Роман


НазваниеРоман
страница1/26
Дата публикации11.03.2013
Размер3.85 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > История > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
Начало формы

Конец формы

Памук Орхан. Черная книга

РОМАН

Перевод с турецкого ВЕРЫ ФЕОНОВОЙ
© Orhan Pamuk, 1990

© Вера Феонова. Перевод, 1999

© Б. Дубин. Вступление, 1999

Роман-цивилизация, или Возвращенное искусство Шехерезады

"Почему люди хотят жить не своей, а чьей-нибудь чужой жизнью?" -

спрашивает герой памуковской "Черной книги" (по-турецки ее заглавие звучит

еще лучше - "Кара китап"), на самом деле задавая этот вопрос - так уж

устроена любая книга! - нам, ее читателям. А каждый из шести изданных на

нынешний день романов Орхана Памука прочитали сегодня сотни и сотни тысяч

людей не только у него на родине, но и в большинстве стран Запада.

Сорокасемилетний на нынешний день Памук - вероятно, главное открытие в

мировой литературе девяностых годов (вместе с ним событием, кажется, стала и

вся новейшая турецкая проза, включая совсем не "женские" романы писательниц

Латифе Текин или Эмине Оздамар, в зеркала которых сейчас с интересом

вглядывается Европа).

Орхан Памук - представитель старой и состоятельной семьи выходцев из

греко-турецкого городка Маниса (древняя Магнезия) неподалеку от Измира

(Смирны). Учился в американском Роберт-колледже, лучшей стамбульской

спецшколе, три года стажировался в США, сейчас живет в Стамбуле. Дебютировал

в 1979 году, двадцатисемилетним. В начале девяностых итальянский писатель

Марйо Бьонди окрестил Памука турецким Умберто Эко. "Великий турецкий роман"

- представлял "Черную книгу" испаноязычным и французским читателям в 1996

году Хуан Гойтисоло. "Если говорить словами Борхеса и Памука... " -

заканчивалась рецензия на американское издание "Кара китап" (1995) в газете

"Нейшн". Дар воображения, пластическую силу и убедительность Памука

сравнивали с энергией фантазии у Германа Гессе и Итало Кальвино, Джеймса

Грэма Балларда, Уильяма Гасса, Джанет Уинтерсон. Мне же он напомнил тех - не

раз и не два поминавшихся Борхесом - полуночных сказителей, confabulatores

nocturni, которые слово за слово сплетают в веках бесконечную книгу "Тысячи

и одной ночи" и которых звал к себе с восточных базаров скрасить бессонницу

легендарный Зу-л-Карнайн, Александр Великий. С ковроткаческой выдумкой

повествователей из городского торгового люда Памук соединяет многослойную

аллегорическую метафорику ученой поэзии суфиев. Не зря герой нескольких

"рассказов в рассказе", составляющих головокружительные галереи и лабиринты

"Кара китап", - автор знаменитой и беспредельной "Книги о сокрытом смысле",

легендарный персоязычный поэт-мистик XIII века Джалалиддин Руми, получивший

титул "Мевляна" (наш господин).

Роман Памука - четвертый у него по счету - был написан в 1985-1989

годах, опубликован в 1990-м. Через год известный турецкий кинорежиссер О.

Кавур снял по книге фильм (позже вышли памуковские романы "Новая жизнь",

1994, и "Меня называют Красный", 1998, ставшие в Турции уникальными по

популярности бестселлерами). Поскольку "Черная книга" - если брать лишь один

из уровней повествования - детектив ("первый турецкий детективный роман",

как отмечено в самом его конце), то я не стану излагать сюжет, прослеживать

повороты запутанной интриги и предварять криминальную развязку. Скажу лишь,

что перед читателями - классический, родовой образец романного жанра, "роман

поиска" (novel of the quest). Причем поиск этот ведется опять-таки в

нескольких направлениях и нескольких смысловых планах: Памук -

писатель-симфонист, мастер большой формы; одному из рецензентов его роман

напомнил гигантский кристалл Дантовой "Комедии".

Герой романа Галип (Шейх Галип - эта подразумеваемая перекличка важна!

- крупнейший турецкий поэт-суфий XVIII века, член братства последователей

Руми) несколько дней ищет по огромному Стамбулу внезапно пропавшего

двоюродного брата, известного журналиста, мистификатора, исследователя чужих

секретов и любителя головоломных псевдонимов Джеляля Салика и свою, тоже

исчезнувшую, жену, поклонницу зарубежных детективов Рюйю (по материнской

линии она, кстати, принадлежит к роду пророка Мухаммеда, а ее имя означает

"мечта, греза"). Вместе с тем идущий по следам брата Галип отыскивает по его

старым заметкам и памятным для них обоих с детства уголкам города самого

себя, сливаясь с образом брата, больше того - как бы занимая его место и

становясь писателем. "Единственный способ для человека стать собой, -

заключает он в финале книги, - это стать другим, заплутаться в историях

других".

Джеляль же в своих корреспонденциях - ими перемежаются сюжетные главы

романа - пытался среди прочего разгадать тайну Мевляны: понять загадочную

фигуру его духовного возлюбленного-двойника и наставника-мюрида, "зеркала

его лица и души" Шемса Тебризи, разобраться в подробностях и смысле

таинственного убийства Тебризи - из тоски по ушедшему другу и родилась у

Руми его великая "Месневи". Кроме того, журналист, видимо, оказался опасным

свидетелем политических игр в верхах. С образами закулисного комплота и

тайного общества в роман входит дальняя и ближняя история Турции в ее

отношениях с мифологизированным Западом: тема скрытого спасителя-махди и

лжемессии с его лжепророками, мотив готовящегося пришествия антихриста

(перекличка с "Легендой о Великом инквизиторе"), череда исторических

развилок и нового выбора пути в сменяющихся попытках жесткой модернизации

сверху и консервативного противостояния им снизу вплоть до кемалистской

революции первой четверти XX века, левого подполья 1940-1950-х и военного

путча в начале 1980-х годов. Романный quest приобретает еще более

обобщенный, глубокий смысл. Наконец, через биографии героев в "Черную книгу"

вплетаются мотивы религиозной ереси и двойничества. Дело в том, что

братства-ордена хуруфитов и бекташи основаны на суфийской философии, которая

подпитывает сюжетные перипетии романа.

Виртуозно оркестрованное повествование, то отвлекаясь в сторону и как

бы спохватываясь лишь через несколько глав, то делая ложные ходы и тут же

посмеиваясь само над собой, бликуя из второй части в первую и наоборот,

эпизод за эпизодом набирает широту и силу. Рассказ о нескольких днях из

жизни трех человек, наращивая слои как автобиографического, так и

исторического материала, которые к тому же перекликаются друг с другом,

становится своего рода хартией ближневосточного жизненного уклада - старой

цивилизации, где сочетаются язычество и христианство, правоверный ислам и

конкурирующие с ним движения и секты, седая древность и новомодная

однодневка; так в находках на дне Босфора из заметки Джеляля соседствуют

олимпийские византийские монеты и крышки от газировки "Олимпос". В сторону

замечу: видимо, большую романную форму - по крайней мере, в XX веке - не

поднять и не удержать, не синтезировав кропотливую реальность частного

времени и места с универсальным горизонтом символов и идей, не соединив

древность начал и высоту ориентиров. Кстати, не частый, но и не такой уж

редкий в завершающемся столетии всеохватный роман-цивилизация, роман-хартия

(прообраз их всех, джойсовский "Улисс", непредставим ни без гомеровской

архаики, ни без католической литургии и латинской патристики, ни без

дублинского нового Вавилона, но далеко не каждая даже из припозднившихся

литератур может подобным жанровым монстром похвалиться) - по-моему, одна из

перспективных разновидностей крупной прозаической формы именно в последние

десятилетия: для примера назову хотя бы "Хазарский словарь" Милорада Павича

и "Лэмприровский словарь" Лоренса Норфолка, "Энциклопедию мертвых" Данило

Киша, "Палинура из Мехико" Фернандо дель Пасо и "Дух предков, или

Праздничную кутерьму на Иванову ночь" Хулиана Риоса. Причем подобная

итоговая "хартия" не только вбирает в себя прошлое, по привычной нам формуле

Белинского об энциклопедическом своде исторической и обыденной жизни нации

(памуковский роман - неисчерпаемая коллекция бытовых вещей, умений и имен,

примет своего времени, в том числе утерянных, забытых, потонувших или

запавших в щель безделушек и мелочей), но и загадывает грядущее. В

стереоскопической игре "тайной симметрии" - Гойтисоло говорит о

"призматическом видении" Памука - роман постоянно отсылает не только к

прошедшему, но и к будущему времени, а в одной из глав первой части, в

очередном вставном рассказе одного из полуконспиративных персонажей

разворачивается картина утопического государства завтрашнего дня. Метафоры

тайного сокровища и неотступного - то скрытого, то явного, а то и ложного -

двойника, перекличка облика и отображения, города и карты, игра снов и

зеркал, а в конце концов жизни и искусства в смене их сходств и различий

("Все убийства, как и все книги, повторяют друг друга", - говорит Джеляль) -

сквозные мотивы "Черной книги". Так, одно из навязчивых видений Джеляля -

"третий глаз" ("... глаз - это человек, которым я хотел бы быть"). Эта

образная нить

- Гойтисоло вспоминает в связи с Памуком иллюзионистскую архитектуру

борхесовских новелл и сервантесовского романа - дает и чисто сюжетные узлы

(скажем, представленный легковерным журналистам из Би-би-си макабрный театр

исторических манекенов в заключительных главах первой части или подпольный

публичный дом, где каждая из обитательниц изображает турецкую кинозвезду,

соответственно, выступавшую некогда в нашумевшем кинохите в роли девицы

легкогоповедения). Но развиваются эти метафоры и в более общем плане - как

своегорода философия романного письма. Здесь Памук повествовательными

средствамиразыгрывает, доводя до гротеска, некоторые идеи хуруфизма, своего

рода исламской каббалистики с ее идеей соответствий между чертами внешнего

образа (обликом места, лицом человека), буквами арабского алфавита и

божественным строеммира в его пространственном и временном целом. В главе

"Тайна букв и забытаятайна" символическая значимость любого предмета, имени,

жеста, поступка вырастает перед героем до циклопического наваждения, угрожая

ему утратой разума.

Вероятно, самая блистательная находка Памука здесь - замечательно

воссозданный им в хронологической многослойности и социальной полифонии

образ Стамбула. Гойтисоло верно замечает: подлинный главный герой

памуковского романа

-город. И какой! Город-символ, разорванный, как всякий символ, надвое

междуЕвропой и Азией. Палимпсест трех тысячелетий. Столица четырех империй

от Римской до Османской, включая средневековую Латинскую, основанную

крестоносцами. Странствия героев по пространству стамбульских кварталов, по

векам истории,этапам собственной жизни, часам изменчивого дня - особое и

увекательнейшееизмерение "Черной книги". Уверен, ее будущие издания еще

снабдят особым атласом и путеводителем, но уже и для сегодняшних читателей

памуковский Стамбул вошел в особую литературно-историческую географию наряду

с гамсуновскойКристианией и Парижем Пруста, Бретона или Кортасара,

борхесовским Буэнос-Айресом, беньяминовским или набоковским Берлином и

милошевским Вильно. Неслучайно одна из финальных, символически нагруженных

сцен романа - конкурсна лучшее изображение достопримечательностей и красот

Стамбула, ироническирассчитанный опять-таки на глаз иностранца. Картины

размещены в зале городского увеселительного заведения. Первую премию

получает участник, придумавшийповесить на противоположной стене гигантское

зеркало. И очень скоро зрители замечают, что образы в зеркале живут своей

жизнью - сложной, непредсказуемой игрозной...

^ БОРИС ДУБИН

Айлын посвящается

Согласно рассказанному Ибн Араби (Ибн аль-Араби (1165 - 1240) -

арабский поэт и философ-мистик) якобы реальному случаю, его товарищ,

бродячий дервиш, вознесенный духами на небо, сразу достиг легендарной горы

Каф (В мусульманских преданиях: священная гора, отделенная от земли

непроходимым пространством) и увидел, что она со всех сторон окружена

змеями. Известно, что нет такой горы, как и нет змей вокруг нее.

Энциклопедия ислама
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
Как Галип впервые увидел Рюйю
Не пользуйтесь эпиграфами, ибо они убивают тайну написанного. .

Адли
Коль суждено тайне погибнуть, убей сам и тайну, и лжепророка, ее

сотворившего.

Бахти
В приятной теплой полутьме комнаты Рюйя, уткнувшись в подушку, спала

под покрывавшим всю кровать голубым в клеточку одеялом, складки которого

образовывали мягкие холмы и тенистые долины. Снаружи в комнату проникали

первые звуки зимнего утра. Шуршание шин редких автомобилей, скрип старых

автобусов, звяканье поднимаемых и опускаемых на мостовую кувшинов салепщика

(продавец традиционного турецкого напитка салепа - горячего настоя из

ятрышника), работающего в паре с пекарем, свистки распорядителя на стоянке

маршрутных такси. По комнате разливался зимний серый свет, оттеняемый синими

занавесками. Галип сонно посмотрел на видневшуюся из-под одеяла голову жены:

подбородок ее тонул в пуховой подушке. Он видел только верхнюю часть лица,

на котором проступало загадочное выражение, побуждающее с испугом

задуматься: какие необычные мысли крутятся сейчас в этой голове? В одной из

статей Джеляль писал: "Память-это сад... " У Галипа в уме тогда мелькнуло:

"Сады Рюйи, сады Рюйи... - но он тут же оборвал себя: - Не думай, не думай:

начнешь ревновать!" Однако сейчас, глядя на лицо жены, он задумался.

Он хотел бы прогуляться под ивами, акациями и вьющимися розами в

запретном для него саду памяти Рюйи, погруженном в покой сна... Хотя и

испытывал некий страх перед теми, с кем мог там встретиться: "Ааа... и ты

здесь, привет!" Кроме неприятных лиц, о которых он знал и встреча с которыми

его не удивила бы, он мог, к своему огорчению, наткнуться на тени мужчин, о

существовании которых не подозревал: "Простите, а вы откуда знаете мою

жену?" - "Ну как же! Мы познакомились три года назад в вашем доме... в лавке

Алааддина, когда она покупала зарубежный журнал мод... в школе, куда вы

ходили вместе... у входа в кинотеатр, вы еще держались за руки... " Нет,

наверно, все же память Рюйи не так перенаселена и беспощадна; возможно даже,

в единственном освещенном солнцем уголке темного сада своей памяти Рюйя

вышла на лодочную прогулку с Галипом. Через полгода после того, как семья

Рюйи приехала в Стамбул, оба они, Галип и Рюйя, одновременно заболели

свинкой. Мать Галипа и красивая мать Рюйи, тетя Сузан, иногда возили их в

трясущихся по мощеным дорогам автобусах в Бебек или Тарабью (Районы в
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Похожие:

Роман iconЭто не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины...
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Роман iconВ. Долохов, В. Гурангов Фейерверк волшебства. Энергетический роман, разжигающий внутренний огонь
Настоящий роман является попыткой передачи опыта энергетических практик авторов, главными из которых являются
Роман iconСимон Львович Соловейчик. Учение с увлечением
Да какой это роман! — возмутится читатель, перелистав страницы книги. — Это не роман, а обман!
Роман iconКомедия положений, разворачивающаяся в академическом межкультурном...
Это противостояние приводит ко многим трагикомическим событиям…Это роман о любви, о понимании того, что есть красота. В 2006 году...
Роман iconМихаил Афанасьевич Булгаков Записки покойника. Театральный роман ru ru
По городу Москве распространился слух, что будто бы мною сочинен сатирический роман, в котором изображается один очень известный...
Роман iconШерли Шарлотта Бронте Это «Шерли». Самый, пожалуй, «остросюжетный»...

Роман iconДжулиан Серафимовна Барнс Предчувствие конца
Впервые на русском — новейший роман, пожалуй, самого яркого и оригинального прозаика современной Британии. Роман, получивший в 2011...
Роман iconАннотация Роман «Сила и слава»
Роман «Сила и слава» (1940) повествует о политических гонения на католическую церковь в Мексике, герой которого, греховодник, 'пьющий...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница