к телу. Как пишет мо­лодой историк, основываясь на достижениях Хейзинги, Бахтина и Эко, «радостное эротическое зна­ние, придуманное в средневековой Европе, несло в себе амбивалентность, смешение жанров. Фаблио свойственны одновременно и непристойность, и утонченность, в лирике постоянно переплетались чувство и чувственность. Мистическая встреча с божественным изображалась как женское тело во власти проникающего Бога. На полях романа о Лан­селоте монахиня кормила грудью обезьяну, а в мона­стырских обителях поселялись каменные чудовища. Таким образом, дух оживлял тело. А тело обладало душой»5.

 

^ НАКОНЕЦ ПОЯВЛЯЕТСЯ РЕБЕНОК

В эпоху Средневековья не проявляли большого ин­тереса к беременной женщине. Она не становилась объектом какой-либо специальной заботы. Причем подобное равнодушие или, вернее, нейтральное от­ношение к беременным наблюдалось независимо от того, принадлежала ли женщина к верхам или низам общества.

Людовик Святой, например, взял с собой жену в крестовый поход, во время которого — в разгар во­енной кампании — она забеременела. Когда король попал в плен к египтянам, его жена, находившаяся на девятом месяце, собирала выкуп, дабы его вызво­лить. И ее положение никого не интересовало.

Отсутствие внимания к беременной женщине подтверждает и несчастный случай с женой Филиппа Храброго, сына и наследника Людовика Святого.

96

Она последовала за мужем в последний крестовый поход в Северную Африку и сопровождала его, когда он, тогда уже король, возвращался во Францию. По­сле плавания из Туниса на Сицилию путешествие продолжалось сухопутным путем. В Калабрии во вре­мя переправы через поднявшийся от дождя поток ко­ролева упала и погибла вместе с ребенком, которого вынашивала. Итак, никакого особого отношения к беременной женщине даже высокого ранга не суще­ствовало. А о крестьянках, которые во время бере­менности продолжали работать, нечего и говорить.

В раннее Средневековье не проявляли особого внимания и к детям. На основании этого Филипп Арьес сделал заключение, что в Средние века детьми вообще не интересовались, что вызвало негодование читателей и значительного числа медиевистов. Од­нако следует отдать должное «воскресному истори­ку»6, как Арьес определял сам себя (он всю жизнь ра­ботал в каких-то фирмах, а история была его хобби по выходным. — Примеч. перев.): во многом он ока­зался прав, только необходимо различать отношение к ребенку родителей и общества. Материнская и от­цовская любовь — одно из редких вечных и универ­сальных чувств. Она присуща всем цивилизациям, всем этносам, всем эпохам. В этом смысле Дидье Летт имел полное право «пересмотреть традицион­ный образ средневекового отца», paterfamilias, кото­рый считался равнодушным, авторитарным и все­сильным по отношению к телу и душе своего потомства. Изучив рассказы о чудесах, где встреча­ются трагические эпизоды, он нашел образцы вели­кой отцовской любви в Средние века7.

Летт приводит, например, интимную исповедь флорентийского отца семейства, гуманиста Джаноц-цо Манетти, содержащуюся в его мемуарах (ricordanza), — свидетельство в высшей степени показатель­ное. Манетти вспоминает о чуме 1449—1450 годов,

97

 

когда он потерял своего единственного сына, а так­же жену и семерых дочерей. Отец проявил большую нежность, сравнивая тело своего умершего сына с те­лом Христа. Он восхищался сыном, который сумел перед лицом смерти вести себя как истинный хрис­тианин: «Подойдя к порогу смерти, он являл собой восхитительное зрелище, когда, несмотря на свой столь юный и нежный возраст — четырнадцать с по­ловиной лет, — сознавал, что умирает... В течение своей болезни он три раза с большим раскаянием ис­поведался, принял святые дары Господа Нашего Иисуса Христа с таким благоговением, что все при­сутствовавшие преисполнились любовью к Богу; на­конец, попросив священного елея и продолжая чи­тать псалмы вместе с окружавшими его монахами, он мирно отдал душу Богу»8.

Однако, наряду с любовным отношением к детям отцов и матерей, существует еще и отношение к ним общества. В нашем мире ребенок занимает централь­ное место, особенно в средиземноморских странах. В Италии статус ребенка сродни королевскому.

Совершенно очевидно, что в эпоху Средневеко­вья ребенок не занимал такого места в обществе. Правда, с XIII века отношение к детям стало изме­няться. Сначала, как всегда в Средние века, сильное чувство искало своего обоснования в религии. По мере того как утверждался культ младенца Иисуса, повышалась ценность и детства как такового. Появ­лялось множество апокрифических евангелий, по­вествующих о детстве Христа. Большее распростра­нение получали игрушки — это подтверждают изображения на миниатюрах и данные археологиче­ских раскопок. Чаще стала проявляться беспредель­ная скорбь по поводу потери детей, хотя и прежде, вероятно, не было равнодушия по отношению к вы­сокой детской смертности, скорее, не была доста­точно выявленной общественная реакция на нее.

98

Возросло и обаяние детства, это выражалось, кроме всего прочего, в особом отношении к Рожде­ству, которое выдвигалось на первое место в литур­гии, а также в средневековой иконографии. К концу рассматриваемого периода образы Рождества, следуя общей эволюции изобразительного искусства, обре­ли реалистичность. Рождения Христа теперь выгля­дело как настоящая сцена родов. Дева становилась роженицей, окруженной служанками, которые об­мывали ребенка в тазу. Это сильно отличалось от бо­лее ранних изображений, на которых в углу сидел озадаченный или даже недовольный, подчас комич­ный святой Иосиф, весь вид которого словно вопро­шал, как такое могло произойти.

Затем, к концу эпохи Средневековья, отец семей­ства и вовсе исчез из изображения Рождества. В со­ответствии со средневековыми представлениями, «роды были прежде всего семейным событием, при котором мужчины не имели права присутствовать»9. Ребенка же, напротив, стали изображать подробнее, подразумевая, что речь идет о Младенце Иисусе, культ которого развивался начиная с XIII века. Лицо ребенка художник стремился изобразить если не красивым, то хотя бы миловидным. В религиозном искусстве утверждалась мода на ангелочков (putti). Наконец в нем появился ребенок.

В Европе, более чем когда-либо, важным стано­вится таинство крещения. Обычай требовал соверше­ния обряда как можно скорее после рождения ребен­ка, ибо в конце Средневековья, и особенно в XV веке, был распространен сильный страх, что он умрет не­крещеным. Теологов и исповедников, начиная с Фо­мы Аквинского, сильно занимал вопрос о загробной судьбе подобных детей. Великие схоласты XIII века заключали, что некрещеные дети будут навечно лише­ны рая. Местом их пребывания станет специальное преддверие рая, называемое limbuspuerorum («детский лимб»). Малыши не будут претерпевать там никаких мучений, однако никогда не смогут узреть Бога.

99

 

В XV веке даже придумали так называемые «алта­ри отсрочки», куда приносили мертворожденных де­тей. Считалось, что там они на короткое время обре­тают жизнь для того, чтобы получить крещение. Таким образом смерть некрещеных детей отсрочива­лась, дабы они не попали в лимб. И опять-таки ос­новополагающее таинство христианства, каковым являлось крещение, хотя оно и не требовало теперь обязательного погружения в освященную воду, пре­вращалось в манипуляцию с телом.

 

^ АВТОРИТЕТ И КОВАРСТВО СТАРОСТИ

Как мы уже знаем, в Средние века ожидаемая про­должительность жизни была невелика. Следователь­но, старики выглядели как исключение. Случалось, что в каком-нибудь тексте о человеке, в том числе и известном, говорилось как о старике, в то время как ему было всего лишь сорок пять лет. Мало кто из французских королей умер в возрасте старше пятиде­сяти или пятидесяти пяти лет. Все большим уважени­ем пользовалась социальная среда, в которой жизнь мужчин и женщин длилась дольше. Такими местами, где следили за питанием и придерживались здоровой диеты, являлись монастыри. Таким образом, в эпоху Средневековья на всех стариков распространялся благородный образ старого монаха. Помимо всего прочего, в те времена редко хранили архивы, а зна­чит, важным достоянием стариков становилась па­мять. Древним обычаям и традициям придавалось очень большое значение, и со стариками советова­лись по всем вопросам. Так, мать Людовика Святого Бланка Кастильская советовалась со стариками Иль-де-Франса, к какому времени восходит статус сервов, освобождения которых она добивалась.

100

Иначе относились к старым женщинам. На са­мом деле старухи пользовались дурной репутацией, пока их и вовсе не стали считать могущественными колдуньями. В средневековых текстах, особенно в поучительных историях (exempla), часто встречается слово vetula — «маленькая старушонка». Этот персо­наж всегда приносил несчастье.

Итак, как часто бывало в эпоху Средневековья, старость, особенно женская, оказывалась в центре противоречия, в данном случае противоречия меж­ду авторитетом возраста и памяти, с одной стороны, .и старческим коварством — с другой. Восприятие старости колебалось между восхищением и осужде­нием так же, как и восприятие детей. С одной сто­роны, они невинны, Иисус сказал: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне» (Мф. 19, 14). С другой — их подозревали в зловредности, по­скольку, не войдя еще в «возраст разума», они легко могли стать добычей искушающего дьявола. Подоб­но тому как младенец Иисус сыграл решающую роль в повышении ценности детства в Средние века, об­разы ветхозаветных патриархов повлияли на статус стариков. В каждом из них видели Авраама. Однако вместе с тем, отмечает Дидье Летт, «старика компро­метировало то, что он являл собой образ физичес­кой и моральной немощи, напоминавшей христиа­нам о первородном грехе»10.

 
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconКнига издана при поддержке Национального центра книги Министерства...
Дочки-матери. Третий лишний?— Перевод с французского О. Бессоновой под редакцией Н. Поповой. М.: Наталья Попова
Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconИздание осуществлено в рамках программы "Пушкин" при поддержке Министерства...
Издание осуществлено в рамках программы "Пушкин" при поддержке Министерства иностранных дел Франции
Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconИздание осуществлено в рамках программы "Пушкин " при поддержке Министерства...
Издание осуществлено в рамках программы "Пушкин " при поддержке Министерства иностранных дел Франции
Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconИздание осуществлено в рамках программы "Пушкин"при поддержке Министерства...
Издание осуществлено в рамках программы "Пушкин"при поддержке Министерства иностранных дел Франции
Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconМишель Уэльбек Карта и территория Перевод с французского Марии Зониной издательство астрель
Национального Центра Книги Министерства культуры Франции Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко Издание осуществлено...
Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconКнига издана при финансовой поддержке министерства иностранных дел...
...
Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconКнига французской писательницы и философа Симоны де Бовуар «Второй пол»
Издание осуществлено при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Французского культурного центра в Москве
Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconГригорьян Харьков «Фолио»
Издание осуществлено при поддержке Министерства Иностранных Дел Франции и Французского Культурного Центра в Москве
Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconКнига издана в рамках программы, реализованной при поддержке фонда...
Обсуждается роль гражданского образования в усилении общественного участия в антикоррупционной деятельности. Приведены конкретные...
Книга издана при поддержке Министерства культуры Франции Национального центра книги Ouvrage publie avec le concours du Ministere francais charge de la culture Centre national du livre isbn 978-5-7516-0696-1 © Liana Levy, 2003 © «Текст» iconЗабота о себе
Издание осуществлено при содействии Посольства Франции в Украине и поддержке Министерства иностранных дел Франции
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница