Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo


НазваниеНевил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo
страница6/13
Дата публикации18.05.2013
Размер2.54 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Глава пятая

^ Падение Стены

Вскоре после переезда в Атланту я оказался на борту корпоративного самолета, летевшего в Саудовскую Аравию. Меня вызвали на совещание с принцем Файсалом.

Саудовская Аравия изгнала Coca-Cola в 1968 году, когда Лига арабских государств объявила бойкот компаниям, ведущим дела с Израилем. Хотя бойкот постепенно сходил на нет и Coca-Cola спонсировала мировой молодежный чемпионат по футболу в феврале 1989 года, проводившийся в Саудовской Аравии, юридические споры мешали нам построить там разливочный завод. Даже для поставки продукции на чемпионат требовалось получить лицензию импортера.

Семья Каки, которой принадлежали разливочные заводы в Саудовской Аравии до бойкота, утверждала, что за ней все еще остались эти права, с чем Coca-Cola не соглашалась. Дело осложнялось тем фактом, что в отсутствие Coca-Cola Каки выпускали продукцию под собственным брендом Kaki Cola, к несчастью, Coca-Cola поставляла для этого напитка концентрат, хотя и не оригинальной формулы.

По окончании бойкота Coca-Cola передала права на розлив весьма уважаемой и состоятельной семье Олайян, но юридический конфликт с семьей Каки разрешался очень медленно. Джефф Ансворт, тогда отвечавший за операции Coca-Cola на Ближнем Востоке, не слишком расположил меня к себе, когда повторил фразу бывшего пресс-секретаря Белого дома Марлина Фитцуотера: «Если вы имеете дело с Ближним Востоком, то ждать 2000 лет — нормально». Простите, но для меня это слишком долго.

Принц Файсал встретил нас в своем шикарном кабинете. Его стол стоял на возвышении, так что мы в прямом смысле смотрели на него снизу вверх. Затем он прочитал нам лекцию: это хорошо, что Coca-Cola поучаствовала в молодежном чемпионате (которым принц Файсал лично руководил), но нам никогда не будет позволено заново вернуться в Саудовскую Аравию, если мы не вступим в партнерство с теми, кого выберет принц, вместо семейства Олайян. Он хотел заполучить бизнес и вел себя очень враждебно, сыпал завуалированными угрозами.

Мы рассказали об этом семье Олайян, и патриарх Сулиман Олайян заверил нас, что волноваться не о чем. «Ему дали провести молодежный чемпионат, потому что он не самый влиятельный принц, — сказал Сулиман. — С этим тоже все будет в порядке».

Через несколько месяцев принц связался с нами еще раз, но мы не нашли времени, и новая встреча не состоялась. Сулиман оказался прав. Тем временем дело семьи Каки затягивалось в саудовских судах. Нам нужно было явиться к саудовскому министру юстиции, и мы отправились туда с одним из старших членов семьи Олайян. Нам пришлось просидеть больше двух часов, пока министр разбирал другие дела. Некоторые — весьма трагичные. Восемнадцатилетняя девушка была замужем за сморщенным стариком, это был вынужденный брак. Она утверждала, что муж бьет ее, но министр без церемоний отправил ее домой. Все это напоминало средневековый суд.

Министр задал нам несколько вопросов и в конце концов вынес решение в нашу пользу. Семья Олайян имеет франшизу и по сей день, предприятием управляет младшая дочь Сулимана — Любна . Во время визита в Саудовскую Аравию мы побывали в одном доме, где рекой текло виски Johnny Walker Black Label и прекрасное вино; все стояли около бассейна и выпивали. Двуличие здешнего общества не подлежало сомнению. Ничего удивительного, что в этой консервативной мусульманской стране существовало две системы правил. Мое первое впечатление от Саудовской Аравии было далеко от позитивного. Этот рынок действительно оказался довольно сложным для Coca-Cola. Pepsi же вышла на рынок Израиля в 1992 году, когда арабский бойкот закончился. Так что пока Coca-Cola была в изгнании, Pepsi глубоко пустила корни на ближневосточных рынках вроде Саудовской Аравии.

После окончания бойкота мы надеялись заполучить 20- процентную долю рынка в Саудовской Аравии, но завоевали лишь 9%, и наш новый большой завод оставался недозагружен. Это была моя ошибка. Мы теряли деньги, но думали, что если ударим по центру прибыли Pepsi в Саудовской Аравии, это сдержит инвестиции конкурента в другие страны региона — Иорданию, Бахрейн и Дубай, — где Coca-Cola также пыталась заново выстроить бизнес. Ближний Восток следующие несколько лет не раз становился для меня головной болью, и даже сегодня Coca-Cola еще отстает от Pepsi в некоторых странах региона. Египет, где мы договорились о приватизации разливочного завода, был одним из наших завоеваний, но я недооценил силу системы Pepsi в странах вроде Саудовской Аравии.

Египетские власти запретили работу Coca-Cola в 1967 году во время арабского бойкота, но смягчились в 1979 году вслед за Кэмп-Дэвидскими соглашениями. Правительство пока контролировало отрасль безалкогольных напитков. Pepsi лидировала в Каире, а Coca-Cola — за пределами столицы. Потом власти Египта приватизировали отрасль, и я отправился в Каир, чтобы оценить масштабы задачи и проинспектировать активы, которые компания покупала у правительства в рамках совместного предприятия с семьей Алхак. Это была первая приватизация в Египте со времен национализации, проведенной Насером. Разливочный завод Coca-Cola находился в ужасном состоянии, даже по сравнению с заводами на Филиппинах, когда я только-только прибыл туда. Что еще хуже, я заметил по соседству здание, украшенное логотипом Coca-Cola. «Это просто еще одно наше здание», — сказал мне египетский чиновник. Что-то в его тоне показалось мне подозрительным. После небольшого расследования я выяснил, что это бордель. И хотя он, вероятно, был куда более прибыльным, чем разливочное производство, я сказал египетским властям: «Coca-Cola Company не покупает публичный дом». Так и вышло: завод мы купили, а здание борделя — нет.

Я сосредоточился на развитии продаж как на Ближнем Востоке, так и в Африке. Я считал, что Coca-Cola игнорировала Африку, хотя она сулила огромный потенциал роста. Мысль оказалась верной, хотя чтобы реализовать этот потенциал, потребовались колоссальные усилия.

В начале 1989 года появились явные признаки того, что в ЮАР настает оттепель. Позиция президента де Клерка определенно смягчалась, хотя Нельсон Мандела все еще оставался в тюрьме и правительство состояло только из белых. Coca-Cola ушла из страны в 1986 году, переведя завод по выпуску концентрата в соседний Свазиленд и подписав лицензионное соглашение с новой, полностью независимой южноафриканской компанией National Beverage Services. Контракт предусматривал для Coca-Cola право выкупа предприятия в случае, если режим апартеида падет.

Компанией National Beverages управлял бывший топ-менеджер Coca-Cola Сэнди Аллан — энергичный, знающий, но упрямый человек, который не всегда доводил дело до конца, что позднее стало серьезной проблемой для его карьеры при исполнении антимонопольного решения Еврокомиссии. Вскоре после того, как я уехал из Германии в Атланту, я позвонил Сэнди и сказал ему, что на новой должности президента группы я буду курировать отношения с National Beverages. «Нет, не будете, — ответил он. — Никто нас не курирует».

Его заявления о независимости со временем смягчились, поскольку политический климат в ЮАР менялся, и он осознал, что Coca-Cola может воспользоваться своей возможностью выкупа. В марте 1989 года я попросил Сэнди приехать в Атланту, чтобы мы изучили работу National Beverages. Я знал всех южноафриканских боттлеров, и они говорили мне, что Сэнди слишком властный человек. Они хотели бы, чтобы Coca-Cola вернулась и сменила менеджмент. В то время Карл Уэйр, топ-менеджер Coca-Cola по связям с общественностью и бывший президент городского совета Атланты, сотрудничал с епископом Десмондом Туту и другими представителями оппозиции через Южноафриканский фонд, основанный Coca-Cola. По этим каналам Карл, афроамериканец, получал бесценную информацию о том, куда дуют политические ветры в ЮАР. Он выстроил важные и прочные отношения, которые потом во многом помогли компании. Это был источник трений с Сэнди Алланом, но компании приходилось готовиться к работе в новой ЮАР параллельно по двум направлениям. Без Карла и его усилий позиции компании были бы куда хуже. Я поддерживал тесные отношения с Карлом и однажды побывал на ферме его семьи в южной Джорджии, которой он теперь гордо владеет. Карл каждый день шел пешком в школу (семь километров), и его все время обгонял автобус с белыми учениками. Хотя они нередко над ним издевались, Карл с удовольствием вспоминает общение своего отца с местными белыми фермерами.

Во время одной из поездок в Африку я побывал в Замбии вместе с Памелой. Ей не очень хотелось видеть, в какой упадок пришла Замбия за шестнадцать лет после нашего отъезда. Некогда радостная, славная страна действительно казалась истощенной и подавленной, ее экономику разрушили чрезвычайно неэффективным управлением. Однако было очень трогательно встретиться со старыми коллегами, некоторые даже расплакались. Но я был потрясен, узнав, что многие из моих друзей умерли. По континенту еще не прокатилась эпидемия ВИЧ/СПИД, но продолжительность жизни была очень невелика. Не стоило так удивляться, что столь многих друзей нет с нами, но все же это было очень и очень грустно.

На конференции боттлеров в Найроби я говорил от чистого сердца — не как топ-менеджер Coca-Cola, приехавший из Атланты, но как человек, двадцать шесть лет проживший в Африке.

Майк Холл, мой менеджер по маркетингу в Австралии, который теперь курировал Африку, выступал передо мной и произнес очень мощную речь, так что мне было непросто ей соответствовать. Вместо того, чтобы стоять за трибуной, я сел на краю сцены, свесив ноги.

«Я вернулся домой, — сказал я боттлерам. — Мой дом — Замбия, но и вся Африка — тоже. В Африке есть магия, которая никогда не исчезнет. Она заключена в том волшебном благоухании, который испускает иссушенная земля, не видевшая дождя четыре месяца. Это возрождение. Дождь выпал. Мы будем заново растить этот бизнес, как кукуруза растет, когда идет дождь».

Грохнули аплодисменты. Эмоции захлестнули всех. И для меня, и для Памелы годы, что мы прожили в Африке, были годами нашего формирования. Они не сделали нас африканцами, конечно, но во многих отношениях мы чувствовали себя детьми Африки. Обычно и года не проходит, чтобы мы не провели сколько-нибудь времени на этом континенте.

После конференции боттлеров я, Майк Холл и Джон Белчер, еще один топ-менеджер Coca-Cola в Африке, отправились в Эфиопию, которая тогда приходила в себя после долгой и жестокой войны за независимость Эритреи. У Coca-Cola был завод в Асмаре, на побережье, который встал во время войны. Нам предстояло встретиться с Исайясом Афеворки, борцом за независимость Эритреи, чтобы определиться, можем ли мы возобновить работу. Афеворки должен был стать новым президентом Эритреи, а Асмара — столицей нового государства.

Мы полетели в столицу Эфиопии Аддис-Абебу. Поскольку война кончилась совсем недавно, американский посол еще не успел вернуться в страну. Наш самолет оказался среди первых появившихся там после революции.

Из аэропорта мы поехали в гостиницу «Хилтон». По дороге нам встречались сгоревшие танки и молодые люди с автоматами АК-47. В нашей машине тоже был охранник с АК-47. Джон договорился, что в «Хилтоне» мы встретимся с нашим связным, типичным африканским господином «Нет проблем». Почетный генеральный консул США, эфиоп, тоже приехал на встречу. Его поразило, что мы смогли въехать в страну, хотя США еще даже не решились вернуть туда посла. Там все еще было очень опасно .

Наконец мы уселись в старый «Мерседес», в котором явно не работали амортизаторы. На заднем сиденье уместились Майк Холл, Джон Белчер и я. Господин «Нет проблем» втиснулся на переднее сиденье с водителем и охранником, в руках у которого был АК-47.

Мы подъехали к зданию, окруженному двухметровой бетонной стеной с колючей проволокой и большими металлическими воротами. Снаружи стояла охрана. Нас препроводили в дом и усадили в большущей, не слишком освещенной комнате, чтобы дождаться Афеворки. Прошло двадцать минут. Я занервничал. Мои ладони вспотели. Мне казалось, что я сделал ошибку. Наконец, появился Афеворки. Момент рукопожатия. К счастью, я вытер свои ладони. А вот у него рука была очень потная. И вдруг я понял, что он нервничает больше меня. Он рассказал мне, что никогда не встречался с иностранным бизнесменом.

Я начал чувствовать себя хозяином положения и я видел, как Афеворки расслабляется, по мере того как я рассказывал о своих взглядах на Африку и на великое будущее континента. Затем Джон Белчер пояснил, что нам нужно запустить завод в Асмаре, а также поставить запчасти и организовать взлетно- посадочную полосу для самолета компании. Мы достигли соглашения, обменялись рукопожатием и с радостью покинули это замкнутое пространство. Спустя два месяца мы уже выпускали Coca-Cola в Асмаре.

Для Coca-Cola, работающей в 200 странах, такого рода встречи неизбежны. По миру все время происходят революции и войны, природные и техногенные катастрофы. И чаще Coca-Cola уходит с рынка последней, если уходит вообще, и первой возвращается. Этим по праву гордятся топ-менеджеры компании. Однако это не всегда просто, и часто этому сопутствуют напряженные моменты.

Особо проблемным рынком оказалась Нигерия. На тамошних разливочных предприятиях сложились совершенно жуткие условия. Хороший показатель качества — выше 90. Завод в Лагосе набрал шесть. Полный позор. Эндрю Дэвид, греккиприот, чьей семье принадлежало разливочное предприятие в Нигерии, оспорил наши выводы и заявил, что по расчетам его собственных инспекторов, индекс качества более 80. «Вы называете моих людей лжецами?» — спросил меня Эндрю, когда я усомнился в его утверждениях и предупредил, что у меня есть полномочия закрыть предприятие. Мы договорились обследовать завод вместе с группой рабочих. По дороге туда мы проехали мимо двух мертвецов на обочине. Очевидно, это было совершенно обычное зрелище, поскольку никто из водителей даже не остановился. Инспекция подтвердила, что показатели Эндрю неверны, так что на следующее утро за завтраком он сидел с каменным лицом и отказался говорить со мной, пока мы осматривали другой завод. Я настоял на завтрашней встрече с ним, и мы добились прорыва. Мы разработали план модернизации бизнеса, предусматривающий появление нового менеджмента как на стороне боттлера, так и на стороне Coca-Cola. После того конфликта мы с Эндрю стали очень близкими друзьями, и я работал на него в Европе в рамках консолидации боттлеров, которую мы предприняли. Я стал одним из тех, кого он выбрал, чтобы произнести надгробную речь на его похоронах в Афинах. Великая печаль, ведь Эндрю был добрым другом и прекрасным боттлером.

Из столкновения с Эндрю я вынес урок, который никогда не забуду: бизнес-лидеру не следует бояться конфликтов, но нужно искать достойное, честное и прагматичное решение, а не упорствовать. В моей карьере случались моменты, когда я действовал слишком упрямо, и это всегда было ошибкой.

В Атланте наша семья быстро прижилась, и нам очень понравилось на американском Юге. Кара радовалась своей новой школе, «Пэйс-Академии». Но мы заметили, что сотрудники Coca-Cola реже общаются вне офиса, чем во многих других представительствах компании, где мы бывали раньше. Это была главная база, и сотрудники Coca-Cola прикипели к своим школам, церквям и районам, а значит, меньше зависели друг от друга. К тому же я достиг очень высокого поста, и ощущалась разница в том, как ко мне относились сотрудники низшего звена и стоящие более высоко по рангу. Я помню, как в Йоханнесбурге в рождественскую ночь мы с коллегами выпивали и обсуждали политику в отеле «Саннисайд-Парк». Такого братского духа зачастую не хватает, когда ты достигаешь должности президента группы. Есть правда в поговорке: «На вершине одиноко».

Учитывая, что вверенная мне территория простиралась от Исландии до ЮАР и до дальних восточных пределов СССР, половину времени я проводил вне Атланты. Для Памелы и Кары эти постоянные путешествия и мое отсутствие дома были горькими и трудными моментами. «Я скучаю по тебе», — записала Памела в моем дневнике 11 июля 1989 года. Но все же мы старались разбавить отъезды и тяжелую работу семейным досугом и развлечениями. Я пообещал Каре, что мы вместе отпразднуем ее тринадцатилетие, но оказалось, что в тот день у меня встреча в Лондоне, которую невозможно отменить. Поэтому я устроил, чтобы Кара приехала в Лондон на выходные. А когда ей исполнилось шестнадцать, мы с ней отправились в Уганду, понаблюдать за гориллами в дикой природе.

Я впервые поехал в Москву, чтобы организовать представительство Coca-Cola, и это считалось столь крупным достижением, что мы устроили праздничный обед. Гостиница чем-то напоминала отель «Венценосный журавль» в Замбии, где мне много лет назад пришлось разделить кровать с коллегой, и где нам подавали один и тот же кусок жесткого мяса на ужин и на завтрак. Московский отель был немногим лучше. Полотенца были неплохи, если у вас чесалась спина, но в плане впитывания воды эффективностью не отличались. Занавески свет не загораживали.

По бартерному соглашению Coca-Cola поставляла ничтожное количество концентрата на государственные разливочные заводы и в обмен получала советские машины «Лада», которые предстояло продать за валюту в Великобритании. Машины были так ужасно собраны, что в Британии приходилось по три дня работать над их переделкой, прежде чем пускать в продажу. Pepsi достался гораздо более привлекательный бартерный товар — водка «Столичная». Мы теряли деньги в Советском Союзе, но оставались там, чтобы застолбить себе место на будущее. Примерно так же, хотя и чуть менее мрачно, складывалась ситуация во всех странах коммунистического блока в Европе.

Будущее началось 9 ноября 1989 года. Берлинская стена пала.

Я, как и все, смотрел это на CNN. Хайнц Визорек, ставший после меня региональным менеджером в Германии, был в США, когда рухнула стена, но компания быстро отреагировала на исторический момент. Два боттлера в ФРГ открыли свои склады и стали раздавать ящики Coca-Cola жителям ГДР, которые хлынули через границу в «Трабантах» — крохотных машинах, сделанных буквально из пластика.

«Каждый день вокруг склада кружили тысячи машин, что ясно показывало, как они жаждали Coca-Cola», — вспоминал Хайнц.

Тут же возник вопрос: должны ли боттлеры из Западной Германии обслуживать обширную восточногерманскую территорию или компании следует создать новое предприятие на востоке ? Вновь на поверхность всплыла старая тема консолидации боттлеров.

Я побывал в Берлине в январе 1990 года и заполучил кусочек стены как сувенир для Кары. Атмосфера невероятным образом переменилась. Мы с Дугом Ивестером встречались с высокопоставленными восточногерманскими чиновниками. Все они подали прошение об отставке и работали над переходом к новому режиму. Во время моего визита за Стену в 1987 году было видно, что граждане очень боятся коммунистического правительства. Теперь уже для коммунистических чиновников пришел черед бояться. Во время нашей встречи они очень нервничали, ведь их роль в новых условиях оказалась совершенно неясна.

«Западногерманские боттлеры были бы счастливы, если бы я продал им восток, — говорил Хайнц. — Но ни один боттлер из Западной Германии не захотел бы купить все сразу». Результатом стало бы дальнейшее дробление системы. Полная противоположность идее единого немецкого боттлера, которую продвигали мы с Хайнцем.

Когда боттлеры из Западной Германии начали торговать в Восточной Германии, порой это происходило в самодельных палатках на пустующих парковках. Хайнц вылетел в Атланту и попросил выделить $450 млн на строительство собственного разливочного производства на востоке. Я полностью согласился с ним. Хотя Дуг Ивестер — тогда глава подразделения CocaCola в ЕС — был активным сторонником этой идеи, поначалу на Норт-авеню мы встретили некоторое сопротивление. «В тот момент (президент компании) Дон Кио сказал мне: “Продайте это западногерманским боттлерам, не инвестируйте”», — вспоминал Хайнц.

Типичный менеджерский стиль Дона. Он всегда задавал жесткие вопросы перед тем, как поддержать крупные инвестиции, надеясь вскрыть сомнения или изъяны плана. Сперва он проявлял осмотрительность, но как только решение принималось, поддерживал вас, даже если результаты потом оказывались неблагоприятными . Это был отличный урок, и я ему всегда старался следовать.

Восточногерманское предприятие, которое я передал европейскому подразделению, действительно выглядело рискованным, особенно потому, что тогда было невозможно конвертировать восточногерманскую марку и невозможно предсказать, каким будет обменный курс, когда валюта станет конвертируемой. На подобный риск нам приходилось идти во всех странах бывшего Восточного блока.

Сопротивление сошло на нет, когда Дон и другие топ-менеджеры Coca-Cola проехали по Восточной Германии и увидели, каких успехов компания добилась всего за несколько недель: автоматы и киоски с газировкой уже начали появляться в разных точках страны. В день, когда Coca-Cola объявила об инвестициях в Восточную Германию, акции компании выросли на несколько пунктов. Оптимизм Уолл-стрит оказался оправданным, как только валюта стала свободно конвертируемой.

«У нас было огромное количество денег на банковских счетах, — вспоминал Хайнц. — Никогда не забуду момент, когда зашел Клаус Халле и сказал: “А ты знаешь, что у тебя на счете лежит 73 миллиона восточногерманских марок?”»

Меньше чем через три недели после падения Стены я был в Москве, чтобы отметить появление нового символа стремительных перемен. Столбик термометра опустился ниже нуля, мои ноги дрожали от холода. Я повернул выключатель, зажигавший красный неоновый, размером 6 на 12 метров, логотип Coca-Cola на Пушкинской площади. Это был первый подобный неоновый знак в Советском Союзе, где отсутствовала необходимость в рекламе, потому что все магазины принадлежали государству. Теперь будущее и вправду выглядело ярче.

31 января я побывал на открытии первого в СССР McDonald’s — на Пушкинской площади, напротив новой рекламы Coca-Cola. Это событие как никакое другое иллюстрировало жажду ко всему западному, которую испытывали граждане стран советского блока . Тысячи людей ждали часами на холоде, чтобы попасть внутрь. За первый день ресторан обслужил 30 тысяч человек — рекорд для McDonald’s, — и лихорадка никак не спадала. Даже спустя несколько лет в очереди бывало по пять тысяч человек, невзирая на погоду.

Произошел огромный прорыв не только для McDonald’s и Coca-Cola, но для всех западных компаний. Все это чудесным образом организовал топ-менеджер McDonald’s из Канады Джордж Кохон после случайной встречи с советскими чиновниками во время Олимпиады в Монреале в 1976 году.

Благодаря достижениям Кохона иностранцам впервые разрешили останавливаться в «Президент-отеле». По западным стандартам это был средний отель — но большой шаг вперед по сравнению с тем убогим заведением, где я останавливался в прошлый раз.

На каждом этаже сидела женщина, выдававшая ключи от номеров и записывавшая время прихода и ухода гостей. В конце коридора находилась комната; иногда, в приоткрытую дверь там можно было увидеть человека в наушниках, который, очевидно, прослушивал, что происходит в номерах. Если вы хотели поговорить о чем-то действительно важном, приходилось прогуливаться в парке.

Компания McDonald’s организовала осмотр своего нового завода, который поставлял продукты в новый ресторан. Вилли Ван Ойпен, региональный менеджер Coca-Cola в СССР, арендовал длинный лимузин, чтобы отвезти туда руководство Coca-Cola, в том числе президента компании Дона Кио. Демонстративное расточительство, которое выставило бы нас в неловком виде перед одним из крупнейших клиентов, McDonald’s. Искать другую машину времени не было, так что мы остановили лимузин в двух кварталах от места назначения, чтобы его никто не увидел, и побрели сквозь снег к заводу.

Тем же вечером в Кремле состоялся большой праздничный ужин, показ мод и выступление Кремлевского оркестра. Я сидел за столом с Доном Кио и другими топ-менеджерами, когда ко мне подошел сын Джорджа Кохона Крейг, работавший в Атланте, в подразделении Coca-Cola, которое занималось продажей в рестораны и кафе. Он подцепил одну из русских моделей, рассказав ей, что он американский киномагнат, и попросил меня подыграть ему. Я согласился, и пока мы болтали с моделями, оркестр грянул версию A Hard Day’s Night. Вы в Кремле. Играет музыка Beatles. Нужно танцевать. Крейг схватил одну модель, я другую, и мы принялись танцевать. Танцуем, веселимся, и вдруг я поднимаю глаза и вижу красивую блондинку, которая машет мне. Это была моя жена. Я виновато помахал ей в ответ.

После ужина мы с Памелой спустились в бар отеля, где уже сидели девушки-модели, члены московского городского совета, Дон Кио и другие.

Памела сдалась около часу ночи. Я продержался до 2.30. Где-то у меня есть фотография, на которой запечатлены Дон, я, Крейг Кохон, его брат и русские модели. Все мы на ней выглядим весьма изможденными. Но куда важнее было то, что отношения с Советским Союзом улучшились. Мы веселились в гостинице, где прежде могли останавливаться только советские высокопоставленные чиновники и где наши туристические гиды никогда не бывали. Открытие первого McDonald’s и появление неоновой рекламы Coca-Cola на Пушкинской площади стали предвестниками новых, лучших дней.

Мне нужно было быстро обучиться выживанию в ходе старого советского делового ритуала с непременным употреблением огромного количества водки. Сначала тост произносит кто-то другой, и вам нужно хлопнуть стопку водки. Потом тост произносите вы, и так продолжается с десяток раз, а то и больше. Кажется, идея в том, чтобы напоить вас до такой степени, чтобы вы сделали какую-нибудь глупость. Питье могло происходить в любое время дня и ночи. На следующий день после открытия McDonald’s Дон Кио и я встречались в Кремле с министром внешней торговли. Было 7.30 утра. «Нужно поднять тост», — сказал министр, доставая из ящика стола коньяк, чтобы выпить несколько рюмок перед завтраком.

Я разработал механизм выживания. Все остальные запивали тосты водой. Я же просил подать мне еще и Coca-Cola. Я выпивал первые две стопки обычным образом. А дальше — выплевывал большую часть водки в бокал с водой, запивая водку колой, чтобы все выглядело нормально. В итоге я по сравнению с другими выпивал меньше половины того, что наливалось. Помню, как один русский отвесил мне комплимент: «Ты по-настоящему пьешь водку. Силен!»

Советский Союз медленно приспосабливался к капитализму, но в странах Восточной Европы прогресс шел быстрее. Просто чудом оказалась Румыния — девственная земля и для Coca-Cola, и для Pepsi. Всего через два месяца после свержения президента-коммуниста Николае Чаушеску — в феврале 1990 года — на стол Роберто Гойзуеты легло письмо от Яна Стаминичи, который управлял двумя государственными разливочными заводами в Румынии и хотел получить франшизу Coca-Cola. Письмо передали мне, а я направил его Мухтару Кенту, заместителю президента подразделения в Эссене (Германия). Мы организовали встречу со Стаминичи, и она произвела сильное впечатление. Стаминичи никогда не прогибался под Чаушеску и все же смог выжить. Хотя заводы под его управлением были старыми, оборудование — реально изношенным и выпускали они только напитки с ароматизаторами, не колу, у нас возникла возможность первыми войти в дверь. Георг Фляйшер и я подготовили презентацию для Дона Кио, предлагая инвестировать в совместное предприятие $8,5 млн и доказывая, что это скромная сумма с учетом того, что мы первыми ступим на землю европейской страны с населением 20 миллионов человек. Дон застучал кулаками по столу — это с ним случалось.

«Вы просите меня инвестировать $8,5 млн в Румынию, и вы даже не знаете, как получить такие деньги в Румынии?» — сказал он.

«Да, Дон, — ответил я. — Я уверен, что все изменится. Отдать $8,5 млн, чтобы попасть туда до Pepsi, захватить новый рынок, — это правильно. Это лидерство, и мы должны быть лидерами».

Дон посмотрел на меня и сказал: «О’кей, давай, займись этим». Что означало — сохраняй энтузиазм. Дон, гениальный менеджер, пытался убедиться, насколько я предан идее. В конечном счете это было важнее для Дона, чем его собственное мнение о сделке, потому что именно я должен был заниматься ею и заботиться о том, чтобы все получилось. «О’кей, Дон, мы сделаем это», — сказал я. Румыния оказалась для Coca-Cola весьма прибыльным рынком, где к тому же мы заметно обошли Pepsi.

По мере того как мы стремительно инвестировали то в одну, то в другую восточноевропейскую страну, Мухтар становился моим самым ценным помощником. «Мы шли на некоторый риск и старались, чтобы все прошло быстро для компании в Восточной Европе, — вспоминал Мухтар в интервью для этой книги. — Я не говорю, что мы нарушали правила, но мы выжимали из них все, чтобы действовать энергично. Мы удостоверялись, что люди по всей цепочке знают, что мы делаем, чтобы не было никаких сюрпризов. Мы, так сказать, тянули бюрократию за собой. Они должны были не отставать от нас».

Как вспоминал Мухтар, Coca-Cola решила инвестировать в Румынию еще до того, как в стране появился закон об иностранных инвестициях.

«Мы покупали завод и собирались внести запас концентрата на два года как наш вклад в уставный капитал, — рассказывал Мухтар. — Дон спросил: “А что вы собираетесь делать, когда два года закончатся?” У нас была вера. Мы знали, что бизнес сможет позаботиться о себе. Мы действительно верили, что после падения Берлинской стены все эти страны придут к капитализму, рано или поздно, так или иначе, и им всем требовались иностранные инвестиции, им всем требовалась свободно конвертируемая валюта. Наш риск стоил того».

У каждой страны была своя история, свои лидеры, свой подход к ведению бизнеса.

«В Польше отсутствовала частная собственность на землю, — рассказывал Мухтар. — Как же мы получим землю для первого завода Coca-Cola в Восточной Европе? Мы заключили сделку с католической церковью, потому что церковь много столетий была крупнейшим землевладельцем в Польше. Даже советские власти, как ни давили на польское правительство, не могли заставить его конфисковать землю у церкви, потому что это сочли бы богохульством».

Мы подписали договор с церковью на аренду участка для первого разливочного завода. «Эта земля и сейчас арендуется у церкви», — рассказывал Мухтар.

Завод мы построили в Гдыне, в нескольких километрах от польского центра судостроения Гданьска, где родилось движение «Солидарность». Дон Кио прилетел на открытие вместе с другими руководителями из Атланты. Это был первый новый боттлинговый завод Coca-Cola в Восточной Европе — дело очень серьезное. Тем воскресным утром Дон сообщил нам, что все мы отправляемся на мессу в историческую церковь Святой Бригиды, прихожанином которой числился и лидер «Солидарности» Лех Валенса. Настоятелем церкви являлся Хенрик Янковский, капеллан «Солидарности».

Делегацию Coca-Cola усадили в первом ряду битком набитой церкви. Мы не понимали, о чем говорит Янковский в своей проповеди, но она пестрела словами Coca-Cola. Речь звучала так, будто он предостерегает членов своей конфессии, что если они не будут пить хотя бы по одной бутылке Coca-Cola каждое утро, их ждет вечное проклятие. Потом мы узнали, что он подробно рассказывал о пользе нового завода для экономики: местному населению обеспечивались рабочие места. Это была проповедь о преимуществах капитализма.

Наступило время сбора пожертвований. Дон, американский католик, положил доллары в тарелку и с улыбкой передал ее мне, ирландскому протестанту. Я положил туда свои деньги и передал ее Георгу Фляйшеру, немцу-лютеранину. Следующим стал Эндрю Дэвид, православный грек, боттлер, который разыскивал места для новых инвестиций в Восточной Европе. Он передал тарелку Мухтару, родившемуся в Америке турку-мусульманину. Последним положил свой взнос Дэнни Московиц, американский еврей. Такова была делегация Coca-Cola, совершенно экуменическая по характеру, причем задолго до взрыва глобализации. Вот почему Coca-Cola Company — столь потрясающая. Это своего рода Организация Объединенных Наций — деятельная и прибыльная ООН.

Преобразования в Восточной Европе продолжались, захватывая одну страну за другой. Мухтар вел работу по нашему продвижению на незнакомой территории, где старые структуры разрушались, а новые еще не пришли им на смену.

«Поездки часто были весьма сложными, — вспоминал Мухтар. — В Албании я делил номер отеля с китайским парнем. Я включил свет и увидел, что в другой кровати спит парень. Подумав, что ошибся номером, я спустился к администратору, но тот сказал мне: “Нет, это ваш номер”».

Мы были корпоративными ковбоями, и пресса порой называла меня Индианой Джонсом из Coca-Cola. Вот слова Мухтара: «Мы были пионерами в мире, который только-только начал терять враждебность к капитализму и свободному предпринимательству. То же самое произошло в Китае в последние десять лет. Я думаю, что во втором десятилетии нашего века подобный бум и такое же открытие произойдут в Африке, где живет миллиард молодых людей».

Осваивая открывшуюся Восточную Европу, мы с Мухтаром попали в неприятную ситуацию с боттлером из Турции. Coca-Cola редко отбирает у боттлеров лицензию. Такое происходит лишь в чрезвычайных обстоятельствах. Обычно компания стремится совместно с предприятием разрешить проблемы. Турецкий боттлер Has Group контролировал 80% объема поставок в стране . После смерти владельца качество производства стало падать. Вдова боттлера сделала генеральным своего любовника, который враждебно отреагировал на наши попытки что-то улучшить. Когда мы с Мухтаром приехали в стамбульский офис, на его столе лежал пистолет, он явно пытался запугать нас.

Мы вызвали владельцев разливочного производства на встречу в Атланту, и я проинструктировал охранников, чтобы они провели нового генерального менеджера в здание через подвал и тщательно обыскали. Так обычно не встречают крупных боттлеров, но было необходимо продемонстрировать «партнеру», что мы ему не доверяем.

В тот же период в Стамбуле взорвалась BMW Мухтара. К счастью, он не пострадал, и никакой связи взрыва с турецким боттлером не обнаружили. Но все же это были очень напряженные дни, особенно когда вдова старого владельца начала добиваться, чтобы в дело вмешалась жена турецкого президента Тургута Озала. Мухтар договорился о встрече с президентом, и мы прибыли в его кабинет 17 января 1991 года, как раз когда США начали бомбить Ирак — разворачивалась первая война в Заливе. Озал наблюдал за военными действиями по CNN.

«Он налил нам виски, и мы втроем смотрели телевизор, — вспоминал Мухтар. — Ему звонил президент Буш. Он дважды говорил с Бушем в нашем присутствии, потому что в первый раз связь оборвалась. В промежутках мы пытались объяснить, что хотим Турции добра, что приехали сюда инвестировать и не хотим никому навредить».

Когда мы спросили Озала, почему он смотрит CNN, разговаривая с Бушем, тот рассмеялся и ответил, что Буш тоже смотрит CNN, потому что телеканал доставляет информацию быстрее, чем бюрократы из Белого дома.

Coca-Cola отменила лицензию боттлера, мирно рассталась с Has Group и построила собственные разливочные заводы. Сегодня Турция — один из рынков, где компания растет быстрее всего.

Я помню лишь еще один конфликт с боттлером такого масштаба; он возник в Норвегии и Швеции в середине 1990-х. В газете я прочитал, что Orkla — боттлер, работавший в некоторых регионах Норвегии, — приобрел Pripps Brewery, боттлера Coca-Cola в Швеции. Coca-Cola не давала одобрения на сделку. Кроме того, Orkla хотела получить лицензию на выпуск в Швеции только Coca-Cola, но не Fanta и Sprite, которые они намеревались заменить собственными брендами. Мы отказались, а в результате Orkla организовала против нас кампанию, опираясь на помощь профсоюза и утверждая, что мы пытаемся отобрать у них лицензию на Швецию. Мы вместе с новым президентом Coca-Cola Дугом Ивестером находились с визитом в Санкт-Петербурге. Я немедленно вылетел в Осло, где, по сути, мы устроили военный штаб.

Orkla при поддержке водителей — членов профсоюза пошла на жесткие меры: остановила поставки Coca-Cola в Норвегии, пока мы не пойдем на уступки в Швеции. По телевизору показывали, как члены профсоюза очищают прилавки магазинов от продуктов Coca-Cola. Мы попытались восполнить дефицит с помощью других боттлеров, не из Норвегии, но не добились особых успехов. Это была атака на сами принципы системы франчайзинга Coca-Cola, и мы не могли отступить. Мы готовились, если понадобится, совсем уйти из Швеции и Норвегии. В этом меня полностью поддерживал Дуг Ивестер.

Благодаря моей работе в Научном совете розничной торговли я познакомился со Стейном Эриком Хаганом, создавшим одну из крупнейших розничных сетей в Норвегии. Он закупал большие объемы не только Coca-Cola, но и пива. «Предоставьте все мне, — сказал мне Стейн Эрик. — Я знаю, как разрешить эту ситуацию».

Он разместил большой заказ на Coca-Cola, и когда в Orkla отказались его выполнять, ответил, что пусть в таком случае и пиво не поставляют. Это был разрушительный финансовый удар. Все оказалось очень просто: проблема решилась в короткие сроки, и наши продукты вернулись на прилавки. Выход, найденный Хаганом, продемонстрировал как мощь розничной торговли, так и силу хороших отношений с клиентами. Стейн Эрик спас нас. Заметно позже мы построили в Стокгольме и Осло собственные разливочные заводы, прекратили действие лицензии Orkla и уладили судебные иски. Мы успешно защитили принципы нашей франчайзинговой системы, что затем помогло мне в роли CEO консолидировать немецких боттлеров. Они знали, что я не только способен проявлять мягкость и склонность к сотрудничеству, но и готов к жестким решениям.

Между тем бизнес в странах Восточной Европы, включая Венгрию, Чехословакию и бывшие советские республики вроде Белоруссии, быстро расширялся; мы бешеными темпами строили новые заводы и инвестировали в уже существующие.

Россия по-прежнему была наиболее сложным рынком. Все началось в 1990 году с появления в Москве McDonald’s и замечательного красного неонового логотипа Coca-Cola на Пушкинской площади, но с того момента успехов не слишком прибавилось. В России серая зона между коммунизмом и капитализмом тянулась дольше, чем в других странах. При коммунизме экономика была столь примитивной, что в некоторых автоматах Coca-Cola все еще наливали в стеклянные кружки, прикованные цепочкой. При коммунизме не хватало даже бумажных стаканчиков. Механизмы приема монет в автоматах часто были сломаны, так что приходилось сажать рядом оператора, который принимал у покупателей деньги. Каждый клиент пил Coca-Cola из стеклянной кружки, все еще с цепочкой. Следующий покупатель пил из той же невымытой кружки. Да, нам предстоял еще долгий путь.

Мы с трудом добились бартерной сделки с Reynolds Aluminum на производство донышек для банок. Coca-Cola гарантировала закупку товара на $20 млн каждый год, но советские власти так и не могли понять, почему они должны платить Reynolds лицензионные сборы за использование технологии. Советские чиновники с большой гордостью рассказывали, как они разрабатывают и производят сталелитейную продукцию для своей космической программы. Им казалось непостижимым, что они, великие сталевары, должны платить какой-то компании за ее технологии. Эта идея была им совершенно чужда. Они искренне не понимали концепцию капитализма: они никогда не продавали товар ради выгоды, и в то время очень не хватало законов, указов правительства и ведомств, наличие которых позволяло бы хотя бы принять частные инвестиции.

В начале 1991 года Coca-Cola решила построить за $12 млн собственный разливочный завод в Москве, но по закону иностранные компании не могли тогда покупать землю. Западные инвесторы обычно работали в рамках совместных предприятий с советскими партнерами, которые предоставляли землю в качестве своего вклада в дело. Мы попробовали арендовать землю самостоятельно, не привлекая советского партнера; впервые западная компания совершила такую попытку. Закон об аренде земли тогда еще только разрабатывался, и никаких конкретных правил не было. И чиновники тоже не имели представления, кому же принадлежит земля: советскому государству, РСФСР, Московскому городскому совету или государственному сельскохозяйственному предприятию, которое тогда находилось на этом участке?

И даже если бы вы выяснили, кто собственник, то какова рыночная стоимость недвижимости, если нет рынка? А если бы вы и определили цену, невозможно было уплатить ее в конвертируемой валюте без того, чтобы 40% стоимости покупки не ушли на налоги.

Но мы пробивались, несмотря на все препятствия, и пытались договориться с властями Москвы. Посыл был такой: «Мы хотим помочь вам отделить государство от бизнеса». Затем прямо на наших глазах после неудачного военного путча в августе 1991 года, означавшего конец Советского Союза, поменялась вся структура городского правительства. Мэр Москвы Гавриил Попов упразднил старую коммунистическую систему управления, процесс принятия решений совершенно изменился, и мы уже не понимали, кто ответствен за наш участок для строительства. Нам пришлось выстраивать отношения с новым правительством, Городским комитетом по приватизации, Земельной комиссией Российской Федерации, Аппаратом президента Бориса Ельцина, санитарными инспекторами, местными общественными объединениями. Мы привлекли одиннадцать юристов и составили пятнадцать версий соглашения, прежде чем, наконец, попасть на 14- часовое заседание Московского городского совета.

Город оценил землю, которая находилась в 24 км от Москвы, в $5 млн плюс ежегодную арендную плату. В результате участок стоил столько же, сколько лучшие офисные помещения на Манхэттене. Цена была возмутительной, и мы вышли из здания Моссовета, так и не заключив сделку.

Затем Крейг Кохон, чей отец организовал открытие первого McDonald’s в Москве, сумел сесть в самолете рядом с мэром Гавриилом Поповым во время десятичасового полета в США. Мэр согласился, что Coca-Cola принесет городу пользу, и поддержал снижение первоначальной выплаты до $800 тыс., а также снижение арендной платы и увеличение срока аренды на 49 лет.

С 16 по 25 октября мы еще раз десять пересмотрели арендное соглашение, решив, что первоначальная выплата $800 тыс. должна быть направлена на выдачу стипендий в Международном университете в Москве и на медицинское оборудование для детской больницы. Последовали дальнейшие переговоры, и мы еще шесть раз пересматривали соглашение. В пять часов вечера 17 декабря — буквально за минуту до закрытия правительственных учреждений на каникулы, — мы, наконец, получили все необходимые подписи.

Но на этом все не кончилось. Договор аренды не мог вступить в действие, пока участок не был зарегистрирован в земельном реестре. К несчастью, тогда земельного реестра ни по Москве, ни по России в целом не существовало. Мы потратили весь январь на то, чтобы помочь комитету по приватизации создать этот реестр. В марте 1992 года Центральный банк России подписал земельный реестр, и земля теперь официально принадлежала Coca-Cola. Мы заказали медицинское оборудование и перевели деньги на стипендии. Началось строительство. Но и на этом сага не закончилась. Городские власти отказались выполнять условия соглашения, по которым город должен был оплатить подведение инженерных коммуникаций. Coca-Cola пришлось заплатить еще $500 000, чтобы не сталкиваться с новыми задержками.

В бывшем Советском Союзе тратилось колоссальное время, усилия и ресурсы на совершение самых элементарных бизнес-операций. Но и потенциал был колоссальным.

Изначально Pepsi продавала в 10 раз больше, чем мы, и имела тесные связи с коммунистическим правительством. По мере ослабления центрального правительства и приватизации государственных заводов преимущество Pepsi стало сходить на нет. Мы бросились инвестировать миллионы в десять заводов, выпускавших пиво, коньяк и безалкогольные напитки. Азартная игра: договоры, которые писала наша юридическая команда, оказались в числе первых частных контрактов в России. И хотя эти контракты были вполне проработанными, отсутствовала уверенность, что в случае конфликта судебная система не сочтет их спорными. Для Pepsi такие сделки представлялись безумием. Но они не успели осознать, как быстро теряет власть центральное правительство. У него не было денег даже на ремонт оборудования разливочных заводов. В итоге мы смогли вернуть инвестиции во все заводы, кроме одного. Единственная потеря произошла, когда владелец завода умер от рака горла, и местная мафия избавилась от его сына. Естественно, мафия отказалась выполнять контракт.

Новым менеджером Coca-Cola в России я назначил Майкла О’Нейла, с которым познакомился в Германии, когда наши дочери ходили в одну и ту же международную школу. Майкл, бывший торговый представитель Ирландии, жил в СССР в конце 1970-х и свободно говорил по-русски.

Когда я зажигал логотип Coca-Cola на Пушкинской площади, Майкл дрожал от холода на крыше здания, следя за тем, чтобы электричество работало и чтобы знак не упал на толпу, собравшуюся внизу.

Майкл жил на кирпичной даче в лесу, в 45 минут езды от Москвы. Как-то раз там останавливался Сталин. Во время одной из поездок на дачу я действительно начал понимать, что такое Россия. Вы — в густом березовом лесу. Снег только перестал идти, небо очистилось, и виднеются звезды. Луна, толстый покров снега, деревья, ночная тишина. Это было похоже на сцену из «Доктора Живаго», чей автор похоронен в двух километрах оттуда. Россия — суровая страна, непростая страна, но в то же время красивая. И тут вы начинаете понимать русскую душу, глубину ее чувств к земле.

Памела и Кара иногда сопровождали меня в поездках в Россию, им приглянулся рынок под открытым небом, где можно было очень дешево купить ковры и пледы с Кавказа искусной работы. Кара как-то купила два за $130 и тут же завернулась в один из них, чтобы укутаться от жгучего русского мороза.

Однажды мы с Майклом должны были отправиться в поездку на теплоходе с большой группой предпринимателей. Мы прибыли рано, Майкл предложил проехать пару километров по Ленинградскому шоссе и посетить коньячный завод, на котором разливали продукты Coca-Cola, пока строился наш московский завод. С разливочной линии как раз сходила первая партия Fanta. Заместитель генерального менеджера произнес тост, и мы пили Fanta, минеральную воду и коньяк, ели хлеб и русскую колбасу. Он пригласил нескольких начальников заводских служб. Все — женщины, это было распространено в прежнем Советском Союзе. Майкл выступал в роли переводчика, и мы несколько часов говорили о жизни в новой России. Я был настолько увлечен беседой, что мы пропустили поездку на теплоходе.

Одна из этих женщин уже ностальгировала по коммунизму, в основном из-за того, что при старой системе у нее все было хорошо.

«Куда мне отправить детей летом? — спрашивала она. — Раньше государство оплачивало отдых детей в лагере. Что же делать теперь? Мои дети гуляют на улице. И за свой отдых мне нужно платить самой. Квартплата выросла».

Более молодая сотрудница, напротив, ясно видела долгосрочные выгоды рыночных реформ и их потенциал. Распространенный в России конфликт, и часто границу между разными позициями проводил возраст. Это было проблемой даже для Coca-Cola: пожилые российские работники порой не могли или не хотели принимать новую систему.

Откровенная дискуссия на коньячном заводе стала одним из самых увлекательных вечеров в моей жизни. Увы, через шесть месяцев директор завода был застрелен мафией.

«Мафия потребовала от него выпускать коньяк нелегально, и он отказался, — вспоминал Майкл в интервью для этой книги. — Они сказали, что попросят еще раз, но в третий раз просить уже не будут. К несчастью, однажды утром он вышел из квартиры, но так и не добрался до своей машины».

В стрельбе на улицах Москвы, как я выяснил во время поездки с Дугом Ивестером на новый разливочный завод в Москве, не было ничего необычного. Дуг покинул гостиницу на полчаса раньше меня. Я уже выходил из номера, когда услышал на улице выстрелы. Водитель Coca-Cola получил пулю в перестрелке московской мафии и был серьезно ранен. Ивестер не попал под пули лишь потому, что вышел на тридцать минут раньше.

Чем больше времени я проводил в России, тем более тесные связи налаживал с ее правительством, бизнесом и культурой. Меня назначили членом Совета по международным делам, и каждые полгода мы встречались с премьер-министром и кабинетом. Членов Совета назначал премьер-министр, и в его состав входили большинство крупных международных компаний вроде British Petroleum и Mitsubishi, представленные своими CEO. Мы обсуждали такие вопросы, как налоги, суды и таможня. Именно там я наладил отношения со многими людьми и действительно начал понимать Россию. Затем я сменил Боба Стросса на посту председателя Американо-российского делового совета. Я никогда не был знатоком Китая, но становился знатоком России. Деловые связи вызывали к жизни и культурные связи. Меня включили в международный совет директоров петербургского Эрмитажа — одного из крупнейших и старейших музеев в мире, собрания, заложенного в 1764 году Екатериной Великой. Потрясающий бонус: я имел привилегию осматривать в запаснике музея произведения древности, которые редко выставлялись на публику. Поистине бесценные моменты.

Рост бизнеса Coca-Cola в России обеспечил забавные визиты в головной офис в Атланте. Мы быстро выяснили, что когда к нам едут русские боттлеры, нужно изъять из мини-баров в номерах все, кроме Coca-Cola и пива. Иначе русские опустошали эти мини-бары, увозя запасы домой в своих чемоданах, а счет за мини-бар зачастую превосходил счет за номер .

Крейг Кохон развлекал делегацию русских в Атланте в знаменитом клубе «Золото» с обнаженными танцовщицами. Затем он представил компании счет на несколько тысяч долларов. Нарушение корпоративных правил взбесило главу департамента внутреннего аудита. Он требовал, чтобы Крейга уволили. Но мы договорились, что Крейг оплатит счет из своего кармана. Крейг — ныне вице-председатель Cirque du Soleil — вставил квитанцию в рамочку, и до сих пор она висит на стене туалета в его доме.

Мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак во время своего визита в Атланту купил нижнее белье с символикой Coca-Cola в сувенирном магазине компании. В типичной русской манере он, будучи на встрече, спустил брюки и гордо продемонстрировал новые трусы. Мы договорились построить в Санкт-Петербурге разливочный завод. Переговорами со стороны города руководил молодой человек со стальным взглядом по имени Владимир Путин, бывший сотрудник КГБ и глава городского комитета по внешним связям.

Вскоре Coca-Cola начала догонять Pepsi, а те, кажется, так и не поняли, что с ними произошло. «Они просто заснули», — говорил Майкл о наших конкурентах. Pepsi утратила свое былое преимущество 10:1, а к 1994 году Coca-Cola вырвалась вперед и сохраняет лидерство по сей день.

Coca-Cola помогла принести капитализм в Россию и Восточную Европу. Мы обнаружили, что граждане этих стран жаждут узнать, как работает успешная компания, понимая, что их прежнее образование основано на потерпевших крах теоретических концепциях.

В первые годы после падения Стены у маленьких иностранных компаний не хватало ресурсов и терпения, чтобы участвовать в этих преобразованиях. Coca-Cola была достаточно крупной, чтобы пойти на риск и проторить дорогу остальным. Капитализм стал фундаментом не только для нового бизнеса, но и для новых наций.

Я твердо убежден, что капитализм — самая мощная форма помощи бедным странам. Нам нужно задуматься, не стоит ли направить часть тех многомиллиардных сумм, что правительства выделяют для поддержки проектов развития бедных стран, на налоговые льготы, чтобы стимулировать инвестиции бизнеса в эти страны. Бизнес-инвестиции, как и проекты социального развития, дают мультипликативный эффект, обеспечивают возможность создания еще более крупных и прибыльных компаний, что в буквальном смысле освобождает людей из оков бедности.

Одновременно с быстрыми переменами в Восточной Европе рухнула еще одна стена. 11 февраля 1990 года Нельсона Манделу освободили из тюрьмы — он провел за решеткой 27 лет. Дни апартеида в ЮАР были сочтены.

Карл Уэйр, который к 1991 году работал со мной и стал заместителем президента группы, ответственным за Африку, организовал завтрак в Йоханнесбурге с тремя членами Африканского национального конгресса: Манделой, Табо Мбеки и Юсуфом Сурти. Я знал Юсуфа по Йоханнесбургу. При моем росте я нуждался в костюмах, сшитых на заказ, и Юсуф был моим портным. Но мы не знали, что этот очаровательный торговец также работает с АНК. В конце концов он оказался одним из ключевых соратников Манделы.

На первой встрече с Манделой я счел своим долгом заметить, что всегда выступал против апартеида. Но когда я начал рассказывать о том, как был студентом-активистом, Мандела положил мне руку на плечо и с расстановкой сказал: «Мистер Исделл, не волнуйтесь. Мы знаем о вас все». Мандела мог позволить мне продолжить мою неловкую болтовню, но вместо этого проявил реальное участие и такт.

Юсуф, который, очевидно, рассказывал Манделе обо мне, светился. Я почувствовал, что как никогда уверен в будущем ЮАР и в роли Coca-Cola в этой стране.

В октябре 1993 года мне оказали необычайную честь: я должен был вручить Манделе первую премию Фулбрайта за международное взаимопонимание. Средства для выплаты премии — $50 000 — выделяет Coca-Cola. Вручение премии стало впечатляющим и эмоциональным событием.

Выступая на вручении, я вспомнил, как мы с другими студентами выступали с демонстрациями за освобождение Манделы. «Хотя это было вообще-то тридцать лет назад, у меня сохранились очень яркие воспоминания, которые нахлынули на меня сегодня. Эти образы тогда четко отложились во впечатлительном разуме молодого рыжего ирландца, вдохновленного храбростью тех, кто осмелился рискнуть жизнью, чтобы положить конец организованной несправедливости в Южной Африке».

Мандела же говорил о первых демократических выборах в ЮАР, намеченных на 1994 год: «Как бы невероятно это ни звучало, я, хотя мне семьдесят пять, ни разу, никогда не участвовал во всеобщих выборах. Перспектива наконец-то получить возможность участвовать в них — очень волнующая. Эти выборы станут кульминацией многих десятилетий политической борьбы, и это моя личная цель, к которой я стремился все эти годы».

На тех выборах Мандела не только голосовал: он был избран президентом ЮАР. Это было действительно историческое событие.

Преемником его стал Мбеки. Карл тогда отвечал за Африку. А я оказался перед новым вызовом. Теперь речь шла почти о миллиарде людей.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconВнутри Coca-cola. История бренда №1
Вы задумывались о том, что Coca-Cola присутствует во всех странах мира, кроме трех? Благодаря чему секретный состав знаменитого напитка,...
Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconБриф «Караван грузовиков» Coca-Cola
Караван грузовиков Coca Cola передвигается по главным улицам города, делая несколько остановок. Караван грузовиков прибывает на площадку...
Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconИстория создания логотипа Apple
Можно вспомнить знаменитый курсив Coca-Cola, «росчерк» Nike, четыре кольца Audi или «звезду» Mercedes-Benz. Право быть в этом ряду...
Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconСпециальный конкурс Coca Cola Hellenic – Enactus Россия
Повышение уровня приверженности сотрудников ценностям Компании с помощью реализации следующих проектов
Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconПрограмма дисциплины «Маркетинговая политика распределения»
Однако кое-что все-таки осталось без изменений, несмотря на все эти перемены. В постоянно меняющемся товарном разнообразии самые...
Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconДэвид Митчелл «Облачный атлас»
Мануэль Бери, Эмбер Берлингтон, Сузан М. С. Браун, Макникс Верпланке, Лейт Джанкшен, Дэвид Кернер, Родни Кинг, Сабина Лаказе, Дженни...
Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconДэвид Митчелл «Облачный атлас»
Мануэль Бери, Эмбер Берлингтон, Сузан М. С. Браун, Макникс Верпланке, Лейт Джанкшен, Дэвид Кернер, Родни Кинг, Сабина Лаказе, Дженни...
Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconДэвид Гамильтон Мысль имеет значение. Поразительное доказательство...
Дэвид бережно собрал воедино исследования ученых, целителей и мистиков, дабы предоставить людям рациональное и научное объяснение...
Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconЕврейский вопрос глазами американца
Дэвид Дюк. Издано в США. За информацией следует обращаться по адресу: Издательство «Свобода слова», почтовый абонементный ящик 188...
Невил Исделл, Дэвид Бизли Внутри Coca-Cola. История бренда №1 глазами легендарного ceo iconДэвид Дюк Еврейский вопрос глазами американца Оглавление Глава I. Еврейский вопрос 2
В последнем десятилетии XX века наихудшим из моральных преступлений считается критика еврейского народа, его религии или государства...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница