Книга первая. Уголовно-судебная достоверность


НазваниеКнига первая. Уголовно-судебная достоверность
страница3/31
Дата публикации11.03.2013
Размер5.74 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > История > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
b) Заключения о связи между фактами

Второй элемент внутреннего убеждения в достоверности прошлого события состоит в заключениях, которые мы делаем от известного факта к неизвестному. Этот элемент нашего убеждения опирается на какой-либо опытом установленной связи, существующей между каким-либо доказанным фактом и фактом искомым, factum probandum. Процесс, совершенный на таких основаниях, есть хорошо знакомый в науке способ, состоящий в подтверждении верности гипотезы доказыванием совместности ее с известными явлениями. Связь между фактами, о которых идет речь, может быть основана или на законе природы, или на эмпирическом правиле, или на приблизительном обобщении каких-либо явлений жизни физической или моральной. Достоверность или степень вероятности такой связи определяется свойством закона или общего начала, которое служит большою посылкою в силлогизме. Если большою посылкою будет закон природы, то связь достоверна; если, напротив, большою посылкою служит правило эмпирическое или приблизительное обобщение, то связь будет только вероятная. Например, доказанное alibi (инобытность) служит несомненным доказательством, что преступление не могло быть совершено лицом А., бывшим в отсутствие в тот момент, когда событие совершилось. Доказательство это основывается просто на физической невозможности быть в одно и то же время в двух местах. Найденный в трупе яд в количестве, достаточном для причинения смерти, служит несомненным доказательством, что явления, прекратившие жизнь, составляют пocледcтвия отравления. Доказательство это основывается на свойствах яда. Найденное на платье подсудимого кровяное пятно может находиться в связи с совершенным в доме убийством; но это одна только вероятность, а не достоверность. Еще слабее будет вероятность в случае, например, когда лицо подозревается в убийстве потому только, что оно, вследствие существования достаточного мотива, могло желать смерти лица. Слабость этой вероятности зависит от того, что она основана не на законе природы, а только на приблизительном обобщении целого ряда явлений, доказывающих, что личный интерес составляет частый мотив тяжких преступлений. Но это приблизительное обобщение допускает, однако, как показывает опыт, много исключений, указывающих, что личный интерес иногда подавляется другими соображениями и чувствами, более высокого достоинства. Начала, на которых основываем мы связь между фактами, устанавливаются индуктивным путем. Посредством методов согласия и различия с их видоизменениями мы выясняем, что один факт служит причиною другого и, заметив это в достаточном числе случаев, выводим общее правило, которое может быть или законом природы, всеобщим и неизменным, или правилом эмпирическим, действующим в ограниченной области явлений, или же только приблизительным обобщением. Наше стремление познать причину явления есть, по мнению одних, присущая нашему уму априорная идея, а по другим результат бесконечного наблюдения. Как бы то ни было, но мы ищем причины явлений в связи фактов и, накопляя наблюдения, достигаем обобщений. Применение же обобщения к отдельному случаю есть задача дедукции, которой мы и пользуемся посредством силлогизма.

с) Опыт истории возникновения внутреннего убеждения в достоверности прошлого события

Для более полной характеристики уголовно-судебной достоверности, имеющей мерилом внутреннее убеждение судьи, попытаемся наметить некоторые моменты в процессе развития нашего убеждения в том, что какое-либо событие действительно имело место в прошлом. В процессе этом замечаются следующие моменты: мы прежде всего ставим вопрос об общей возможности исследуемого события, затем прибегаем к помощи аналогии, делаем наблюдение, строим гипотезу и проверяем принятую гипотезу добытыми фактами.

1. ^ Возможность прошлого события. На степень доверия к доказательствам, восстановляющим прошлое событие, могущественное влияние оказывает наше мнение об общей возможности какого-либо события или отдельного факта. Чем возможнее, по нашим понятиям, данное явление, тем легче мы убеждаемся собранными доказательствами; чем больше противоречит оно нашему опыту, нашим понятиям о пределах возможного, тем больше мы будем требовать доказательств, тем труднее будет нам убедиться. Наконец, могут быть и такие случаи, когда самые сильные доказательства не уверят нас в том, что противоречит нашим понятиям и опыту. Такие случаи называются случаями прямого неверия (disbelief), вопреки силе представленных доказательств; другие случаи, где верится с трудом, требуют усиленного доказывания. Учение логики по затронутому вопросу сводится к следующим положениям. Есть факты, подкрепленные известным количеством доказательств, но вызывающие тем не менее наше неверие. По некоторым обстоятельствам, с которыми факты эти связаны, они признаются недостойными веры (incredible). Независимо от количества доказательств, представленных в пользу какого-нибудь факта, мы признаем его стоящим или нестоящим веры. При одинаковом количестве доказательств в одном случае мы верим, в другом не верим. Почему? Причина заключается в совместимости или несовместимости факта с установленной индукцией. Что дитя, рожденное от преступников, может сделаться впоследствии также преступником, этому мы верим, так как положение это опирается на прочно установленные психологические начала. Но что подобный ребенок сделается образцом добродетели, это положение требует больше доказательств, чем первый случай. В первом случае мы удовлетворяемся сравнительно небольшим количеством доказательств, во втором потребуем большого количества. Степень невозможности события зависит от тех начал, которым они противоречат. Если событие противно такой индукции, как законы причинности и тяготения, то оно не заслуживает никакой веры. Что гроб Магомета висел на воздухе без всякой поддержки, это может быть признано вполне невозможным, так как такое явление противоречило бы закону природы. Но если факт утверждаемый противоречит не точной индукции, а только приблизительному обобщению, то мы имеем случай, где дело идет о вероятностях. Что только вероятно или только приблизительно верно, допускает исключения: следовательно, противоречащее утверждение может заслуживать веры, если оно подтверждается большею вероятностью или обобщением, стоящим еще ближе к истине, чем то, с которым оно несогласно. Все сказанное применяется вполне к уголовному процессу. Если утверждаемое свидетелями событие противоречит прочно установленным индукциям, то оно не заслуживает никакого вероятия; если же оно прекословит только приблизительным обобщениям, то единственным последствием будет требование более убедительных доказательств, чем в том случае, когда событие не противоречит нашему опыту. Если вор по профессии будет обвиняться в краже, то мы удовлетворимся гораздо более слабыми доказательствами, чем в случае, где почтенный и состоятельный обыватель будет уличаем в краже платка из кармана соседа в театре. Чем больше жестокости, чем больше необычайных мотивов и действий представляет преступление, тем большей массы доказательств мы требуем. Мы считаем вообще тяжкое преступление более необычайным, чем легкое, и потому требуем более убедительных доказательств. Сюда примешивается, впрочем, и постороннее обстоятельство, влияющее на судью, тяжесть грозящего наказания. Во всяком случае правило формальной теории доказательств, "чем более тяжко обвинение, тем сильнее должны быть и доказательства", вовсе не такое нелогичное, как это утверждали критики этой теории. Правило это не столько установляет то, что, по логике, должно быть, сколько то, что в действительности есть, что вытекает из свойств процесса образования человеческого убеждения. Конечно, правило это, главным образом, имеет в виду тяжесть наказания и, следовательно, особую опасность судебной ошибки: но оно верно изображает и психологическое состояние судьи, требующего ввиду необычности преступления большей силы доказательств. Как бы то ни было, но мы можем выставить следующее правило: чем больше противоречит преступное событиe нашему житейскому опыту, нашим представлениям об обычном ходе вещей в мире нравственном, тем больше требуется доказательств для составления убеждения(10).

2. Аналогия. При восстановлении прошлого события, при исследовании причины его мы прибегаем к аналогиям, дающим нам возможность найти дорогу для исследования и установить опорные пункты при раскрытии таинственных событий. Совершилось преступное событие. Опыт дает нам много схожих событий, в которых проявляются страсти людей и игра их интересов. Желая приступить к разъяснению случившегося темного происшествия, мы перебираем в памяти другие подобные случаи и на основании их сходства в одних чертах делаем заключение о подобии в других. Конечно, аналогия не может решить вопроса, она даже не в состоянии служить более или менее твердой почвой для решительного заключения об искомом деле; но она намек, наводящий на предположения, cветящийcя в непроницаемом мраке огонек, который и потому уже ценен, что указывает хотя бы какой-нибудь маршрут. Аналогия как заключение, не имея значения индукции, есть особая форма вывода, основанная на предположении, что два предмета, подобные в одних пунктах, могут оказаться подобными и в некоторых других пунктах, причем нам неизвестно, чтобы эти искомые пункты находились с известными нам в отношениях причинности или сосуществования. "Если два вещества, говорит Бэн, подобны в семи руководящих свойствах и различествуют в трех, то вероятность подобия этих веществ в каких-либо других свойствах (причем мы не имеем сведения, чтобы эти неизвестные свойства были в какой-либо связи с известными 10) есть 7 : 6. Но этот вывод изменяется под влиянием соображения, что могут существовать еще свойства, остающиеся неоткрытыми, причем число таких предполагаемых свойств по существу дела остается неопределенным. Если мы имеем основание предполагать, что большое число таких свойств остается еще неоткрытым, то вероятность аналогии не может быть точно установлена". Так, зная, что личный интерес наследника во многих случаях служит мотивом для преступления, мы не можем с точностью судить по аналогии о действии личного интереса в деле А., так как прочие стороны характера наследника А. нам неизвестны. Аргумент, основанный на аналогии, дает только вероятность. Вероятность эта измеряется сравнением числа и важности черт подобия с числом и важностью черт различия; при этом нужно иметь в виду отношение числа известных свойств к числу еще неоткрытых. Ясно, что аналогия не может считаться доказательством; немногие только аналогии дают вероятность. По замечанию Рида, вероятность аналогии возвышается по мере большого подобия предметов, по их существу; но даже в лучшем случае аналогия может привести только к заключению о вероятности. Милль справедливо говорит, что аналогия есть "а mеге guide-post, pointing out the direction in which more rigorous investigations chould be prosecuted" (указатель напpaвления, в котором более точные исследования могут быть сделаны").

При исследовании темных преступлений чрезвычайно важна опытность, которая есть не что иное, как богатый материал, на основании которого получаются потом гипотезы, приводящие на путь истины. Совершенно справедливо замечает г-н Владиславлев (Логика. с. 297): "Нужно сказать, что аналогизирование есть дело талантливости и даровитости ума. Острые и проницательные умы легко открывают аналогию между явлениями, тогда как умы тупые и мало впечатлительные не поражаются очевидными сходствами явлений. Поэтому результатом употребления аналогии бывают и величайшие открытия (Ньютон; историк Грот, объяснивший внутренний быт Греции по аналогии с явлениями современной общественной жизни) и вздорные мнения, какими богата литература новейшего времени. В зорком натуралисте, ищущем аналогии, есть действительно нечто поэтическое. И вот почему аналогия не может никогда употребляться методически: она всегда остается делом личных дарований". Из сказанного ясно, что если мы говорим об аналогии в применении к исследованиям преступных событий, то, конечно, не как о доказательстве, а как о приеме, дающем возможность делать предположения, указывающие направление следственной деятельности в разыскивании следов события. В этом отношении аналогия леса, которые снимаются, как только здание доказательств сложено и представляет уже нечто связное. Это, однако, не значит, что аналогия может определять направление мыслей только при производстве предварительного следствия. Бывают дела, которые и на суде, уже по окончании предварительного следствия, остаются все-таки довольно темными и разъясняются в уме судьи путем аналогий. Но сама по себе аналогия, повторяем, не есть уголовное доказательство, и было бы в высшей степени опасно поддерживать противоположную идею. Даже в судебных речах, где иногда приводится аналогия в виде аргументов, такой прием внушает опасения, склоняющие нас к мысли, что аналогизирование в речах сторон должно быть признано неуместным. Конечно, приблизительные обобщения явлений общественной и индивидуальной жизни, общие, более или менее признанные наблюдения над природою человека не могут быть устранены из судебных речей. Но аналогии в виде примеров в других событиях на суде уже и потому неуместны, что стороны имеют право говорить только об обстоятельствах дела, имевших место на судебном cлeдcтвии, пред решающими судьями. Если бы им позволить сравнение исследуемого события с обстоятельствами прежде решенных дел, то на суде получились бы доказательства, не находящиеся в прямой и непосредственной связи с обстоятельствами судимого деяния. "Res inter alios judicata alteri nocere nоn debet" правило, хотя и не рассчитанное на определение процессуального значения аналогий, могущее, однако, иметь к ней приложение вполне основательное. Далее аналогии, приводимые сторонами как доказательства, нарушили бы другое основное начало учения о доказательствах, по которому в каждом случае должны быть представляемы лучшие доказательства, какие только возможны по свойству дела. Но каждый согласится, что аналогия не только не лучшее, а даже вовсе не доказательство. Роль аналогии в уголовном процессе временная, упраздняемая открытием доказательств по делу. С получением их исследователь уже находится на почве не гаданий, а действительной проверки на время сделанных уподоблений. Уподобление с этого момента теряет значение самостоятельного элемента в процессе образования убеждения.

3. Гипотеза. Для того, чтобы предстоящее объяснение роли гипотезы в деле расследования прошлого события было по возможности ясно и обстоятельно, остановимся прежде всего на значении и свойстве логики гипотезы при объяснении связи между явлениями вообще.

Мир изобилует фактами; мы ежедневно, ежеминутно их наблюдаем. Но наблюдение и занесение в память этих фактов нас не удовлетворяют. Мы желаем познать соотношения фактов и явлений; мы ищем причинной связи. Видя труп человека, мы желаем узнать причину смерти; видя сваленное дерево, мы желаем узнать причину падения ветер ли повалил дерево или человек? Первый элемент познания есть, таким образом, наблюдение. Но смотря на явление, мы желаем знать причину его, и так как причина не дается нам непосредственно, без исследования, то мы начинаем ее искать, делаем о ней предположение. Вот это-то предположение и есть гипотеза. "Научный термин: гипотеза, говорит Навиль(11), понимаемый в обширном смысле, имеет то же самое значение, что и слова: "предположение" и "догадка"". Он означает результат умственной операции, совершаемой нами ежеминутно. Каждый раз, когда мы пытаемся объяснить какой-нибудь факт, исследование вызывается наблюдением, умозаключение принимает участие в объяснении, но о самом принципе объяснения всегда делается предположение". Сделанное для объяснения явления предположение проверяется, и эта проверка ведет к подтверждению или же к опровежению гипотезы. Таким образом, мы имеем три умственные операции, входящие в каждое научное исследование, а именно: наблюдение, гипотезу и проверку гипотезы.

Наблюдение есть результат произвольной деятельности нашего духа, т. е. внимания, обращенного на какие-нибудь явления. Наблюдение само по себе не творит; оно только устанавливает. "Для того, чтобы наблюдать, замечает Навиль, недостаточно смотреть, нужно видеть; недостаточно слушать, нужно слышать". Наблюдение обращается или на внешние предметы или же на внутренние наблюдения нашего духа. К нашим собственным наблюдениям присоединяются наблюдения других людей, которые мы принимаем на oсновании дoвеpия к свидетельству людей. Нужно различать простое наблюдение и эксперимент. Эксперимент изолирует явление при усложнении его с целью установления причинности явления. Наблюдение и описание наблюденного требуют применения известных условий, о которых мы здесь распространяться не будем. Понятно, что для успеха исследования требуется точное наблюдение, верное его описание. Гипотеза, по определению Милля, есть предположение (с большею или меньшею доказанностью), сделанное с целью извлечь из него выводы, согласные с действительными фактами. Это согласие гипотезы с действительными фактами есть ее доказательство. Процесс доказывания гипотезы действительными фактами есть проверка гипотезы. Факт, решающий между двумя противоположными гипотезами, у Бэкона называется esperimentum crucis. Гипотеза есть существенный элемент науки. "Гипотеза, говорит Клод Бернар, есть отправная точка для всякого экспериментального исследования. Без нее невозможно было бы никакое исследование, нельзя было бы ничему научиться: мы могли бы только собирать бесплодные наблюдения". Условия серьезности гипотезы сводятся к следующим требованиям. Во-первых, она не должна противоречить началам, очевидность которых несомненна; например, квадратура круга не может быть доказана, Парижская академия наук решила не принимать мемуаров по этому вопросу. Напротив, следует осторожно отказываться от разрешения новых гипотез, противоречащих нашему опыту. Падающие с неба камни считались баснею; в настоящее время аэролиты составляют факт, в котором никто не сомневается. Гипотезы, проверка которых невозможна, также не имеют законного права на место в науке; хотя невозможность подтвердить гипотезу должна быть признаваема с большою осторожностью, потому что, как замечает Навиль, "дело идет о границе (возможного и невозможного), которую трудно, а иногда даже невозможно провести: гипотезы, которых проверка нам в настоящее время покажется невозможной, могут быть впоследствии доказаны". Во-вторых, говорят, гипотеза должна отличаться простотою. "Простота гипотезы, замечает г-н Владиславлев (ib. стр. 284), есть существенное достоинство ее. Но оно, собственно говоря, желательно, а не есть conditio sine qua nоn. Из двух предположений, одинаково удовлетворяющих фактам, наиболее простое должно быть предпочитаемо: простое объяснение факта имеет характер безыскусственности; зачем прибегать к сложной махинации, когда дело объясняется гораздо проще?.. Это условие важно даже для гипотез в практической жизни. Объяснять таинственными и сложными целями действия людей, предполагать искусно веденные интриги нет нужды там, где действия можно объяснять ближайшими практическими целями". Конечно, замечаниe это справедливо, хотя простота в применении к учению о гипотезе ничего не означает, кромe того, что везде следует искать сначала ближайшую причину. В-третьих, создание гипотезы как результата дарования коренится в личных свойствах исследователя, в его талантливости, в его неустанной работе, в его любви к истине. Поэтому не может быть правил для искусства создавать гипотезы: это искусство есть дар природы, полет мысли, ищущей истины, полет на крыльях высокого нравственного подъема. "Нравственные правила имеют одинаковое значение в науке и практической жизни", справедливо сказал Либих. Создавание гипотез есть творческая работа: творить способен только возвышенный характер; сильный ум, руководимый низкою душою, обыкновенно торжествует в разрушительной работе, а не созидающей. В практической жизни, однако, гипотезы часто необходимы не для открытий великих истин, а для удовлетворения насущным потребностям жизни. На основании немногих данных приходится иногда создавать гипотезы, безусловно необходимые для исполнения долга, для осуществления какого-нибудь предприятия. Юстиции приходится создавать гипотезы о прошлых событиях для решения практических задач. Понятно, что условия создавания гипотез для житейских потребностей не могут быть такого высокого качества; как условия, необходимые в науке. Гения для будничной практической жизни не нужно. Но проницательный ум, настойчивость, а главное искреннее желание открыть сущую правду считаются общими условиями, безусловно, необходимыми для всякой умственной деятельности.

Переходя теперь к изложению значения гипотезы в исследовании прошлого события, нужно, прежде всего, заметить, что задачею такого исследования служит историческая проблема, а не постоянно существующее однообразное явление. Историческая проблема, заключающаяся в исследовании индивидуального факта, имевшего место в прошлом, не повторяется, следовательно, может быть разрешена только на основании тех единичных данных, которые случайно сохранились. "Предмет исследования натуралиста, замечает Корнвуалль Льюис, постоянно существует, повторяется в новой, но тождественной форме, и всякий представляющейся новый факт, если он только выбран надлежащим образом, есть верный представитель целой cepии. Напротив, политический исследователь, работая над проблемой прошлой причинности, прежде всего ограничен индивидуальными фактами. Его задача чисто исторического свойства, и она должна быть решена на основании наличных известных фактов. Исторические факты не могут быть рассматриваемы как представители целого класса подобных же явлений: их индивидуальный характер должен быть оценен и сообразно с этим должна быть определена и связь между причиной и следствием(12).

Методы, употребляемые при исследовании прошлого события, состоят в индукции и дедукции. Мы собираем факты, описываем их, как в индукции; затем оцениваем их достоверность путем дедуктивным, на основании общих начал, вытекающих из того или другого мира явлений. Мы строим гипотезу и посредством исключения предположений, не подтверждающихся фактами, наконец, приходим к выводу, чтo такая-то гипотеза во всех своих последствиях подтверждается имеющимися данными.

Вот как описал этот процесс исключения различных предположений Корнуалль Льюис: "Процесс, посредством которого метод различия (Method of difference) применяется в исторических и политических исследованиях, отлично разъясняется способом, прилагаемым в судах при исследовании дел на основании улик. Возьмем случай ночной кражи, сопровождавшейся взломом для проникновения в дом. Явления, оставшиеся от этой причины, указывают на то, что имущество было похищено неизвестными, которые посредством взлома вошли в дом, откуда вытащены вещи. Если мы назовем найденные на месте преступления явления а, то найдем, что причиною этого а могло быть неопределенное число лиц А, В, С, D и т. д. Но если далее откроется, что части похищенного имущества находятся во владении А, В, С, и если мы обозначим это новое явление посредством б, то этим мы совершим abscissio infiniti: перед нами уже не бесконечный ряд возможных виновников, а только 3 вероятных: А, или В, или С, или все вместе. Но вот мы находим в различных пунктах по направлению к окну, через которое было сделано похищение, следы ног А. Это обстоятельство с в соединении с а и б указывает, что исполнителем преступления был А. Доказательства против него а, б, с".

Чтобы осветить представленный нами очерк истории возникновения внутреннего убеждения в достоверности прошлого события, мы приводим довольно заурядный уголовный случай; но в нем можно ясно видеть, как сначала сделано наблюдение, затем построена гипотеза и, наконец, сделана проверка гипотезы фактами, собранными следствием по уголовному делу.

В З. уезде, Айдопольской волости, среди степи, при скрещении двух больших дорог, идущих от Новой Водолаги к слободе Айдополье и от слободы Мерефы, через хутор Терновку, к селу Липовк, находится хутор Рябой Вал, состоящий из одного дома, в котором помещается постоялый двор; этот хутор принадлежит крестьянину Ивану Лаут, который проживал в нем с женой Александрой и работницей Анной Кореневой. Кроме этой последней, Лаута не имел других постоянных работников, а приглашал их в случае надобности поденно, из соседнего хутора, 5 марта у Лауты работал крестьянин Григорий Коровин, остановившийся в этот день у него до вечера; только при свечах он отправился домой, обещав вследствие просьбы Лауты прибыть на другой день рано утром. 6 марта Лаута с женою предполагал уехать в церковь, к заутрени. Войдя в шинковое отделение, Коровин, не получив ответа на приветствие "здравствуйте", предположил, что Лаут еще спит; но когда заглянул в соседнюю комнату, то увидел, что он лежит на диване и что шея у него порезана и окровавлена, на ней оказались две огромные зияющие раны. Одна рука находилась кистью под бородою, а другая на груди, за пазухой рубахи. Дав знать об убийстве Лауты в соседний хутор, Коровин, спустя некоторое время, вновь прибыл в сопровождении сотского Рыльского и других в дом Лауты и тогда только узнал, что и в спальне находились два трупа: жены Лауты, Александры, и его работницы, Анны Кореневой. На шее последней (лежавшей в положении спящей), с левой стороны, имелись две огромные зияющие раны, а труп Лаут был покрыт множеством таких же ран; кисть правой руки была отрублена, на левой руке большой палец отрублен, и ладонь между пальцами рассечена; над глазами две большие раны: на шее, с правой стороны, три огромные зияющие раны; правая щека и вся грудь изранены.

По мнению врача, производившего осмотр и судебно-медицинское исследование трупов, все описанные повреждения произведены обоюдоострым, колющим орудием, например кинжалом, и относятся к безусловно смертельным ранам; положение трупов Ивана Лауты и Кореневой, а равно и обстановка показывают, что смерть наступила быстро, без особого сопротивления со стороны жертв; Александра же Лаут, очевидно, оказывала некоторое сопротивление, что указывается множеством ран, их местонахождением и беспорядком постели. Убийство Лаут и Кореневой могло быть произведено одним человеком. При осмотре дома Лаутиных определено, что он состоит из четырех комнат и сеней, имея два наружных выхода во двор и к дорогам; все окна и двери имели плотные затворы. Ворота, ведущие во двор, были заперты на замок; да и вообще все в доме и на дворе найдено в полном порядке. Только у сундука, стоявшего в спальне, был сломан замок, а внутри того же сундука найдена шкатулка с сорванной крышкой. Видно, что для этой цели употреблялось какое-то острое и окровавленное орудие. Шкатулка эта помещалась сверху платья, бывшего в сундуке, которое лежало в полном порядке. В шкатулке оказалось два пустых портмоне, документы на покупку леса в прежние годы и на 400 руб. вексель. Тут же стоял шкаф. В платье, находящемся в нем, разыскано 78 коп., а в ящике пять червонцев, три золотых крестика и кольцо. Во всех помещениях шкафа был полный порядок. В шинковом отделении дома, за стойкой, в сундуке, разыскано 11 р. 25 к.; сундук был заперт. Петр Ховтун, Варвара Нековная, Платон Галушка, Александр Тернышев и другие удостоверили, что Лаута имел хорошее состояние; Тернышев определяет его тысяч в 15 рублей он был свидетелем получения Лаутом денег тысячи на две и на три одновременно. Все знали Лаута за человека аккуратного и бережливого. Петр Ховтун показал, что Лаута особенно любил сохранять монеты старого чекана и имел таковой рублей на 30, состоящей из пятачков, полтинников и проч. А между тем при осмотре дома при произведенном в нем обыске, кроме упомянутой незначительной суммы денег, больше их не найдено, и по справкам оказалось, что Лаута и вкладов не имел ни в одном кредитном учреждении города Харькова. В комнате, в которой находился труп Ивана Лаута, были две постели: на одной лежал труп Лаута, прикрытый до половины старой шубой, а другая была пуста. Эта последняя служила, очевидно, в течение ночи ночлегом; на диване были постланы свита и две головные подушки под бока; все это было прикрыто рядном, поверх которого лежала для головы подушка, а в ногах смятый нагольный полушубок. Под головною подушкой найден безмен, имевший рукоятку четверти в три длины, а на конце довольно большой величины железную головку. Тут же в стену вбиты четыре гвоздя, на которых висели два ружья и палка в виде копья, а четвертый гвоздь был ничем не занят; на нем, как разъяснено впоследствии, обыкновенно висел кинжал четверти в три длины и пальца в три ширины, обоюдоострый. Этот кинжал остался не разысканным. Поименованные выше: Ховтун, Нековная, Галушка, Тернышев, а также Авдотья Ховтунова, Матрена Свеничникова и Варвара Гавилица, знавшие характер, привычки и образ жизни Лаута, утверждают, что он всегда был осторожен и из проезжавших ночью впускал к себе для ночлега только хорошо знакомых, которых обыкновенно помещал в одной комнате с собою; дверь этой комнаты запиралась изнутри тремя плотными крючками.

Приведенные выше обстоятельства дают право предположить, что убийство совершено с целью ограбления и что убийца человек, близкий к Лауту, прибывший к нему ночью; выждав время, когда все в доме уснули, он взял кинжал, висевший тут же у него, над постелью, и убил им сперва Ивана Лаута, потом Кореневу и, наконец, Александру Лаут. Человек этот встал с постели босой; возле сундука, в котором, очевидно, хранились деньги, имелся след босой ноги, обозначенный кровью. В доме найдена лохань, наполненная водой, окрашенной кровью. Других следов, кроме этих, убийца в доме не оставил; a вне дома нельзя было ничего найти, потому что в течение ночи была большая метель, начавшаяся еще перед вечером 5 марта. Такие соображения были основанием предварительного следствия, при котором разъяснено:

1) Самый близкий человек к Лауту был Степан Бондаренко, проживавший от него верстах в 12, несколько в стороне от хутора Терновки, от дороги, идущей из села Мерефы к хутору Рябой Вал. Бондаренко добывал себе средства к жизни охотой, почему его часто называли еще просто "охотником". Галушка показал, что Лаута, определяя свое отношение к Бондаренко, говорил, что он "лучший его приятель"; а Варвара Гавилица утверждает, что Бондаренко, бывая в доме Лауты, спал на той постели, которая была пуста. Бондаренко пользовался настолько доверием, что Лаут, как-то раз, уезжая куда-то, оставил его одного в доме.

2) 5 марта, часов около трех пополудни, Бондаренко ушел из дому и возвратился домой только лишь на другой день 6 марта около десяти часов утра, сильно занесенный снегом. Спустя полчаса Михайлов, рубивший дрова у Бондаренко, был позван в дом завтракать. В это время Бондаренко успел уже переменить рубаху и подштанники, причем последние были развешаны на печи для просушки. Возвратившись домой, Бондаренко был одет в пальто темно-серого сукна, барашковую черную шапку и высокие сапоги. Уходя из дому, Бондаренко говорил, что отправляется в село Мерефу, а оттуда в Харьков.; но 5 марта уже перед вечером его видели Аксиния и Пантелеймон Закрутайловы и Емельян Пальченко идущим в противоположном направлении: он проходил лугом, мимо хутора Терновки, из деревни Карловки к хутору Рябой Вал, к Лауту. Закрутайловы, приняв тогда его за "подозрительного человека", всматривались в него и по предъявлении им Бондаренко, узнали его. Не успел Бондаренко скрыться из виду, как стемнело, так что в доме стали огонь зажигать. От хутора Терновки до хутора Рябой Вал, по определению Закрутайловых, верст семь, а по Пальченко 10.

3) При обыске в хате Бондаренко, произведенном полицией 17 марта, найдено сперва 30 рублей, а потом 285 рублей государственными кредитными билетами и 30 руб. 55 коп. серебряною монетою старого чекана; а между тем он слыл за человека бедного. По предъявлении этой мелочи Петру Ховтуну, он заявил, что такое серебро старого чекана видел у Лауты; но то ли это серебро, он, конечно, утвердительно сказать не мог. Бондаренко, привлеченный по настоящему делу в качестве обвиняемого, хотя и не признал себя виновным в убийстве Лаутиных и Кореневой, утверждая, что в ночь убийства был в Харькове, выйдя из дому в 11 часов утра и что отобранные у него при обыске деньги принадлежат ему; но тем не менее он в этом убийстве с целью ограбления уличается, кроме изложенного еще, и показаниями свидетелей Дурянцева, Пидченко, Певчика, Тертышева и других, которые удостоверили, что в ближайшее время к убийству Лаута он имел крайнюю нужду в деньгах. У Певчика он просил взаймы хоть 5 рублей, а когда в этом ему было отказано, то Бондаренко даже пригрозил свидетелю, сказав: "Ну, помните же вы это"; Пидченку обвиняемый отдал шубу в обеспечение занятых им 14 рублей; у Тернышева, пред убийством Лаута, занял два рубля и не имел возможности их возвратить, несмотря на требование. После же убийства Лаута Бондаренко стал расплачиваться с долгами и делать такие затраты, каких прежде себе не дозволял; при арестовании его при нем было несколько пар чулок, башмаков, фунт табаку, яблоки, апельсины, маслины и другие вещи, купленные им в городе, при возвращении из которого он и был задержан полицией.

Мы взяли пример, в котором доказательства основаны на уликах. В тех случаях, где имеются прямые свидетельские показания, доказывание гипотез основывается на доверии к свидетельствам, подтвержденным известными данными. Приведенный пример разъясняет, кроме того, применение индуктивного метода различия, при исключении различных гипотез для получения одной, подтвержденной фактами(13). Внутреннее убеждение, вырабатываемое на основании такого процесса, основывается, конечно, на вероятности. Гипотеза, вполне удовлетворительно объясняющая известный ряд явлений, относящихся к прошлому событию, достигает во многих случаях полной достоверности, но только в житейском смысле этого слова. "Достоверность фактическая, раз она добыта, не есть аподиктическая, а юридическая, т. е. такая высокая степень вероятности, при которой неразумно было бы следовать противоположному заключению, так как правильность этого последнего имела бы своим основанием предположение в высшей степени невероятного исключения из обыкновенного (индукциями установленного) хода вещей". (Holtzendorf's Handbuch des Strafprozesses, p. 191, статья Гейера). Действительно, господствовавшая прежде в Европе формальная теория доказательств и определяла достоверность согласно только что приведенному положению. Так, Прусский устав уголовного судопроизводства от 1805 г., содержавший в себе формальную теорию доказательств, дает такое определение достоверности: "Судья имеет достаточную достоверность, если за верность какого-либо факта имеются вполне убедительные основания и если, по обыкновенному ходу вещей, немыслимо какое-либо важное основание в пользу противного". Та же идея выражена и в ст. 305 и 307 II ч., XV т., где изложены правила о силе доказательств; в ней сказано: "Доказательства виновности почитаются совершенными, когда они исключают всякую возможность к показанию невинности подсудимого"; а статья 307 говорит: "Доказательства виновности почитаются несовершенными, когда они не исключают возможности к показанию невинности подсудимого". Основная мысль этих статей правильна; но слова "всякая возможность" неудачно употреблены. Из дальнейшей ст. 308, впрочем, видно, что не имелась в виду теоретическая абсолютная идея об исключении всякой возможности противоположного, что мыслимо только в деле математической достоверности, или же в случае, когда действует неизменный и всеобщий закон природы. Ст. 308 гласит: "Одно несовершенное доказательство виновности вменяется только в подозрение; несколько несовершенных доказательств, совокупно взятых, могут составить совершенное доказательство, когда они исключают возможность недоумевать о вине подсудимого". "Исключенное недоумение", "отсутствие разумного сомнения" вот тот признак внутреннего убеждения, который нужен в практической жизни для того, чтобы решиться на действие в случае, когда высшие интересы связаны с этим действием, а самое действие предполагает достоверность известных фактов. В этом отношении формальная теория доказательств довольно точно описывала ту высокую степень вероятности, которая необходима для судейского приговора. Конечно, в этом же характере юридической достоверности содержится и субъективное свойство ее, которое, однако, не настолько сильно, чтобы в одном мнении не могли сойтись люди различных характеров, различной впечатлительности и различной опытности. Субъективность различных человеческих свойств представляет, как и все на свете, общие черты, обусловленные тождеством условий жизни и развития.

4) ^ Влияние чувства на образование убеждения. Было бы большою ошибкою думать, что наше убеждение в достоверности фактов, составляющих прошлое событие, складывается исключительно путем логическим, без влияния чувства. Чувство оказывает громадное влияние на наше доверие или недоверие к доказательствам, на количество доказательств, требуемых нами в данную минуту. Конечно, в тех случаях, где наше заключение основывается на незыблемых законах природы, изменчивое настроение чувств не влияет на наше убеждение. Каково бы ни было наше личное настроение, но оно не может изменить нашего убеждения, что завтра взойдет солнце, что все люди смертны и т. д. Но в тех случаях, где не может быть достоверности, а бывает только вероятность, наше убеждение зависит не только от противоречащих внешних явлений (феноменов), но и от изменчивых наших настроений. В особенности там влияние нашего чувства на убеждение мощно, где оценка доказательств производится при помощи нашего личного опыта. Кто не знает, что под влиянием хорошего расположения духа мы относимся к людям с большим доверием, чем в мрачном настроении? Как под влиянием гнева, тоски, радости, надежды, страха изменяются наши воззрения на людей и жизнь! "Нет надобности, замечает Бэн (The emotions and the will, p. 545), приводить примеры любви, делающей нас слепыми к недостаткам, или вражды, порождающей слепоту к достоинствам; примеры удивительных заблуждений, вызываемых личным интересом, тщеславием, гордостью, сильными эстетическими чувствами, вообще страстью. Старательное обследование влияния всех подобных чувств приводит к одному объяснению: когда какое-либо чувство овладевает нами, все предметы, находящиеся в согласии с ним, имеются в виду все же противоречащее, отгоняются прочь, или просто не принимаются во внимание. Происходит нечто вроде борьбы между возбужденным чувством и естественным течением умственных ассоциаций: факты, соображения и явления, которые были бы вызываемы этими ассоциациями, оставляются в стороне, и решение постановляется в их отсутствии. Конечно, и в этом случае не признается фактом то, против чего есть явное возражение но дело в том что самое возражение, под влиянием чувства, оставляется в забвении". Страсть просто не допускает соображений, ей противоречащих, подобно тому, как виновный старается не допустить свидетелей, которые могут его изобличить.

Обращаясь к уголовно-судебной достоверности, нужно заметить, что она добывается обыкновенно при таких условиях и для таких целей, при которых действию страстей открывается широкий простор. Цель уголовного суда, драматичность производства, усилия судебного красноречия сторон все это сильно влияет на сердца судей, возбуждает страсти.

 
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31

Похожие:

Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconКраткое содержание разделов и тем по дисциплине «Уголовно-процессуальное право»
Уголовно-процессуальные правоотношения. Уголовно-процессуальная деятельность. Соотношение уголовного процесса и правосудия
Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconИстория башкир
Первая книга напечатана во времена Российской империи, а вторая в советский период. Первая книга написана на общем для народов Урало-Поволжья...
Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconКритерий Показатели Информация Достоверность
Достоверность материал презентации представляет собой смысловую обработку содержания максимального количества учебных пособий и других...
Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconПсихология вины
При этом уголовно-правовая теория, законода­тель, следственная, судебная практика интерпретируют родовое понятие ответственности...
Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconВопросы к зачету по курсу уголовный процесс
Уголовно-процессуальное право и уголовно-процессуальные отношения. Уголовно- процессуальные нормы
Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconКнига первая часть первая
Охватывает; без постижения существования невозможно постичь истину
Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconТема: «Судебная психология»
Судебная психология как отрасль прикладной юридической психологии: понятие, предмет, цели, задачи, основные проблемы
Книга первая. Уголовно-судебная достоверность iconНиколай Старостин футбол сквозь годы издательство «Советская Россия», 1989 год
Ибо убежден: только тогда повествование имеет право на достоверность. Футбол правдив, и книга о нем должна быть правдой. У каждого,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница