Издание с дополнительными материалами


НазваниеИздание с дополнительными материалами
страница1/19
Дата публикации22.07.2013
Размер2.55 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > История > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19



Джон ГРИН

В поисках Аляски

(Аляска, где ты?)

Издание с дополнительными материалами

Восторженные отзывы о романе Джона Грина
«Живая и милая самоирония… Джон Грин изобразил Аляску, как Джон Ноулз — Финея в своем романе «Сепаратный мир»: с любовью к этой мрачной девушке, которая полна ненависти к самой себе и в то же время просто искрится от переполняющей ее энергии».

«Скул лайбрери джорнал» о романе «В поисках Аляски»
«Майлз красноречиво выступил от имени множества подростков, занятых поиском смысла жизни».

— «Вестник центра детской книги» о романе «В поисках Аляски»
«Рассказанная Джоном Грином история звучит словно песня: тут сочетается мастерское изложение и полный нежности шероховатый подростковый голос Толстячка. Девчонки над этой книгой будут плакать, а мальчишкам Аляска, от которой пахнет ванилью и сигаретами, подарит любовь, страсть, чувство утраты и всеобъемлющую тоску».

— «Кёркус ревьюз» о романе «В поисках Аляски»
«Остается только надеяться, что этому многообещающему писателю есть, что сказать еще».

— «Паблишерз уикли» о романе «В поисках Аляски»
Прикол
Все расселись на спальниках, Аляска курила, выказывая полное пренебрежение тем, что вся эта конструкция могла вспыхнуть с поразительной легкостью. Полковник достал один-единственный листок бумаги из принтера и зачитал:

— Смысл сегодняшнего праздника — раз и навсегда доказать, что мы — прирожденные приколисты, а выходники — не менее прирожденный отстой. К тому же у нас будет возможность подпортить жизнь Орлу, такое удовольствие пропустить нельзя. Так что сегодня, — он сделал паузу, словно в этот момент должна была зазвучать барабанная дробь, — мы сражаемся на трех фронтах. Фронт первый: пред-прикол. Мы, по сути, буквально подпалим перья у Орла на заднице. Фронт второй: операция «Болди», в которой Лара в одиночку выполняет изящную и жестокую карательную миссию, которую мог породить исключительно мой умище...

— Э, — перебила его Аляска, — вообще-то, это я придумала!

— Ну ладно, окей. Это придумала Аляска. — Он хохотнул. — И наконец, фронт третий: донесения. Мы взломаем школьную сеть, влезем в базу данных по успеваемости и разошлем родственникам Кевина и пр. сообщения о том, что их детишки по некоторым предметам отстают.

— Нас точно выпрут, — прокомментировал я.

— Я надеюсь, вы азиата с собой решили прихватить не потому, что надеетесь, что он компьютерный гений. Это не про меня, — сказал Такуми.

— Не выпрут, а компьютерный гений — я. Все остальные нужны лишь в качестве рабочей силы и для отвода глаз. Мы просто учиним небольшой беспредел, типа того.

Посвящается моей семье: Сидни Грин, Майку Грину и Хэнку Грину.
«Я изо всех сил старался поступать правильно».

(последние слова президента Гровера Кливленда)

благодарности
ТО, ЧТО Я НАПИСАЛ ЭТО СЛОВО С МАЛЕНЬКОЙ БУКВЫ, вовсе не означает, что и признательность моя невелика. Я признаюсь:

Во-первых, эта книга ни за что бы не появилась на свет, если бы не моя невероятно добрая подруга, редактор, псевдо-агент и наставник Илене Купер. Она — просто настоящая сказочная крестная, только всамделишная и одевается получше.

Во-вторых, мне невероятно повезло, что в «Даттоне» моим редактором назначили Джули Стросс-Гейбел; более того — мне еще и посчастливилось стать ее другом. О таком редакторе мечтает каждый писатель: она неравнодушна, влюблена в свою работу и неоспоримо умна. Единственное во всей книге, что она не смогла отредактировать, это вот эту благодарность к ней, и, думаю, вы согласитесь, что книга из-за этого получилось не вполне удачной.

В-третьих, я хочу сказать спасибо Донне Брукс: она с самого начала поняла, что сюжет — стоящий, и значительно помогла мне в его развитии. Помимо этого я обязан Маргарет Вуллатт из издательства «Даттон». У нее в фамилии много сдвоенных согласных, но человек она классный. Также я хочу отметить талантливую Сару Шамвей — ее внимательность и меткие комментарии явно пошли книге на пользу.

В-четвертых, я очень благодарен своему агенту, Розмари Сэндберг, которая всегда без устали отстаивает интересы своих авторов. К тому же, она из Британии. Она говорит «Cheers» вместо «Later»1. Разве не круто?

В-пятых я должен сказать, что значительное влияние на мою работу оказали комментарии Дина Шимакиса и Уилла Хикмана — это мои самые лучшие в мире друзья, и я их это, типа, люблю.

В-шестых, я, среди прочих, обязан Шэннону Джеймсу (мой сосед по комнате), Кэти Элс (я обещал упомянуть ее здесь), Хассану Аравасу (это тоже мой друг), Брэкстону Гудричу (мой кузен), Майку Гудричу (он адвокат и тоже мой кузен), Дэниелю Биссу (он — настоящий математик), Джордане Сегнери (подруга), Дженни Лотон (это долгая история), Дэйвиду Рохасу и Молли Хэммонд (друзья), Биллу Отту (моей образец для подражания), Эми Краус Розенталь (которая устроила меня на радио), Стефании Звирин (мой первый реальный работодатель), П. Ф. Клуге (мой учитель), Диане Мартин (тоже учитель), Пери Ленц (тоже учитель), Дону Роугану (тоже учитель), Полу МакАдаму (тоже учитель — я очень люблю своих учителей), Бену Сегедину (мой босс и друг), и милейшей Саре Юрист.

В-седьмых, в последних классах школы я учился с просто отличными ребятами. Особенно хотелось бы поблагодарить неукротимого Тодда Карти, а также Ольгу Чарни, Шона Титона, Эмметт Клод, Дэниеля Аларкона, Дженнифер Дженкинс, Чипа Данкина и МЛС.
за сто тридцать шесть дней
ЗА НЕДЕЛЮ ДО ТОГО, как я уехал в пансион в Алабаме, оставив семью, Флориду и всю свою остальную детскую жизнь, мама настояла на том, что она закатит мне прощальную вечеринку. Ничего хорошего я от этого мероприятия не ждал — и это еще очень мягко сказано. Но меня всё равно заставили пригласить своих «школьных друзей», то есть, тот сброд, который тусовался в театральном кружке, и нескольких англичан-отщепенцев, с которыми общественная необходимость заставляла меня сидеть в столовке нашей обычной школы. Впрочем, я знал, что они не придут. Но мать моя была настойчива, пребывая в иллюзии, будто я все предыдущие годы умудрялся как-то скрывать от нее, что меня обожает вся школа. Она приготовила целую прорву артишокового соуса. Украсила гостиную желто-зелеными флажками — это были цвета той школы, в которую я переходил. Купила пару дюжин хлопушек, напоминающих бутылки с шампанским, и выставила их вдоль журнального столика.

И в самую последнюю пятницу, когда почти все вещи были собраны, в 16:56 они с папой (и со мной) сели на диван в гостиной, спокойно ожидая появления кавалерии, которая должна была примчаться, дабы пожелать юному Майлзу счастливого пути. Явившаяся кавалерия состояла ровно из двух человек: Мари Лосон, крошечной блондиниа с прямоугольными очками и ее коренастого (это чтобы его не обидеть) друга Уилла.

— Привет, Майлз, — усевшись сказала Мари.

— Привет, — ответил я.

— Как лето провел? — поинтересовался Уилл.

— Нормально. А сам?

— Тоже хорошо. Мы ставили «Иисуса Христа — суперзвезду». Я помогал с декорациями, Мари — с освещением, — рассказал он.

— Круто. — Я кивнул со знанием дела, и на этом, считай, все темы для разговора иссякли. Я мог бы расспросить об «Иисусе Христе», но я 1. не знал, что это такое и 2. и не хотел знать, и 3. я вообще в светских беседах не силен. Зато моя мама может трепаться часами, поэтому она решила продлить нашу мучительную неловкость расспросами о графике репетиций, о том, как прошел спектакль, как его восприняла публика.

— Я думаю, что все прошло хорошо. Народу, я думаю, было много. — Мари явно много думала.

Наконец Уилл вставил:

— Мы зашли ненадолго, просто чтобы попрощаться. Мари надо к шести проводить домой. Веселой тебе жизни в пансионе, Майлз.

— Спасибо, — с облегчением ответил я. Хуже вечеринки, на которую никто не пришел, может быть только вечеринка с двумя грандиозно и бесконечно занудными гостями.

Когда они ушли, я снова сел рядом с родителями и уставился на темный экран телевизора — мне захотелось его включить, но я понял, что этого сейчас лучше не делать. Я буквально ощущал, что и мама, и папа смотрят на меня, ожидая, что я вот-вот разревусь или типа того, как будто я не знал с самого начала, что все именно так и будет. Но я ведь знал. Я буквально кожей чувствовал их жалость, с которой они поедали чипсы с соусом, предназначенные для моих воображаемых друзей, но жалеть надо было, скорее, их самих, а не меня: я-то не столкнулся с разочарованием. Моим ожиданиям ситуация соответствовала.

— Майлз, ты поэтому хочешь уехать? — спросила мама.

Я подумал над этим пару секунд, не глядя на нее.

— М-м-м, нет, — ответил я.

— А почему же? — настаивала она. Мама уже не первый раз задавала мне этот вопрос. Ей не особо хотелось отпускать меня в пансион, и она этого не скрывала.

— Это из-за меня? — предположил папа. Он сам учился в Калвер-Крике, в той школе, куда собирался я; а также оба его брата и все их дети. Мне кажется, ему приятно было думать, что я решил пойти по его стопам. Дяди рассказывали мне, что моего папу считали крутым все ребята на кампусе — за то, что он одновременно и буянил, как только мог, и учился на «отлично» по всем предметам. Его жизнь казалась интереснее того жалкого существования, которое я влачил во Флориде. Но нет, я хотел уехать не из-за него. Не совсем.

— Погодите, — сказал я и отправился в отцовский кабинет за биографией Франсуа Рабле. Я любил читать биографии писателей, даже если (как оно и было в случае с месье Рабле) я не прочел ни единого другого их произведения. Я открыл книгу ближе к концу и нашел отмеченную маркером цитату. («НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ДЕЛАЙ ПОМЕТОК В МОИХ КНИГАХ», — тысячу раз наставлял меня отец. Но как я иначе смогу найти то, что мне нужно?)

— Этот чувак, — начал я, остановившись в дверях гостиной, — Франсуа Рабле, он был поэтом. Его последние слова: «Иду искать великое “Возможно”». Вот и я тоже. Хочу начать поиск уже сейчас, чтобы не пришлось дожидаться смерти.

Это родителей успокоило. Я отправлялся на поиски великого «Возможно», а они не хуже меня знали, что с такими, как Уилл и Мари, я его не найду. Я снова плюхнулся на диван между ними, папа приобнял меня, и мы еще довольно долго сидели так вместе, молча, пока я, наконец, не почувствовал, что можно включить телек. Мы поужинали артишоковым соусом под какую-то передачу с исторического канала, так что в итоге это вышла определенно не самая ужасная прощальная вечеринка на свете.

за сто двадцать восемь дней
ВО ФЛОРИДЕ, КОНЕЧНО, БЫЛО И ЖАРКО, и влажно. Настолько жарко, что одежда липла к телу, как скотч, а пот лился со лба в глаза, как слезы. Но жара стояла только на улице, поэтому я перемещался перебежками из одного места с кондиционером в другое.

Однако я оказался совершенно не готов к небывалой жаре, которая встретила меня в Алабаме, в двадцати километрах к югу от Бирмингема, в приготовительной школе Калвер-Крик. Родители поставили наш внедорожник на газоне чуть ли не вплотную к стене моей комнаты в общаге. Это была комната номер 43. Но все равно, когда я выходил к машине за вещами, яростное солнце жгло даже сквозь одежду, создавая у меня очень живое представление об адском огне.

Втроем мы разгрузили мои пожитки очень быстро, но в моей комнате, которая, к счастью, хотя бы оказалась в тени, кондиционера не имелось, так что там было не намного прохладнее, чем на улице. Обстановка меня удивила: я навоображал себе мягкий ковер, стены, обшитые деревянными панелями, мебель в викторианском стиле. А по факту за исключением единственного предмета роскоши — частного санузла — это была просто коробка. Стены из шлакоблока, покрытые многочисленными слоями белой краски, бело-зеленый линолеум в клетку, — в общем, больше похоже на больничную палату, а не на общагу моей мечты. Прямо у окна стояла двухъярусная кровать из необработанного дерева с виниловыми матрасами. Столы, комоды и книжные полки крепились к стенам, чтобы мы не могли расставить все по собственному вкусу. И кондиционера не было.

Я сел на нижний ярус кровати, а мама открыла чемодан, вытащила из него стопку биографий, с которыми папа согласился расстаться, и поставила их на полку.

— Мам, я сам могу разобрать вещи, — сказал я. Папа не садился. Он был готов ехать домой.

— Дай я хотя бы постель тебе застелю, — предложила она.

— Да не нужно. Я справлюсь. Не беспокойся. — Такие вещи нельзя оттягивать целую вечность. В какой-то момент пластырь просто необходимо отодрать — больно, но потом всё, и становится лучше.

— Господи, мы же будем так скучать, — сказала вдруг мама, шагая через чемоданы в сторону кровати как по минному полю. Я встал и обнял ее. Папа тоже подошел к нам, и мы сбились в кучку, как птички. Было чрезвычайно жарко, мы все вспотели, так что обниматься слишком долго не могли. Я понимал, что должен заплакать, но я прожил с родителями шестнадцать лет, и первое расставание получилось запоздалым.

— Не волнуйтесь. — Я улыбнулся. — Я враз насобачусь г’варить какмесный.

Маму я рассмешил.

— Только глупостей не делай, — сказал папа.

— Окей.

— Наркотики не пробуй. Не пей. Не кури. — Он-то в Калвер-Крике уже отучился и на себе опробовал такие забавы, о которых я только слышал: ходил на тайные вечеринки, нагишом носился по сенокосу (и вечно сокрушался по поводу того, что в те времена в пансионе были одни пацаны), плюс наркотики, бухло, курево. Курить он потом долго не мог бросить, но теперь его лихие времена остались далеко позади.

— Я тебя люблю, — выпалили они одновременно. Не сказать этого было нельзя, но мне стало жутко неловко — все равно, что смотреть, как дедушка целует бабушку.

— И я вас люблю. Я буду звонить каждое воскресенье. — Телефонов у нас в комнатах не было, но по просьбе родителей меня поселили неподалеку от одного из пяти платных автоматов, установленных в моей новой школе.

Они снова обняли меня — сначала мама, потом папа — и на этом все закончилось. Я выглянул в окно и проводил взглядом джип, уехавший с кампуса по петляющей дороге. Мне, наверное, следовало бы испытывать какую-нибудь сопливую сентиментальную грусть. Но я больше думал о том, что сделать, чтобы не было так жарко, взял стул, стоявший возле письменного стола, и сел в теньке возле двери под карнизом крыши в надежде, что подует ветерок, но так я его и не дождался. На улице воздух был так же неподвижен и тяжел, как и в комнате. Я принялся осматривать свое новое пристанище: шесть одноэтажных строений, по шестнадцать спален в каждом, стояли шестиугольником вокруг большой поляны. Словно старый мотель гигантского размера. Передо мной ходили мальчишки и девчонки: они обнимались, улыбались друг другу, просто шли куда-то вместе. Я немного надеялся, что кто-нибудь подойдет и заговорит со мной. Я даже представил себе этот наш разговор:

— Привет, ты тут только первый год будешь учиться?

— Да, ага. Я из Флориды.

— Круто. Значит, к жаре тебе не привыкать.

— Я же не из Аида, — пошутил бы я. Я сумею произвести хорошее впечатление. ^ Он прикольный. Этот Майлз отвязный чувак.

Но этого, разумеется, не произошло. Жизнь никогда не соответствовала моим фантазиям.

Мне стало скучно, и я вернулся в комнату, снял рубашку, лег на раскаленный виниловый матрас на нижней полке и закрыл глаза. Перерождение в религиозном смысле, с крещением и слезами очищения, — не для меня, а вот переродиться и стать человеком без прошлого — лучше и быть не может. Я стал вспоминать людей, о которых я читал, и которые побывали в подобных пансионах: Джона Ф. Кеннеди, Джеймса Джойса, Хамфри Богарта, а также их приключения — Кеннеди, например, был большим приколистом. Потом я мысленно вернулся к великому «Возможно» и к тому, что могло меня ожидать в этой школе, к людям, с которыми я мог познакомиться; задумался и о том, каким может оказаться мой сосед (за несколько недель до этого мне пришло письмо, в котором говорилось, что его зовут Чипом Мартином, но больше я ничего не знал). Кем бы этот Чип Мартин ни оказался, я молился Богу, что он притащит с собой кучу вентиляторов максимальной мощности — я-то ни одного не взял, а вокруг меня на матрасе уже образовалась лужица пота, от чего меня охватило такое омерзение, что пришлось бросить свои размышления и оторвать от кровати задницу, найти полотенце и вытереть пот. А потом я подумал: «Сначала надо вещи разобрать, а потом уж все приключения».

Приклеив на стену скотчем карту мира и убрав почти всю одежду в комод, я заметил, что от такого горячего и влажного воздуха вспотели даже стены, и решил, что это определенно не время для физического труда. Пришла пора принять восхитительный ледяной душ.

В маленькой ванной комнате за дверью висело огромное зеркало в полный рост, так что избежать лицезрения собственной наготы, когда я наклонился, чтобы открыть кран, мне не удалось. Меня всегда удивляла моя худоба: плечи диаметром не сильно отличались от запястий, в области грудной клетки не было ни жира, ни мускулатуры. В общем, от этой своей неприязни я принялся думать, нельзя ли сделать что-нибудь с зеркалом. Отодвинув белую, как простыня, занавеску я прыгнул в душевую кабинку.

К сожалению, она оказалась спроектирована для человека ростом примерно один метр одиннадцать сантиметров, так что струя холодной воды ударила меня под ребра — целых несколько капель. Чтобы умыть залитое потом лицо, мне пришлось расставить ноги и присесть пониже. Уж Джонну Кеннеди (в котором был метр восемьдесят три сантиметра, точно как и во мне) наверняка так в своем пансионе присаживаться не приходилось. Нет, у меня тут совсем другой мир. И пока водичка из душа тихонько капала на мое потное тело, я думал о том, найду ли я здесь то самое великое «Возможно», или же я глобально просчитался.

Когда, помывшись, я обернул бедра полотенцем и открыл дверь, я увидел невысокого мускулистого пацана с копной каштановых волос. Он затаскивал в мою комнату огромный туристический рюкзак защитного цвета. В нем было полтора метра без кепки, но сложением он отличался завидным, как Адонис в миниатюре. Вместе с ним в комнате появился несвежий запах курева. «Отлично», — подумал я. — «С соседом приходится знакомиться нагишом». Он втащил рюкзак, закрыл дверь и подошел ко мне.

— Я Чип Мартин, — грудным голосом, как у радио-диджея, объявил он. И прежде, чем я успел ответить, добавил, — я пожал бы тебе руку, но тебе, наверное, лучше покрепче держать полотенце, пока ты чего-нибудь не наденешь.

Я рассмеялся и кивнул (Круто, да? Кивнуть в такой ситуации?) и сказал:

— А я Майлз Холтер. Рад встрече.

— Майлс? Как «много миль еще пройти»? — спросил он.

— А?

— Это строчка из стихотворения Роберта Фроста. Ты его не читал, что ли2?

Я отрицательно покачал головой.

— Считай, что тебе повезло. — И он улыбнулся.

Я схватил чистые трусы, голубые футбольные шорты Адидас и белую майку, пробормотал, что буду через секунду, и снова скрылся в ванной. Произвел впечатление так произвел.

— А родоки твои где? — крикнул я из ванной.

— Родоки? Отец сейчас в Калифорнии. Сидит, наверное, штаны протирает в своем кресле от «Лэ-Зи-Бой». Или за рулем своего грузовика. Но, в любом случае, он бухает. А мама сейчас, наверное, как раз с кампуса выезжает.

— А, — выдавил я, уже одетый, не зная, как реагировать на столь интимные подробности. Наверное, и спрашивать не следовало, если мне не хотелось такого знать.

Чип забросил пару простыней на верхнюю полку.

— Я предпочитаю сверху. Надеюсь, ты не в обиде.

— Не. Мне без разницы.

— Вижу, ты тут красоту навел, — заметил он, показывая на карту мира. — Мне нравится.

И начал вдруг перечислять названия стран. Монотонно, как будто уже не первый раз это делает.

Албания.

Алжир.

Американские Самоа.

Андорра.

Афганистан.

И так далее. Только покончив со странами на «а», он поднял взгляд и увидел мое замешательство.

— Могу и продолжить, но тебе, наверное, будет скучно. Я за лето выучил. Бог мой, ты и представить себе не можешь, какая у нас там в «Новой Надежде» скучища. Все равно, что сидеть и наблюдать за тем, как растет соя. Ты сам, кстати, откуда?

— Из Флориды, — ответил я.

— Не бывал там.

— Вообще впечатляет. Твои познания в области географии, — сказал я.

— Ага, у каждого человека есть какой-то талант. Я все легко запоминаю. А ты?..

— М-м-м, а я знаю последние слова многих известных людей. У кого-то слабость к конфетам, у меня — к предсмертным заявлениям.

— Например?

— Ну, вот Генрик Ибсен хорошо сказал. Драматург. — Об Ибсене я много знал, но не прочел ни единой его пьесы. Пьесы я читать не любил. Я любил биографии.

— Да, мне известно, кто это, — сказал Чип.

— Ага, ну вот, он какое-то время болел, и как-то сиделка ему говорит: «Похоже, вам сегодня лучше», а Ибсен посмотрел на нее, сказал: «Наоборот» и умер.

Чип рассмеялся.

— Жуть. Но мне нравится.

Мой сосед рассказал мне, что он уже третий год в Калвер-Крике, с девятого класса, а поскольку мы с ним одногодки, теперь будем учиться вместе. Признался, что получает стипендию. Спонсируется по полной программе. Он услышал, что это лучший пансион в Алабаме, подал документы и написал в сопроводительном письме, что ему очень хотелось бы, чтобы его взяли в школу, где можно будет читать толстые книги. Проблема в том, писал он, что дома отец постоянно бьет его книгами по голове, поэтому он в целях безопасности приносит домой только тоненькие книжки в мягкой обложке. На втором году его обучения родители Чипа развелись. Ему «Крик», как он его называл, нравился. Но «тут надо быть осторожным, и с другими учениками, и с учителями. А я реально терпеть не могу осторожность». Он ухмыльнулся. Я тоже ненавидел осторожничать — по крайней мере, мне хотелось это ненавидеть.

Рассказывал он мне все это, потроша свой рюкзак и без разбору бросая в комод одежду. Чип не считал нужным раскладывать носки в один ящик, майки в другой. Он верил в равноправие ящиков и пихал в них все, что лезло. Моя мама умерла бы, увидев такое.

Закончив «разбирать» вещи, Чип с силой ударил меня по плечу, сказав: «Надеюсь, ты сильнее, чем кажешься», и вышел из комнаты, даже не закрыв за собой дверь. Через несколько секунд снова показалась его голова, и он увидел, что я не сдвинулся с места.

— Ну же, Майлз-Много-Миль Холтер. У нас еще дел дофига.

Мы направились в комнату, где стоял телек — по словам Чипа больше нигде во всем кампусе кабельного не было. Летом эта комната служила складом. Ее почти до потолка забили диванами, холодильниками, свернутыми коврами, и сейчас она кишела школьниками, которые пытались отыскать и вытащить оттуда свои вещи. Чип с кем-то здоровался, но меня никому не представлял. Он ходил по диванному лабиринту, а я встал у двери, стараясь изо всех сил не мешать ребятам, которые парами вытаскивали мебель через узкий проход.

Чип нашел свои вещи за десять минут, и еще час мы таскали их в комнату — от комнаты с телеком до сорок третьей мы сходили четыре раза. К тому времени, как мы закончили, мне захотелось забраться в мини-холодильник Чипа и проспать там тысячу лет, но у него самого, похоже, был иммунитет и к усталости, и к разрыву сердца. Я сел на его диван.

— Я нашел его пару лет назад у себя в районе на обочине, — сообщил он по поводу дивана, укладывая мою «Сони-плейстейшн» на свои кроссовки. — Кожа в паре мест потрескалась, но, блин, диван-то офигенно хорош.

На диване не просто имелась пара трещин — на тридцать процентов это был нежно-голубой кожзам, а остальные семьдесят истерлись в губку, но мне он тоже все равно казался офигенным.

— Ладно, — сказал он. — Почти все. — Чип подошел к своему столу и вытащил из ящика серебристую клейкую ленту. — Понадобится твой чемодан.

Я встал, вытащил его из-под кровати, а Чип положил его между диваном и приставкой и начал отрывать тонкие полоски клейкой ленты. Он наклеил на чемодан надпись: «ЖУРНАЛЬНЫЙ СТОЛИК».

— Вот. — Он сел и положил ноги на, м-м-м, журнальный столик. — Теперь совсем все.

Я сел рядом, Чип посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Слушай. Я тебя вводить в общество Калвер-Крика не буду.

— Э-э, ладно, — выдавил я, хотя слова и застревали в горле. Я же тащил его диван под раскаленным палящим солнцем, а он теперь заявляет, что я ему не нравлюсь?

— По большому счету, тут две группировки, — объяснил он, и уровень серьезности в его голосе повысился. — Есть обычные пансионеры вроде меня, и есть выходники; они харчуются здесь, но все они — дети богачей из Бирмингема, на выходные уезжают в свои особняки и лежат там под кондиционерами. Это крутые ребята. Мне они не нравятся, так что если ты прибыл сюда с мыслью, что если ты был супер-пупер хреном в бесплатной школе, то будешь супер-пупер хреном и тут, то пусть лучше тебя со мной не видят. Ты же ходил в бесплатную школу?

— Э-э, — ответил я. И рассеянно принялся расковыривать диван, зарываясь пальцами в белую мочалку.

— В бесплатную, потому что если бы ты учился в частной, у тебя бы шорты так по-уродски не сползали. — Он рассмеялся.

Я не натягивал резинку выше бедер, потому что думал, что это круто. Наконец я ответил:

— Да, я ходил в бесплатную. И я не был супер-пупер хреном. Просто обычным хреном. С горы.

— Ха! Отлично. И Чипом меня не называй. Зови меня Полковником.

Я едва не заржал.

— Полковником?

— Ага. Полковником. А тебя мы будем звать… хммм. Толстячком.

— Чего?

— Толстячком, — повторил Полковник. — Потому что ты тощий. Это называется ирония, Толстячок. Слыхал про такое? Ну, пойдем, сигарет добудем и как следует начнем новый учебный год.

Он вышел из комнаты, снова полагая, что я пойду за ним, и на этот раз я так и сделал. Солнце милосердно опускалось к горизонту. Миновав пять дверей, мы добрались до комнаты 48. К двери клейкой лентой крепилась белая доска для записей. На ней синим маркером было написано: «Аляска одна!»

Полковник объяснил мне: 1. Это комната Аляски, 2. Она осталась в комнате одна, потому что девчонку, которая должна была с ней жить, в конце прошлого года выперли, и 3. У Аляски есть сигареты, хотя Полковник и не подумал спросить 4. Курю ли я, а я 5. Не курил.

Он стукнул в дверь один раз, но громко. С той стороны раздался вопль:

— Ну входи же, коротышка, я тебе кое-что жутко интересное расскажу.

Мы вошли. Я повернулся, чтобы закрыть за собой дверь, но Полковник покачал головой и сказал:

— Если ты находишься в комнате у девчонки после семи, дверь положено оставлять открытой, — но я эти его слова едва уловил, потому что передо мной стояла самая сексапильная красотка во всей истории человечества, в обрезанных джинсах и топике цвета персика. Ее рассказ заглушил голос Полковника: говорила она громко и быстро.

— Так вот, первый день лета, дело все происходит в крутом местечке под названием Вайн-Стейшн, мы с Джастином у него дома, сидим на диване, телек смотрим — а ты не забывай, я уже с Джейком встречаюсь — честно говоря, каким-то чудесным образом мы с ним вместе до сих самых пор, а с Джастином мы дружим с детства, ну вот, мы смотрим телек, и буквально болтаем о тестах или типа того, и тут Джастин вдруг обнимает меня, и я такая думаю: «Отлично, мы давно дружим, и все как надо», мы продолжаем трепаться и вдруг посреди моей фразы про аналогии или что-то еще в таком же духе, он кидается на меня как ястреб и сжимает мою сиську. Как КЛАКСОН. Крепко хватается, и держит секунды две-три. И я первым делом думаю: «Так, как бы убрать его лапу со своей сиськи, пока он своими когтищами на ней следов на веки вечные не оставил?», а вторым делом: «Боже, поскорей бы рассказать об этом Такуми и Полковнику».

Полковник рассмеялся. У меня просто глаза на лоб полезли: отчасти я был ошеломлен мощностью голоса этой миниатюрной (зато с какими формами, Боже) девушкой, а отчасти — обилием книг в ее комнате. Ее библиотека не просто заполнила все полки, у стен тоже там и сям стояли стопки книг высотой мне по пояс. Я подумал, что если бы хотя бы одна из них повалилась, сработал бы эффект домино, и литература задавила бы нас всех.

— А это что за чувак, которого моя дико забавная история даже не рассмешила? — спросила она.

— А, да. Аляска, это Толстячок. Он запоминает предсмертные изречения всяких великих людей. Толстячок, это Аляска. Этим летом ее пощупали за сиську. — Она подошла ко мне, протягивая руку, и в самый последний момент сдернула с меня шорты.

— Это же самые гигантские шорты во всей Алабаме!

— Я не люблю в обтяжку, — смущенно ответил я и натянул их обратно. Во Флориде это считалось модным.

— Что-то я как-то слишком часто вижу твои окорока, — с невозмутимым лицом прокомментировал Полковник. — Слушай, Аляска. Продай нам сигарет. — После чего Полковник каким-то образом уговорил меня заплатить пять баксов за пачку «Мальборо Лайтс», курить которые я совершенно не намеревался. Потом он позвал Аляску с нами, но она отказалась.

— Мне надо найти Такуми, тоже рассказать ему про «клаксон». — Она повернулась ко мне и спросила: — Ты его видел? — Я и понятия не имел, видел ли я Такуми, я ведь вообще не знал, кто он такой. И я просто покачал головой.

— Лады, тогда увидимся на озере через несколько минут.

Полковник кивнул.
Мы сели на деревянные качели на берегу, прямо перед песчаным пляжем (Полковник сказал, что он искусственный). Я вымученно пошутил: «Только за сиську меня не хватай». Полковник вымученно посмеялся и спросил:

— Сигаретку хочешь? — Раньше я даже не пробовал курить. Но с кем поведешься…

— А тут не опасно?

— Опасно, — признался он, закурил и передал сигарету мне. Я затянулся. Закашлялся. Начал задыхаться. Ловить ртом воздух. Снова закашлялся. Подумал, не блевануть ли. Схватился за сиденье качелей, голова кружилась, бросил сигарету на землю и раздавил ее, убеждённый, что мое великое «Возможно» никакого курева не подразумевало.

— Накурился? — рассмеялся он, а потом показал на белую точку на поверхности озера и спросил: — Видишь?

— Да, — ответил я. — Что это? Птица какая-то?

— Лебедь, — пояснил он.

— Ого. Лебедь при пансионе. Ничего себе.

— Этот лебедь — сатанинское отродье. Ближе, чем сейчас, к нему не подходи.

— Почему?

— У него с людьми какие-то сложности. С ним раньше то ли обращались плохо, то ли еще что. Он тебя в клочья раздерет. Его туда Орел поселил, чтобы мы не ходили курить на тот берег.

— Орел?

— Мистер Старнс. Кодовая кличка «Орел». Зав по воспитательной работе. Многие преподаватели живут в кампусе и могут, если что, прижучить, но дом Орла стоит рядом с общагами, и он видит вообще все. А табачный запах за семь километров чует.

— Вон там? — спросил я, показывая на дом. Хотя уже стемнело, его очертания были явно различимы, следовательно, и нас, наверное, тоже можно было увидеть из окна.

— Его, но блицкриги начнутся только с началом учебного года, — беспечно сказал Чип.

— Господи, если я вляпаюсь в какие-нибудь неприятности, родители меня убьют, — сказал я.

— Я подозреваю, что ты преувеличиваешь. Хотя, поверь мне, неприятности у тебя будут. Но в 95% случаев твои родоки об этом не узнают. Тут же никому не надо, чтобы они думали, будто именно в этой школе ты стал раздолбаем, точно так же, как тебе самому не надо, чтобы они поняли, что ты — раздолбай. — Он энергично пустил тонкую струйку дыма в сторону озера. Я должен был признать: со стороны курильщик выглядит круто. Выше как-то, что ли. — Но, в любом случае, если вляпаешься в неприятности, ни на кого не стучи. Ну, то есть, я, например, ненавижу здешних богачей с той же страстью, какую стараюсь сберечь для зубных врачей и отца, но доносить на них все же не буду. Пожалуй, это единственное, что следует хорошенько усвоить: ни в коем случае, никогда и ни за что не стучи.

— Хорошо, — согласился я, хотя и задумался: «^ Если мне кто-нибудь по лицу даст, мне надо будет всех уверять, что я на косяк налетел»? Глуповато как-то, по-моему. Что же делать со всякими уродами и хулиганьем, если не можешь им ничем насолить? Но Чипа я спрашивать об этом не стал.

— Ладно, Толстячок. Достигнут тот момент, когда я обязан пойти и найти свою подружку. Так что дай мне еще несколько сигарет — ты наверняка все равно их сам не скуришь, и увидимся позже.

Я решил еще немного посидеть на качелях, отчасти потому, что жара наконец спала градусов до двадцати семи и стало полегче, хотя все равно было слишком влажно, а отчасти потому, что ждал, не появится ли Аляска. Но почти сразу после того, как ушел Полковник, на меня накинулись насекомые: многочисленные комары-звонцы (хотя их визг звоном назвать сложно) и комары-кровососы так энергично махали крылышками, что издаваемый при этом тонкий писк сливался в жуткую какофонию. Тогда я решил закурить.

Нет, я серьезно думал, что дым разгонит насекомых. В какой-то мере так оно и вышло. Я, конечно, совру, если скажу, что стал курильщиком только ради того, чтобы ко мне не приставали комары. Я стал курильщиком потому что 1. Я один сидел на качелях и 2. У меня были под рукой сигареты и 3. Я подумал, что если все курят и не кашляют, то я тоже, черт возьми, так могу. Короче говоря, веских причин у меня не было. Так что да, давайте выберем 4. Во всем виноваты насекомые.

Я умудрился сделать целых три затяжки, прежде чем меня затошнило, закружилась голова, и все довольно приятно поплыло. Я решил, что пойду, и встал. И услышал за спиной голос:

— Так ты правда запоминаешь последние слова всяких людей?

Она подлетела ко мне, схватила за плечо и толкнула так, что я снова сел на качели.

— Ага, — ответил я, а потом, после некоторого колебания, добавил: — Хочешь проверить?

— Джон Кеннеди.

— Это же очевидно, — ответил я.

— Да неужели? — спросила она.

— Нет. Это были его последние слова. Кто-то сказал ему: «Господин президент, как вы можете говорить, что в Далласе вас не любят», а он ответил: «Это же очевидно», а потом его пристрелили.

Она рассмеялась.

— Боже, ужас какой. Над этим нельзя смеяться. Но я буду, — сказала она и снова расхохоталась. — Ладно, Мистер Знаток Предсмертных Заявлений. У меня для тебя кое-что есть. — Она открыла свой набитый рюкзак и вытащила оттуда книжку. — Габриэль Гарсия Маркес. «Генерал в своем лабиринте». Однозначно одна из моих самых любимых. Про Симона Боливара. — Я понятия не имел, кто такой Симон Боливар, но спросить не успел. — Исторический роман, так что не знаю, правда в этой книге написана, или нет, но знаешь, что он сказал перед смертью? Не знаешь. Но я тебе сейчас расскажу, Сеньор Последние Слова.

После этого Аляска закурила и с такой невероятной силой втянула воздух через сигарету — я подумал, что она сгорит за одну затяжку. Выпустив дым, она продолжила:

— Его — то есть, этого Симона Боливара — потрясло осознание того факта, что безудержная гонка между его несчастьями и мечтами уже вышла на финишную прямую. А дальше — тьма. «Черт возьми, — вздохнул он. — Как же я выйду из этого лабиринта?!».

Уж я-то мог отличить стоящие предсмертные слова от всякой ерунды, так что я велел себе не забыть отыскать биографию этого Симона Боливара. Его последнее высказывание показалось мне прекрасным, хотя я и не совсем его понял.

— А что это за лабиринт такой? — спросил я у Аляски.

Сейчас вполне уместно рассказать, какой она была красавицей. Хотя об этом я могу говорить когда угодно. Она стояла в темноте рядом со мной, от нее пахло потом и солнечным светом. В ту ночь в небе висел тонкий месяц, я видел только ее силуэт, и лишь когда она курила, маленький красный огонек сигареты освещал ее лицо. Но пронизывающие изумрудные глаза Аляски светились даже в темноте. Этот взгляд заражал тебя готовностью поддержать ее в любом начинании. К тому же она была не просто красива, но еще и дико сексуальна — ее груди натягивали топик, точеные ноги изящно свисали с качелей, покачиваясь взад-вперед, а под веревочками шлепанцев светились накрашенные голубым лаком ногти. Именно тогда, между моим вопросом про лабиринт и ее ответом, я осознал, насколько важны эти волнующие изгибы, те места, где очертания девичьего тела плавно перетекают от одной части к другой, от свода стопы к щиколотке и далее к икре, от икры к бедру, к талии, к груди, к шее, к безупречно ровному носу, ко лбу, к плечу, потом дуга идет к самой заднице и т.д. Я раньше эти изгибы замечал, конечно же, но толком не осознавал их великого значения.

Губы Аляски были так близко, что я почувствовал ее дыхание, даже более горячее, чем вечерний воздух, когда она сказала:

— Загадка, да? Лабиринт — это жизнь или смерть? От чего он бежал — от этого мира, или от его возможного конца? — Я ждал, что она продолжит, но через какое-то время стало ясно, что Аляска ждет ответа.

— М-м-м, не знаю, — наконец проговорил я. — А ты прямо все прочитала, что у тебя в комнате?

Аляска рассмеялась.

— Бог мой, нет, конечно. Только треть, наверное. Но собираюсь прочесть все. Я называю это «Библиотекой своей жизни». С самого детства я каждое лето ходила по гаражным распродажам, собирая все книги, которые меня хоть чем-то заинтересовали. Так что в моей жизни не бывает таких моментов, когда почитать нечего. Хотя у меня вообще реально много дел: сигареты, секс, качели. Когда состарюсь и стану занудой, смогу уделять литературе побольше времени.

Еще она сказала, что я напоминаю ей Полковника, когда он только приехал в Калвер-Крик. Они поступили в одном и том же году, оба на стипендии, и, как она выразилась, у них «нашлись общие интересы — бухло и бесчинства». Эти вот «бухло и бесчинства» заставили меня заподозрить, что я попал в «плохую компанию», как это называла моя мама, но все же, по-моему, эти двое были слишком уж умны для «плохой компании». Аляска прикурила следующую сигарету от предыдущей и сообщила, что Полковник был умен, но до того времени, как он приехал в этот пансион, жизни еще не повидал.

— Я эту проблему быстро решила. — Она улыбнулась. — К ноябрю, благодаря мне, он уже завел свою первую подружку, абсолютно милейшую не-выходничку по имени Джанис. Через месяц, правда, он ее бросил, потому что у него нищебродство в крови, и она оказалась для него слишком богатой, но неважно. И мы в том же году организовали наш первый прикол — засыпали пол в четвертой аудитории тонким слоем шариков из марблс. С тех пор, конечно, мы немного продвинулись. — Аляска засмеялась.

Так Чип стал Полковником — он составлял планы всех шальных операций, словно настоящий военный, а Аляска всегда была Аляской — неиссякаемым творческим источником, питавшим всё это.

— Ты тоже умный, — сказала она. — Хотя поспокойнее. И посимпатичнее, хотя этого я не говорила, потому что я люблю своего парня.

— Да, ты тоже ничего, сказал я, — меня от ее комплимента просто распирало. — Но я этого тоже не говорил, потому что люблю свою подружку. Хотя погоди. Точно. У меня же нет никого.

Аляска снова рассмеялась.

— Не переживай, Толстячок. Если я что и могу для тебя сделать, так это найти тебе девчонку. Давай заключим сделку: ты узнаешь, что это за лабиринт такой, и как из него выбраться, а я найду тебе, с кем потрахаться.

— Договорились. — И мы скрепили сделку рукопожатием.
Некоторое время спустя мы шли бок о бок в сторону общаг. Цикады стрекотали на одной ноте, как и дома, во Флориде. Мы шли впотьмах, и Аляска вдруг повернулась ко мне и спросила:

— Бывает такое, что тебе в темноте вдруг становится жутко стремно, и появляется желание рвануть домой со всех ног, хотя это и глупо и будет нелепо выглядеть со стороны?

В целом я считаю подобные чувства слишком личными и не готов выдавать такие тайны практически незнакомым людям, но ей я признался:

— Ага, бывает.

Секунду она молчала. А потом схватила меня за руку и прошептала:

— Бежим-бежим-бежим, — и понеслась вперед, таща меня за собой.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Похожие:

Издание с дополнительными материалами iconПо ряду причин пришло время активизации нашей деятельности по продвижению...
«Азы разумения Ягры» и «Азы практики Ягры». Оба этих основных блока вместе с дополнительными материалами естественным образом сольются...
Издание с дополнительными материалами iconПоппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1: Чары Платона. Пер...
Первое издание — 1945. Второе издание (переработанное) — 1952. Третье издание (переработанное) — 1957. Четвертое издание (переработанное)...
Издание с дополнительными материалами iconКак и любые другие транспортные средства, скутеры и мопеды обладают 
Многи скутеры снабжены сигнализацией, магнитолой, дополнительными осветительными приборами, их функцонирование также невозможно без...
Издание с дополнительными материалами iconАфины и иерусалим
Первое издание "Athènes et Jérusalem (Essai de philosophie religieuse)", Париж, 1938 (по-французски). Издание на русском языке ymca-press,...
Издание с дополнительными материалами iconЛабораторная работа №5
Массово политическое электронное издание: Электронное издание, содержащее произведение общественно-политической тематики, агитационно-пропагандистского...
Издание с дополнительными материалами iconСпециализированное издание
Специализированное издание о продаже, строительстве и обустройстве загородных домов и дач: цветная, глянцевая, 12-16 полос, формат...
Издание с дополнительными материалами icon1. Темы курсовой работы
Организация коммерческой деятельности предприятий оптовой торговли строительными материалами
Издание с дополнительными материалами iconZwang, Paranoia und Perversion
Данное издание воспроизводит текст Фрейда в исправленном виде на основе вышедшего в 1980 году девятого издания седьмого тома «Учебного...
Издание с дополнительными материалами iconЗакон насилия и закон любви
Издание: Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 37, Государственное Издательство...
Издание с дополнительными материалами iconПеревод на русский язык А. М. Боковикова
Данное издание воспроизводит текст Фрейда в исправленном виде на основе вышедшего в 1980 году девятого издания шестого тома «Учебного...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница