Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш


Скачать 408.12 Kb.
НазваниеПозвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш
страница1/4
Дата публикации11.05.2013
Размер408.12 Kb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Журналистика > Документы
  1   2   3   4
Болотное буги
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш барабанщик – вон он, сидит, пьёт молоко за дальним столиком. Это он меня приучил.

Ну вот, теперь можно. Надеюсь, вы не ожидаете услышать историю? В смысле, одну из тех россказней, после которых говорят что-нибудь вроде «да, ну и дела!». Меня это угнетает. Я просто расскажу вам о своём дяде и постараюсь, чтобы это не походило на историю. Идёт? Договорились. Надеюсь, вам не захочется отлить посреди моего рассказа, и мне не придётся прерываться.
Началось это далеко отсюда, в те времена, когда шум вокруг Уотергейтского переполоха успел поутихнуть, а «Смоки и Бандит» находился только в стадии написания сценария, когда папаша искренне верил в победу команды Нэплс в кубке Юго-восточной конфедерации, а мамаша возомнила себя королевой Тимбо-Гроу, когда топливный кризис начал забываться как дурной сон, а я любил аллигаторов и пел для них под гитару по ночам. Не буду жестоким к тем временам – в них было немало солнечных дней. Я считаю, всё дело во внутреннем восприятии. Серьёзно. Вы обычно видите больше из того, что хотите, чем из того, что есть на самом деле. И это работает, пока однажды… Ладно, не буду забегать вперёд. Только поверьте – детство мне выпало отличное.

Тимбо-Гроу был центром мира. И не только для меня, но и для всех, кто в нём жил, а значит, так оно и было на самом деле. Так оставалось даже тогда, когда из телевизора я узнал, что помимо городов Джексонвилл, Орландо и сказочного Майами существуют места с названиями Нью-Йорк и Сан-Франциско. Но почему-то, если почтальон не приносил вовремя спортивный вестник или водопроводчик не приезжал починить прорванную трубу, мой папаша, Кейн Сандерленд, обычно говаривал, открывая новую банку пива:

- Да, Сэнди. Это Глубокий Юг. Так и есть.

- Глубокий? – удивлялся я.

- Глубокий, глубокий. Глубже, чем задница.

Но папаша быстро заливал пиво в горло и забывал свои слова, и мне, пятилетнему мальчишке, казалось, что он, конечно, только шутит.

Жилось мне славно. Старшая сестра училась в колледже в Таллахасси, другая – та, что помладше – пропадала с друзьями, порой я не видел её месяцами. Когда мне стукнуло девять, я вдруг понял, что теперь уже сам, сознательно держусь в стороне от ровесников, а не они избегают меня. Раз я пробрался в сад Буккера Гандейла, своего тогда-ещё-приятеля, и услышал, как мать говорит ему:

- Брось водиться с этим поскудышем Сэнди! Он странный, такой же, как и его скотские родители. Что б я больше не видела вас вместе на болоте, понял?!

Я хотел выскочить и вцепиться в миссис Гандейл – за то, что она нехорошо говорила о моих родителях – но нечто необъяснимое, похожее на унылую грусть, остановило меня.

Поэтому большую часть времени я проводил на болоте со своим лучшим приятелем Тони Джо.

Я выключаю радио и собираюсь выти из дома, пока во всех остальных домах всех семи улиц Тимбо-Гроу люди проводят время за ужином. Хочется есть. Из своей переделанной в комнату с раскладушкой пристройки я слышу ругань отца: отбивающий Нэплс пропустил мяч, я вижу лицо папаши, для этого мне даже не надо быть с ним в комнате. Я иду на кухню через освещённую телевизором комнату, мну ногами скрипучий ковёр из пивных банок – несколько новых упаковок лежат у него под рукой на продавленном диване.

- Кейн, не забудь привести дом в порядок до моего возвращения, - говорит мамаша. Она стоит перед зеркалом и наносит блестящую помаду на тонкие губы.

- Сама бы хоть пыль стёрла с холодильника вместо того, чтобы шляться, дура, - орёт отец и тут же забывается за просмотром матча.

- Свинье и место в свинарнике, а я сюда больше ни ногой, - тихо бормочет мать, поправляя юбку. Однако то были, как всегда, лишь слова. Она всегда возвращалась. Как я знал, уходила она к подруге, мисс Альме, Никсон. Они болтали.

Мама в спешке, будто боится опоздать на поезд, покидает дом, и я остаюсь один на кухне. В холодильнике среди банок пива я нахожу остаток вчерашнего салата и кусок бекона.

Наш, если так можно выразиться, дом, как и все дома на Риверсайд-драйв, двором выходил на речку. Другого места для этих жилищ не нашлось в крошечном лесном оазисе по имени Тимбо-Гроу, раскинувшемся на огромной поляне вокруг фабрики по переработке фосфоритов. Я брёл по безлюдной улице к лачуге Эба, хмурого чёрного старика, жившего с такой же хмурой старухой. Я их терпеть не мог, но Эб был единственным, у кого я мог одолжить гитару на вечер-другой.

- Опять ты, крысиный выкидыш, - обычно встречал он меня на пороге. За спиной у него я видел его тощую, как соха, жену, она играла со странной бесполой куклой, сидя за столом. И не просто играла, а что-то в неё… втыкала. Поговаривали, что у этой старухи вовсе нет имени – её мать, колдунья, которую ещё помнили местные старожилы, нарочно не стала называть дочь, возложив на неё особую миссию, но какую – в слух никто не говорил. Дети боялись стариков как самих дьяволов и никогда не гуляли в той части посёлка. Боялся и я, пока не увидел, как Эб, сидя на крыльце и раскачиваясь из стороны в сторону, играет на гитаре.

- Не могли бы вы одолжить мне гитару до завтра, сэр? – проговаривал я заученную фразу, зная, как раздражаю этим старого Эба.

Тот поднимал верхнюю губу, обнажая гнилые зубы и вскидывая голову – словно принюхивался, распознавая, насколько добрые у меня намерения. Он ворчал, уходил в дом, и пока пропадал, его старуха таращила на меня свои белки и тыкала иголкой в мою сторону.

Эб приносит свою потёртую гитару, я благодарю его и ухожу. Дети моей тётки играют около дома и посмеиваются надо мной. Городок исчезает за спиной. Я иду вдоль реки, в лес, где деревья покрыты изжелта-зелёным мхом, а с их ветвей свисают торжественные лишаистые фалды и касаются тины на болоте. Я сажусь на кочку у самой воды и начинаю играть. Неторопливая грубоватая мелодия выбирается из гитарной деки, отдаётся в мохнатых стволах, вкрадывается в мою душу – или наоборот, выкрадывается из нее, и то, и другое верно. Мне начинает видеться, как в сумраке просыпаются дикие аркадии – их резкий запах стирает собою кислый застоявшийся запах болота. Струны на гитаре Эба лежат близко к грифу, поэтому мне не сложно их зажимать. Тони Джо говорит, что у меня отлично получается. Это придаёт мне сил, я особенно стараюсь над бендами и пуллами, пытаюсь как можно дольше держать вибрато, но не сбиваться при этом с ритма. Ритм – самое главное. Он гипнотизирует всё вокруг. Кажется, что засыпаешь, но это не так. На самом деле, подчиняешься ритму, забывая обо всём. И это всё – угрюмые деревья, трава, небо где-то там наверху – тоже начинает ритмично двигаться, приближаясь плотнее к тебе, оставаясь при этом на своих неизменных местах. И вот восходит луна. Болото подёргивает таинственная серебристая рябь. Мне снова удалось. Тимбо здесь.

Я привык верить, что именно он и есть Тимбо. О другой версии названия посёлка никто мне не говорил. А Тимбо был огромен и, конечно, очень стар – не иначе, он хозяйничал здесь задолго до прихода людей. Наверное, ему было лет триста, может, больше. Теперь ему приходилось прятаться, потому что люди предпринимали попытки его убить, порой только ради веселья. Любимым развлечением местных были прогулки по болоту с целью прикончить его. Уж не знаю, как и где ему удавалось прятаться. Мне его было жалко, потому что я не понимал, что плохого сделал аллигатор людям. Ну, разве что один раз он забрался в палисадник нашей одинокой соседки и напугал её до смерти. Что она делала там голая, никто не знает – но это факт, Тимбо застал её без одежды той лунной ночью, ибо в таком виде она и бросилась с визгом через улицу. Но не в этом суть. А в том, что аллигатор был на редкость славным. И очень спокойным. Он приплывал всегда, всегда, когда я играл. Никто об этом, разумеется, не знал, иначе страшно подумать, что могло бы случиться. Поэтому я старался уходить в сумерках.

Обыкновенно я начинал со старых песен, которым научил меня Тони Джо, а потом, когда приплывал Тимбо, я пел какую-нибудь новую песню своего друга, услышанную по радио. Для меня не было никакого секрета в том, что лишь болотный саунд Тони Джо способен был вывести меня на контакт с Тимбо. Так продолжалось уже два года, с того самого вечера, когда я впервые познакомился со старым аллигатором и взял себе это за правило. Но иногда, в полнолуние, когда ветер усиливался, а глаза лежащего под моими ногами в воде Тимбо наполнял огненный блеск, изнутри меня словно обжигало пламенем, и я начинал играть совсем другие, странные вещи. Всё те же скрипучие, протяжно постанывающие ноты, но совсем с иным смыслом, разгадать который я сам был не в состоянии.

Ночью, в считанные глотки воздуха до зари, я выхожу из леса. Бродя по улицам, я прохожу бар, где сутками напролёт толпятся пьяненькие молодые бездельники, сворачиваю за угол и снова оказываюсь в темноте. Оглядываюсь - и вижу на дороге огромное глазастое чёрное пятно, подсвеченное целыми лентами огоньков. С рычанием оно приближается ко мне. Оно вырастает из тьмы, становясь всё огромнее, как разъярённый слон, намеривающийся если не сожрать меня, то как минимум затоптать. Но я не боюсь, а только приветствую его взмахом руки. В ответ раздаётся отрывистый рёв. Махина проползает с лязгом мимо меня и останавливается под окнами дома, которые тут же вспыхивают ярким светом. Слышен детский визг и топот ног на лестнице. Дядя Майк вернулся домой.

Семейка дяди Майка, доложу вам со всей откровенностью, никогда не была мне особенно симпатична. Двое его глупых отпрысков то и дело потешались надо мной, но, так как они были помладше, я никогда не воспринимал их насмешки всерьёз. Сельма, его жена, была очень хороша внешне, но характер её казался неудавшимся плодом больного воображения создателя. Я не знал в жизни женщины, которая орала больше, чем Сельма. Ей даже не нужен был повод, весь мир был для неё одним большим поводом лишний раз порастянуть голосовые связки. Она орала на детей, на соседей, на меня, если я проходил мимо, на птиц в ветвях деревьев, на кота, на себя саму, если что-то не получалось. И, разумеется, сильнее всего она любила орать на мужа. Поэтому мы никогда не были частыми гостями в их доме, а в последнее время вообще перестали ими быть, даже в большие праздники. Мамаша считала Сельму больной, а папаша просто боялся её, и, когда ему нужен был брат, он старался выловить его где-нибудь на улице. Однако была в семье дяди Майка одна традиция, которая трогала моё сердце. Его всегда ждали. Как правило, он приезжал поздно ночью или под утро, но его домашние не спали никогда в ночь его приезда. Я, проходя мимо, воображал себе в этот момент малышей Пэг и Джерри, затаившихся вместе у выключателя, и их худенькую мамашу, впопыхах вытаскивающую из золотистой шевелюры последние бигуди.

Наутро дядя будил детишек и тащил их во двор к реке поиграть в бейсбол, чего я не понимал, но попробовать поиграть с ними всегда хотел. Наблюдал я за ними со двора. Мне никогда не доводилось видеть, как улыбается Тони Джо, и улыбки моих родичей, похожие на солнечных зайчиков, заливавшие воздух звонким смехом, казались мне странными и ненастоящими. Иногда я слышал, как дядя покрикивает на своих детей – ну, если, к примеру, они швыряли мяч в кота или бегали среди белых простыней, только вывешенных Сельмой после стирки. Я находил это ужасным. На меня никогда не орали, и только когда я начал приближаться к подростковому возрасту, мне открылось, что ничего в этом такого нет, ведь в отсутствие дяди Майка Пэг и Джерри превращались в настоящих маленьких бестий, капризных и неуправляемых. И даже Сельма, срывая связки и выдавливая жуткими гримасами из орбит свои огромные раскрасневшиеся глазища, как смородину из соковыжималки, ничего не могла поделать.

Но в праздники всё становилось так, как бывает лишь в сказке. И самым сказочным из всех праздников было, конечно, Рождество. Почти не слышалась на всю улицу ругань, вилки и сковороды почти не летели в окно, коту выпадало счастье преспокойно вздремнуть на подоконнике. Большую комнату украшала ель – я хорошо мог рассмотреть её из окна своей пристройки.

Долгое время я сторонился дяди Майка. Потому что думал, что и он считает меня странным, как, чувствовал я, считали многие, не только миссис Гандейл со своим сынком. Но на другой день после Рождества дядя сам приходил к нам или подбегал ко мне, если я проходил по улице, трепал по голове и протягивал коробку с большим бантом. Там оказывались разные интересные штуки. Ракета, которая могла летать и не разбиваться после приземления, самосвал, блестящий пистолет с длинным-предлинным дулом…

^ Я вхожу в комнату с новой коробкой от дяди Майка в руках. Папаша смотрит на меня с удивлением и, показывая пальцем на коробку, начинает застенчиво улыбаться.

- А, дядя Майк сделал тебе подарок к Рождеству, точно? Постой-ка, у меня тоже есть кое-что для тебя.

Он тянется рукой в карман штанов, и на какое-то время рука застывает там. Лицо грустнеет, но он вытягивает долларовую бумажку и даёт мне. Потом говорит, что ему надо по делам на фабрику и быстро уходит, напевая что-то под нос.

Дядя Майк был настоящим красавцем. Мне он нравился ещё из-за своей схожести с Тони Джо. Чего стоили узенькие щёлочки его карих глаз – этакий вопросительный прищур. «Думаешь, ты тут самый крутой?» - если вопрос был обращён к мужчине и «Да ты просто бриллиант, детка, может, познакомимся ближе?» - если дело касалось красивой женщины. Дядя носил копну чёрных кудрявых волос, чёлку с зачёсом вправо и баки, а ещё - усики, за которыми он тщательно ухаживал. Однако в наибольшее изумление повергали меня дядины костюмы. Я подозревал, что работает он киноактёром, кантри-звездой или конферансье в городском клубе. Если дома он носил простые штаны и рубахи, то, уезжая, облачался в потрясающие наряды, каких в Тимбо-Гроу не было ни у кого. Нарядов этих у него, видимо, имелось не меньше, чем банок пива в холодильнике у моего папаши, потому что я никогда не видел Майка в одном и том же костюме. Но стиль всегда оставался примерно одинаковым. Остроносые туфли – замшевые или кожаные. Обтягивающие джинсы, украшенные вышивкой в виде роз или другими сложными узорами. Рубахи из ситца, атласа или шёлка, тоже с затейливыми вышивками, украшенные цветным бисером и стразами. На шее дядя носил серебряную цепочку, башмаки он нередко одевал с бряцающими шпорами, ремень предпочитал с массивной, серебряной же бляхой. Надпись и рисунок на бляхе всегда были разные, но неизменно милые и трогательные - от «Не шути с Дикси» с изображением грозного аллигатора до «Входа в рай только красоткам» с силуэтом фигуристой девушки.

Он всегда разговаривал со мной по-свойски, будто я был одним из его друзей, и это меня немного настораживало. Но в глубине души дядя Майк притягивал меня своей оригинальной, непонятной мне до конца персоной. Особенно сильно это притяжение я ощутил тогда, когда меня всё чаще стали посещать воспоминания о самых ранних днях детства, чего прежде я за собой не замечал. Дома тогда всё было иначе – чистота, порядок, уют, все эти вещи, вы понимаете. И родители души во мне не чаяли. День Благодарения мы справляли все вместе, с семьёй Майка и Сельмы, отца ещё не выкинули с фабрики, он был лучшим наладчиком оборудования во всей округе, а мать не жаловала мисс Альму, Никсон за её скверную репутацию. Когда всё пошло колесом, трудно сказать. Но теперь дядя и его дом приобрели в моих глазах совсем иное, новое понимание того, какой может быть жизнь людей на земле. И ещё я знал, что это – только кусочек той жизни, которой живёт дядя. Была в ней и другая сторона, остававшаяся для меня полной тайной. Пряталась она там, куда уходило старое бетонное шоссе, начинающееся здесь, в Тимбо-Гроу и ведущее к остальному миру с его городами, реками и, может быть, даже горами.

У папаши сильно разболелась голова с утра – он стонет, хватается за уши, ползает по полу и заглядывает в пустые жестянки. Он говорит, что отправляется за лекарством к дяде Майку, и я увязываюсь за ним. Мне лет пять, не больше.

- Пап, - говорю, - можешь попросить дядю, чтобы он дал мне посидеть в кабине своего нового грузовика?

  1   2   3   4

Похожие:

Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш iconМари Рено Персидский мальчик
Наше поместье в холмах к востоку от Суз принадлежало восьми поколениям моих предков, и мне было лишь десять лет, когда не по своей...
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш iconИстория: "Увейс и Джилиан чеченцы"
Кому, как не мне знать, что тебе пришлось пережить, выслушивая все мои бредовые мысли. Не всем под силу пройти это испытание. Каждый...
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш iconБыл когда-то удивительный город Венеция Самый прекрасный город на...
Был когда-то удивительный город — Венеция Самый прекрасный город на Земле! Во всяком случае — мне так казалось тогда
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш iconЭто перевод книги "Кто же на самом деле обезьяна?"То, о чем написано,...
Позвольте мне объяснить проблему отношения науки с Богом " Профессор философии, атеист выдерживает паузу перед своим классом, а затем...
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш iconЛиз Бурбо Слушай свое тело снова и снова!
Земле я написала ее в 1985 году, но в продаже она появилась только в 1987. А сейчас мне не терпится поделиться с вами всем тем, чему...
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш iconКогда я начинал писать свой первый трэк
Не думал что это мне принесет успех и нет не каких утех и если ты это слушаешь ты человек скоро ляжет снег всем пацанам респект
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш iconФедор Михайлович Достоевский Униженные и оскорбленные
Я же, когда обдумывал свои будущие повести, всегда любил ходить взад и вперед по комнате. Кстати: мне всегда приятнее было обдумывать...
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш iconРичард Брэнсон Обнаженный бизнес
Мне хотелось бы посвятить эту книгу всем замечательным людям, с которыми мне когда-либо довелось работать и благодаря которым корпорация...
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш icon“Мне в этой жизни больше нет тебя дороже
Да, Маш Встаааюю На самом деле я ещё лежала, так лень вставать, отвыкла за лето
Позвольте мне прокашляться, и я начну. Курение на самом деле вовсе не успокаивает, как мне казалось тогда, когда я начинал курить. Во всём виноват наш iconЛегкий способ бросить курить
Не обманывайтесь тем, что сейчас они ненавидят курение. Все дети ненавидят его, пока не пристрастятся сами. В издательстве «Добрая...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница