Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики


НазваниеТом Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики
страница6/36
Дата публикации06.03.2013
Размер5.87 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Журналистика > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   36
Часть вторая


Антология новой журналистики
Под редакцией Тома Вулфа и Э. У. Джонсона



Несколько слов об авторах


Мы с Э. У. Джонсоном выбрали эти двадцать три публикации, чтобы показать, какие приемы письма используют авторы новой журналистики. И только позже мы поняли, что в отобранных нами сочинениях охвачен широкий круг тем: яркие личности, расовые и молодежные проблемы, война, политика, финансы, преступность, искусство, шоу-бизнес, спорт и показанные с разных сторон перемены, произошедшие в стиле жизни Америки за прошедшее десятилетие. Мы взяли как работы, созданные во время становления новой журналистики (Гэй Талес и Терри Саусерн), так и «Апокалипсис Чарли Симпсона» Терри Эстерхаза, опубликованный лишь за несколько недель до сдачи этой книги в типографию.

Многим из представленных публикаций свойственны «крупные мазки», их авторы то и дело демонстрируют приверженность к старым и даже банальным газетно-журнальным традициям, но меня это мало волнует. Новая журналистика не скована канонами, чем и объясняется ее жизненность.

Когда я окинул взором эти публикации, мне пришла в голову еще одна мысль: как и многие другие направления в американской литературе последних пятидесяти лет, новая журналистика создавалась преимущественно тридцатилетними. В нашей антологии представлены и двадцатилетние (Кристгау, Голд-стейн, Эстерхаз и Томпсон), но большинство — тридцатилетние (а двое, Капоте и Мейлер, уже справили сорокалетие). Чаще всего те, кто приходил в новую журналистику, уже имели кое-какой творческий опыт. Правда, сейчас уже появились молодые авторы, которые сразу начинают писать, используя приемы новой журналистики.

Том Вулф


Рекс Рид
«Вы спите в голом виде?»
(отрывок)


Рекс Рид, говорю с уверенностью, благодаря своей прямоте и хорошему социальному чутью поднял жанр интервью со знаменитостью на новый уровень. Он также хорошо овладел искусством выстраивания интервью — например, в данном случае, изобразив Аву Гарднер 

[58] как кинозвезду в возрасте, но требующую обращения с собой как со звездой. Рид иногда ведет рассказ от первого лица, но не навязчиво; больше на манер Ника Карравея из «Великого Гэтсби», причем даже тогда, когда, как в нижеприведенном отрывке, интервьюер — он сам — становится важным действующим лицом. А еще Рид превосходно записывает и использует диалог.

Т.В.

^ Ава: Дневная жизнь

Она у себя в номере, и нет никакого толку от светофильтров в этой зале, среди этих лимонного цвета диванов, бледно-лиловых стен и кремово-бархатисто-элегантных-для-кинозвезд кресел, внутри первоклассного, как торт для именинника, пятизвездного отеля под названием «Ридженси», со сводчатыми потолками и купидонами вверху. У меня нет плана действий. И нет Миннелли 

[59], чтобы настроить широкоугольную оптику. Холодно-голубой дождь колотит по окнам и вздымает фонтанчики на Парк-авеню, внизу, а Ава крадется по своей молочно-розовой клетке как элегантный гепард. На ней нежно-голубой кашемировый с высоким воротником свитер, рукава подняты до ее знаменитых локотков, и мини-юбочка, и огромные темные очки в роговой оправе, и самое изумительное, божественное, что она — босиком.

Прокладывая себе локтями дорогу среди охотников за автографами и любителей острых ощущений, собравшихся в вестибюле, и в лифте с позолоченной инкрустацией, пресс-агент киностудии «Двадцатый век Фокс» слышит, как рядом приговаривают: «Вы же знаете, она никого не хочет видеть» и «Вам повезло, она только вас позвала». Вспоминается, как она в последний раз прилетела в Нью-Йорк, оставив свою недоступную для посторонних виллу в Испании ради разрекламированного фильма «Ночь игуаны», и шокировала прессу — никто не успел и двух слов сказать, как она отправилась в джаз-клуб «Бирд-ленд». Весь на нервах, еле передвигая ноги, я вспоминаю тех фотографов, под ноги которым она бросала фужеры для шампанского (даже прошел слушок, что одного «представителя четвертой власти» она столкнула с балкона), и — разве такое можно забыть, приятель? — побоище, которое она устроила, когда обнаружила спрятанный в рукаве у Джо Хаймса магнитофончик.

Оказавшись в клетке для ягуара без хлыста и трепеща, как испуганная птица, пресс-агент что-то бормочет по-испански служанке-испанке.

— Черт, торчу там уже десять лет и до сих пор не умею говорить на этом проклятом языке, — сказала актриса, преграждая ему дорогу своими длинными фарфоровыми Авиными руками. — Вон! Не нужны мне никакие пресс-агенты. — Ее брови над очками превращаются в два выразительных вопросительных знака. — Ему можно доверять? — спрашивает она, усмехаясь своей убийственной усмешкой и показывая на меня.

Пресс-агент кивает и по пути к двери говорит:

— Мы можем еще что-нибудь для вас сделать, пока вы в городе?

— Только забрать меня из города, беби. Всего лишь забрать меня отсюда.

Пресс-агент медленно пятится, ступая по ковру словно в балетных туфлях по битому стеклу. Служанка-испанка (Ава настояла, чтобы она была благородных кровей: «Она меня любит и ни на шаг не отходит») закрывает двери и скрывается в соседней комнате.

— Ты же выпьешь, беби? Последний пидор, который ко мне приезжал, болел подагрой и не мог выпить и рюмашки. — Она рыкает, как гепард — подозрительно похоже на то, как это делала Джеральдина Пейдж в роли Александры дель Лаго 

[60], открывает бар и готовит напитки: мне шотландское виски с содовой, а себе берет рюмку коньяка и фужер шампанского «Дом Перигнон», который тут же выпивает, наполняет снова и начинает потягивать шампанское через соломинку, как сироп. Ноги Авы перекинуты через подлокотник ее шикарного кресла, а шея Авы, бледная и длинная, как горлышко вазы для цветов, вытянута вверх, как у плантатора-южанина, озирающего свое хлопковое поле. В свои сорок четыре года она остается одной из самых прекрасных женщин на земле.

— Не пялься на меня. Я встала в четыре утра перед этой проклятой премьерой «Библии». Премьеры! Своими руками убью этого Джона Хастона, если он еще раз потащит смотреть такое фуфло. Там десять тысяч человек лезли ко мне. В толпе у меня развивается клаустрофобия и мне трудно дышать. Боже, они сразу направили на меня телекамеру и начали орать: «Скажи что-нибудь, Ава!» В перерыве я заблудилась и потеряла свое проклятое кресло, уже погас свет, и мне пришлось просить помочь этих девчонок со взбитыми прическами и фонариками: «Я с Джоном Хадсоном», — а они говорили: «Мы не знаем никакого мистера Хадсона, он откуда?» Я бродила в темноте по проходам, а когда наконец нашла свое место, там уже сидел какой-то тип. Я ему такое устроила! Должна тебе сказать, беби, киношники из «Метро» много потеряли, что все не засняли. В довершение всего оказалось, что я забыла в лимузине мантилью. Это же не подарок на память, это мантилья. Другой такой мне никогда не найти. Потом Джонни Хастон потащил меня на эту вечеринку, мы там стояли и улыбались Арти Шоу, за которым я, блин, была замужем, беби, и его жене, Эвелин Кейс, на которой Джонни Хастон был женат, блин. И что я после всего этого могу иметь? Самая сильная головная боль в этом городе. Черт, там никому ни до кого не было дела. Только представь себе: Ава Гарднер торчала там у всех на виду, и какие потом об этом буду россказни! Боже, ты представляешь? Черт, я все это перенесла только для того, чтобы сегодня утром Босли Кроутер написал, будто я выглядела, словно позировала для памятника. Я всю дорогу дергала Джонни за руку: «Боже, ну и подлянку ты мне устроил». Да там всем было наплевать, во что я одета и что сказала. Им другое надо: «Ава пьяная!», «Ава еле на ногах держится!». Но этот цирк последний. Я им не игрушка. И не двужильная. Мне страшно, беби. Я испугалась. Ты можешь понять, что это такое — испытать испуг?

Она закатывает рукава выше локтей и еще раз наполняет рюмку. В облике актрисы нет ничего, что бы говорило о ее образе жизни: пресс-конференции в полумраке и под звуки оркестра; тореадоры, которые посвящают ей стихи и публикуют их в газетах; вазелин во впадине между грудями, чтобы лучше их подчеркнуть; а еще она без устали рыскает по Европе, как женщина без родины, настоящая Пандора, с ящиками-чемоданами, полными коньяка и походных баров («чтобы быстро войти в тонус»). Ни одной предательской виноградного цвета полоски на лице, позволяющей предположить происшествия или скандалы, из-за которых в середине ночи приезжает полиция, или танцы до рассвета в барах Мадрида.

Звякает звонок входной двери, и входит прыщеватый юноша с прической под битлов. Он привез на лимузине с Кони-Айленд дюжину смачных хот-догов.

— Угощайся, — говорит Ава, устроившись по-турецки на полу, и вонзает зубы в полупрожаренный лук. — Ты все время на меня смотришь! — неуверенно произносит она, заправляя девчоночьи локоны за уши.

Я замечаю, что она в своей мини-юбочке выглядит как студентка колледжа Вассара.

— Вассар? — вскидывается Ава. — Это не у них все время какие-то неприятности?

— Это у Радклиффа.

Она издает легкий стон. Снова — Александра дель Лаго.

— Я увидела себя в «Библии» и сегодня утром сходила к парикмахеру и укоротила волосы. Именно так я выглядела, когда снималась у МГМ 

[61]. Сколько лет прошло. Это еще что? — Она прищуривает глаза, пронзая гостя, прожигая дыры в моем блокноте. — Только не говори, что ты из тех, кому надо все время что-то записывать на разных листках. Убери. Ничего не записывай. И не проси, а то я ни на один твой вопрос не отвечу. Не мешай мамочке говорить. Мамочка сама все знает лучше всех. Хочешь что-то спросить? Я тебе расскажу. Спрашивай.

Я спрашиваю, так ли она ненавидит все свои фильмы, как «Библию».

— Боже, да что я такого великого сделала, чтобы об этом говорить? Шагу мне не давали ступить. Вот почему мне стыдно, что я двадцать пять лет была кинозвездой и ничего особенного не сделала, мне не о чем говорить. Все, что у меня есть, так это три моих бывших мужа, и, кстати, надо позвонить Арти 

[62] и спросить, когда у него день рождения. Я не помню даже, когда у кого день рождения в моей семье. А свой помню только потому, что он пришелся на Рождество. Ну, почти. На Рождество двадцать второго года. Я родилась под знаком Козерога, а значит, вся жизнь черт-те какая, беби. В любом случае мне нужно узнать, когда день рождения Арти, потому что я получаю новый паспорт. Путешествую по Европе, но не собираюсь отказываться от своего гражданства, беби, ни для кого. Ты не пытался когда-нибудь, живя в Европе, выправить новый паспорт? С тобой обращаются, будто ты этот чертов коммунист или еще кто-нибудь в этом роде. Дьявол, из-за этого мне пришлось сматываться из Испании, потому что я ненавижу Франко и ненавижу коммунистов. А сейчас у меня требуют список всех моих разводов, и я их послала к черту, то есть в «Нью-Йорк таймс» — там обо мне знают больше, чем я сама!

И что, за все годы в МГМ не было ничего забавного?

— Боже, после семнадцати лет этого рабства — и ты мне задаешь такой вопрос? Я все там ненавижу, дорогой. Я не совсем дура и не бесчувственная, а они пытались продать меня как собаку-медалистку. Они делали из меня то, чем я никогда не была и не могу быть. Все время писали в моей студийной биографии, что я дочка фермера-хлопковода из Грабтауна. Чтоб ему… этому Граб… Грабтауну, Северная Каролина. Он и выглядит, как называется. Надо было мне там и оставаться. Дома и на нормальный ночной горшок не заработаешь, но будешь счастлива. А я… ты только посмотри на меня. Что я от всего этого получила? — Она допивает свой коньяк и наливает себе еще. — Я счастлива только тогда, когда абсолютно ничего не делаю. А если за что-то берусь, у меня все из рук валится. Я ничего не умею и поэтому взяла за правило доверять режиссеру и отдавать ему свое сердце и душу. Но ничего больше. — (Снова легкий рык гепарда.) — У меня куча денег, могу бездельничать сколько хочу. Никому особенно не доверяю, поэтому сейчас работаю только с Хастоном. Всегда доверяла Джо Манкевичу 

[63], но однажды во время съемок «Босоногой графини» 

[64] он сделал то, чего я ему никогда не прощу. Он оскорбил меня. Он сказал: «Большего тупизма, чем у тебя, еще не видел». И после этого я в нем разочаровалась. Чего я по-настоящему хочу, так это еще раз выйти замуж. Давай-давай, смейся, все смеются, но как же потрясающе было бы бегать босиком по дому и готовить ужин для какого-нибудь сукиного сына, который будет тебя любить всю оставшуюся жизнь. Никогда у меня не было хорошего мужа.

— А как насчет Микки Руни?

(Пронзительный вскрик.)

— «Любовь приходит к Энди Харди» 

[65].

А Синатра?

— Без комментариев. — Она уставилась в свой фужер.

Я медленно считаю про себя до десяти, пока Ава потягивает свой коктейль.

— Миа Фарроу?.. 

[66]

В глазах Авы вспыхнули тускло-зеленые огоньки. Ответ звучит так, словно несколько кошек одновременно шлепнули лапами по блюдцам со сметаной:

— Ха! Всегда знала, что Фрэнк закончит в постели с девчонкой.

Как музыкальный автомат в баре меняет пластинку, так и она спешит переменить тему:

— Я всего лишь хочу делать то, что не приносит мне страданий. Мои друзья для меня важнее всего на свете. Я знакома с разными людьми — бродягами, навязчивыми поклонниками, интеллектуалами, есть несколько жуликов. А завтра собираюсь встретиться с однокурсником по колледжу, и мы будем играть в мяч. Писатели. Я люблю писателей. Генри Миллер посылает мне книги для моего развития. Черт, ты читал его роман «Плексус»? Я не смогла одолеть. Я не интеллектуалка, хотя, когда вышла замуж за Арти Шоу, ходила на курсы в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и узнала там азы психологии и литературы. У меня совсем не пусто в голове, но ни в одной долбаной роли в этом долбаном «Метро» у меня не было и шанса показать, что я что-то соображаю. Только море чувств. Боже, двадцать пять лет там потеряла. Моя сестра Ди-Ди не понимает, почему я после всего этого не могу видеть камеры. Но я никогда туда особо не рвалась и не слишком уважаю актеров. Может, если бы я немного поучилась, все было бы по-другому. А так мне нечем гордиться. Кроме всех этих фильмов, что я такого сделала?

— «Могамбо», «Рекламисты»…

— Черт возьми, беби, если после двадцати пяти лет работы тебе не стыдно вспомнить только о «Могамбо» и «Рекламистах», дальше ехать некуда. Назови мне хоть одну актрису, которая бы не тронулась рассудком в этом дурдоме МГМ. Может, Лана Тернер 

[67]. Конечно, Лиз Тейлор. Но все они ненавидят съемки так же, как и я. Все, кроме Элизабет. Она часто приходит ко мне на съемки и говорит: «Если бы я только знала, как сделать все лучше…» — но, слава Богу, она это знает. Ни разу не видела «Вирджинию Вульф» 

[68] — черт, никогда не хожу в кино, — но слышала, что фильм хороший. Я никогда особо о себе не заботилась. Не накручивала себя перед съемками и вообще ненавижу весь этот эксгибиционизм. И, черт их всех побери, кто-нибудь хоть раз помог мне чему-нибудь научиться? Я, правда, очень старалась в «Плавучем театре», но получилась обычная эмгээмовская поделка. И сейчас они ко мне пристают с тем же самым. Если я хочу петь какие-то песни — черт, у меня все еще сохранился акцент южанки, — и, по-моему, голос Джулии должен звучать немножко по-негритянски, потому что предполагается, что в ее жилах течет немного негритянской крови… Боже, эти песни вроде «Билла» звучат совсем не как в опере. Ну и что они мне говорят? «Ава, беби, ты не умеешь петь, ты берешь не те ноты, ты вступаешь в противоречие с главными героями фильма, так что не обманывай саму себя». Главные герои! Говард Кил? И Кэтрин Грейсон с ее самыми большими сиськами в Голливуде? То есть мне нравится Грейсон, она такая милашка, но с ее формами даже не нужна особая подсветка для эффекта объемности. Лена Хорн сказала, чтобы я пошла к Филу Муру, который был ее пианистом и учил петь Дороти Дандридж, и он дал мне несколько уроков. Я чертовски хорошо пропела эти песни, а они сказали: «Ава, у тебя все в порядке с головой?» А потом они позвали Эйлин Уилсон, эту девчонку, которая все время поет за меня на экране, и она записала всю звуковую дорожку с фоновым аккомпанементом, который они взяли из моей записи. Они заменили мой голос на ее, и теперь в фильме, как только мой южный говорок стихает, начинает звучать ее сопрано — чудовищная смесь. Они потратили бог знает сколько тысяч долларов, и получилась такая чушь. Я все еще получаю гонорары за эти чертовы записи, которые тогда делала.

Раздается звонок, и вбегает человечек по имени Ларри. У Ларри седые волосы, седые брови, и он постоянно улыбается. Ларри работает в нью-йоркском фотомагазине.

— Ларри женат на моей сестре Би. Если ты думаешь, что я чего-то стою, то тебе надо посмотреть на Би. В восемнадцать лет я приехала к ним в Нью-Йорк, Ларри меня сфотографировал, и после этого началась вся эта история. Настоящий сукин сын, но я его люблю.

— Ава, ты мне так понравилась в «Библии». Выглядишь потрясающе, дорогая.

— Чушь! — Ава налила себе еще коньячку. — Даже слова этого, «Библия», слышать больше не хочу. Я в это не верю и сомневаюсь, что Сара, которую я сыграла, поверила хоть на минуту. Как это можно быть сто лет замужем за Авраамом — самым гнусным ублюдком на земле?

— О, дорогуша, она была прелестная женщина, эта Сара.

— Настоящая дура!

— О, дорогая, не надо так говорить. Господь все слышит. Ты что, не веришь в Бога? — Ларри уселся рядом с нами на полу и так вцепился зубами в хот-дог, что горчица брызнула ему на галстук.

— Нет, черт возьми. — В глазах Авы вспыхнули искорки.

— Я молюсь ему каждый вечер, дорогая. Иногда он мне отвечает.

— А мне никогда не отвечает, беби. И когда он мне нужен, его никогда не бывает рядом. Он ничего не делает, только пакостит мне всю жизнь, с самого рождения. Не говори мне о Боге! И так все знаю об этом мошеннике!

Снова слышится звонок. На этот раз вошедший имеет вид типичного шпиона: в сером плаще, с семнадцатью фунтами волос и выглядит так, будто его всю жизнь кормили искусственными овощами. Говорит, что он студент юрфака Нью-Йоркского городского университета. Еще говорит, что ему двадцать шесть лет.

— Что? — Ава сняла очки, чтобы посмотреть на него вблизи. — Твой отец сказал, что тебе двадцать семь. Кто-то из вас врет! — Глаза Авы сужаются; а ладони покрываются потом. — Надо нам подышать свежим воздухом. — Ава идет в спальню и возвращатеся одетая в морской бушлат и с шарфом от Вулворта на голове. Снова студенточка Вассара.

— Ты нас сегодня покормишь, дорогая? — спрашивает Ларри, пытаясь попасть кулаком в рукав пальто.

— Я хочу спагетти. Давай пойдем в Главную макаронную компанию. Туда можно попасть с черного хода, и никто никого не узнает. Спагетти, беби. Я страшно проголодалась. — Ава захлопывает дверь, а все лампочки остались включенными. — «Фокс» за все заплатит, беби.

Мы беремся за руки и идем за своим вожаком. Ава шагает впереди, как Дороти на пути к львам, тиграм и медведям в стране Оз. Мы двигаемся по этому коридору «Ридженси», такому приторно-розовому, как по женскому лону.

— Эти доставалы все еще внизу? — спрашивает она. — Идите за мной.

Она знает все входы и выходы. Мы спускаемся на служебном лифте. В вестибюле толпятся человек двадцать охотников за автографами. Силия, королева всех этих помешанных, которая покидает свое место у дверей «Сарди» только в неотложных ситуациях, ради такого случая оставила свой пост. «Ава на этой неделе будет в городе!» Силия сидит у пальмы в горшке, одетая в пурпурное пальто и зеленый берет, и в руках у нее пачки адресованных ей самой почтовых карточек.

Круто.

Ава хихикает, поправляет свои очки в роговой оправе и ведет нас через вестибюль. Никто ее не узнал.

— В это время все норовят пропустить рюмашку, беби! — шепчет она, подталкивая меня к небольшой лесенке, которая ведет в бар «Ридженси».

— Вы знаете, кто это? — спрашивает ирландского вида женщина с перекинутой через руку норкой, когда Ада направляется в бар. Мы думаем, что делать с пальто и зонтиками, как вдруг слышим чье-то замечание.

— Ах ты, сукин сын! Да я тебя со всеми потрохами куплю, продам и еще раз куплю. Как ты посмел оскорбить моих друзей? Быстро позови управляющего.

Ларри встал на ее сторону. Два официанта успокаивают Аву и проводят нас в угловую кабинку. Потайную. Гораздо темнее, чем в баре «Поло» 

[69]. Чтобы там спряталась звезда! Это Нью-Йорк, а не Беверли-Хиллс.

— Эта все твоя водолазка, — шепчет Ларри, а официант сажает меня спиной к залу.

— Они меня здесь не любят, эти ублюдки. Никогда у них в отеле не останавливаюсь, но «Фокс» платит, так какого черта? Иначе бы вообще не приехала. Блин, у них тут даже музыкального автомата нет. — Ада слегка по-метроголдвински улыбается и заказывает большой стакан текилы. — Только без соли на стенке. Не нужно ее.

— Простите за мой свитер… — начинаю я.

— Ты выглядишь прелестно. Гр-р-р! — Она смеется своим Авиным смешком, откидывает назад голову, и небольшая голубая жилка пульсирует на ее шее, как тонкая линия от цветного карандаша.

Потом еще две текилы («Я же сказала: без соли»), она важно кивает, осматривает бар, как китайская императрица на официальном приеме. Вокруг нее как птички колибри летают чьи-то голоса, но она ничего не слышит. Ларри вспоминает, как его арестовали в Мадриде и Ава вызволила его из каталажки, а студент рассказывает мне о юрфаке Нью-Йоркского универа, и Ава говорит парнишке, что не верит, будто ему двадцать шесть лет, и пусть он докажет, и вдруг он смотрит на часы и замечает, что Сэнди Коуфакс 

[70] в это время как раз играет в Сент-Луисе.

— Шутишь! — Глаза Авы вспыхивают, как ягоды на торте. — Пойдемте отсюда! Проклятье, мы едем в Сент-Луис.

— Ава, дорогуша, мне завтра утром на работу. — Ларри делает большой глоток из своего стаканища.

— Заткнись, жулье. Раз я плачу за билеты для всех нас — значит, мы едем в Сент-Луис! Мне могут принести сюда телефон? Кто-нибудь позвонит в аэропорт Кеннеди и узнает, когда следующий рейс на Сент-Луис? Я люблю Сэнди Коуфакса. Я люблю евреев! Боже, иногда мне кажется, что я сама еврейка. Испанская еврейка из Северной Каролины. Официант!

Студент говорит, что, пока мы долетим до Сент-Луиса, там уже будут заканчивать последнюю подачу. Лицо Авы тускнеет, и она снова принимается за свою неразбавленную текилу.

— Посмотри на них, Ларри. Они такие хорошие ребята. Не ездите во Вьетнам. — Ее лицо бледнеет. Сцена из ее фильма… Джулия оставляет плавучий театр с Уильямом Варфилдом, поющим в тумане на пристани песню о своей Миссисипи.

— Ты о чем, дорогая? — Ларри бросает взгляд на студента-юриста, который убеждает Аву, что вовсе не собирается во Вьетнам.

— …Не надо ничего у них просить, эти жулики все время заставляют нас… — По ее лбу текут капли пота, и она встает из-за стола. — Боже, мне душно! Хоть немного воздуха! — Ава переворачивает стакан с текилой, и три официанта бросаются к нам как летучие мыши, шумя и громко дыша.

Представление начинается!

Студент нью-йоркского юрфака, выступающий в роли Чанса Уэйна для Александры дель Лаго, хлопочет как опытная нянька. Пальто вылетают из гардероба. Счета и двадцатицентовые монеты катятся по мокрой скатерти. Ава уже рядом со стойкой бара и направляется к двери. В разгар спектакля другие посетители, которые только что рассыпались в извинениях, пропуская нас к ванной, вдруг хором выдыхают: «Ава!» — но мы уже выскакиваем за дверь под дождь.

Затем все заканчивается так же быстро, как началось. Ава стоит посередине Парк-авеню, шарф болтается на ее шее, а волосы дико бьют по Авиным глазам. Леди Бретт 

[71] посреди улицы, с городским автобусом в роли быка. Три такси останавливаются, хотя горит зеленый, и все таксисты на Парк-авеню начинают вопить. Охотники за автографами выскакивают из полированных дверей «Ридженси» и тоже начинают кричать. Внутри все еще упорно ждет своего часа за пальмой в горшке Силия, не замечающая шума, она упорно вглядывается в двери лифтов, сжимает в руках свои карточки. Силия не пойдет на риск пропустить Аву из-за какой-то шумихи на улице. Может, это Джек Леонард или Эдди Адамс? Их можно будет поймать через неделю «У Дании».

А снаружи Ава уже сидит в такси, между студентом-юристом и Ларри, и посылает воздушные поцелуи своему новому приятелю, которому не суждено стать приятелем старым. Они уже поворачивают за угол Пятьдесят седьмой улицы, скрываются в полумраке цвета томатного сока от автомобильных огней, как бывает в Нью-Йорке, только когда идет дождь.

— Кто это был? — спрашивает женщина с пуделем.

— Джеки Кеннеди, — отвечает ей мужчина из окна автобуса.


Гэй Талес
Хитрецы
(отрывок)


Это первая публикация Гэя Талеса в жанре рассказа. Он всегда зачитывался рассказами Ирвина Шоу и Джона О’Хары и подумывал использовать их приемы в нон-фикшн. Обычно он готовил большой черновик, в котором сцена шла за сценой, и смотрел, может ли сказать все, что хочет, через эти сцены, а не обычным описанием событий. Талес почти всегда делал рассказчика — то есть самого репортера — невидимым, как к тому стремились О’Хара и Шоу. Однако до конца 1960-х годов Талес не использовал в полной мере смену точки зрения. Потом, как в этом рассказе, он будет часто использовать и этот сильный прием; но техника его письма замечательна уже здесь.

Т.В.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   36

Похожие:

Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconПрограмма гак по специальности 021400 журналистика
Программа государственного экзамена по теории и истории журналистики (специальность 021400 – Журналистика) / Лепилкина О. И., Ежова...
Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconИнформационное письмо-приглашение высшему образовании журналистики якутии 30 лет
Приглашаем на мероприятия, посвященные 30-летию открытия специализации «Журналистика» и 20-летию создания отделения и кафедры журналистики...
Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconИстория русской журналистики Вопрос Особенности русской журналистики Журналистика в России
Около полувека непосредственно правительство России непосредственно и при посредничестве Академии Наук держало в своих руках монополию...
Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconУрумова Надежда Александровна Корреспондент, продюсер e-mail tv
Пятигорский Государственный Лингвистический Университет, ф-тет Журналистики, специальность «Международная журналистика»
Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconУчебно методическое пособие для студентов отделения «Журналистика» Душанбе- 2011
Российско-таджикский (славянский) университет кафедра  истории и теории журналистики иэлектронных сми
Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconИстория российской журналистики
Н. В. Жилякова, кандидат филологических наук, доцент кафедры теории и практики журналистики факультета журналистики Томского государственного...
Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconРомен Роллан Жан-Кристоф (Jean-Christophe)
Эжен Ионеско “Стулья”, Сэмюел Беккет “В ожидании Годо”, Том Стоппард “Розенкранц и Гильденстерн мертвы”, Эдвард Олби “Кто боится...
Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconСтанислав Львовский Дождь в Испании падает в основном по плоскости...
Современная американская поэзия: Антология / Сост. Эйприл Линднер. — М.: Оги, 2007. — 504 с
Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconЖурналистика: Российская традиция
Журналистика – это массовая коммуникация. Новые медиа сильно трансформируют парадигму массовых коммуникаций
Том Вулф Новая журналистика и Антология новой журналистики iconБелорусский государственный университет
Бгу (кафедра зарубежной журналистики и литературы), редакция газеты «Республика» и Белорусский союз журналистов проводят в Минске...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница