Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса


НазваниеМаргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса
страница1/17
Дата публикации11.05.2013
Размер3.19 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Культура > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
Маргарет Этвуд

Пожирательница грехов

Маргарет Этвуд
Пожирательница грехов
Мужчина с Марса
Давным давно шла Кристин по парку. Теннисный костюм она так и не сняла – не успела принять душ и переодеться. Волосы, убранные назад и стянутые резинкой на затылке, открывали крупное – ни единой плавной линии – лицо, как у русской крестьянки, но без резинки волосы падали на глаза. Послеполуденный воздух был жарок, хотя стоял апрель. На закрытых кортах парило. Кристин была как вареная.

Солнце выманивало стариков отовсюду, где они проводили зиму: недавно Кристин прочитала историю про одного старика, что три года прожил в канализационном люке. Старики, точно водоросли, сидели на скамейках или лежали на траве, подложив под головы квадраты выброшенных газет. Когда Кристин проходила мимо, сморщенные поганки стариковских лиц тянулись к ней, словно их относило течением, а потом медленно и безразлично отворачивались.

Выскочили белки в поисках корма: две белки прыжками, замирая, приближались к Кристин, выжидательно вперившись взглядом, в открытых ртах над скошенными крысиными подбородками обнажены пожелтевшие передние зубки. Кристин ускорила шаг, ей нечего было дать белкам. Людям не стоит их кормить, подумала Кристин, – белки от этого становятся назойливы и паршивеют.

Посреди парка Кристин остановилась, чтобы снять кардиган. Когда же она наклонилась, чтобы подобрать с земли ракетку, кто то коснулся оголившейся руки. Кристин редко орала – и теперь только резко выпрямилась и крепко сжала ракетку. Но подошел не один из стариков, а темноволосый мальчишка лет двенадцати.

– Простите, – сказан мальчишка. – я ищу факультет экономики. Это там? – И он указан на запад.

Кристин вгляделась пристальнее. Она ошиблась: не мальчишка, а низкорослый мужчина, ниже ее на голову. Кристин же была девушкой рослой – “величавой”, как говаривала ее мать, стараясь ободрить. И еще этот человек был, как выражались в ее семье, “представителем другой культуры”: без сомнения, восточного типа, хотя вряд ли китаец. Должно быть, иностранный студент, подумала Кристин, и одарила его доброжелательной вежливой улыбкой. Еще старшеклассницей она была президентом Клуба Объединенных Наций: в том году их школу назначили играть роль египетской делегации на Учебной Ассамблее. Задача не из увлекательных – ребята не хотели быть арабами, – но Кристин довела дело до конца и выступила с очень неплохой речью про палестинских беженцев.

– Да, – сказала Кристин, – вон здание факультета. Вон то, с плоской крышей, видите?

А мужчина нервно улыбался. За очками с прозрачной пластиковой оправой его глаза таращились на Кристин, словно через аквариум с золотыми рыбками. Он не пошел, куда она показала, а вместо этого сунул ей зеленый блокнотик и шариковую ручку.

– Рисовать план, – сказал он.

Кристин положила на землю ракетку и аккуратно нарисовала схему, как пройти.

– Мы здесь, – говорила она, отчетливо произнося слова. – Вы идете сюда. Факультет здесь. – Она обозначила маршрут пунктиром, а здание отметила крестиком. Мужчина близко наклонился к ней, внимательно следя, как она рисует: он пахнул вареной цветной капустой и еще каким то неизвестным гелем для волос. Дорисовав, Кристин вручила мужчине блокнот и ручку и улыбнулась окончательной улыбкой.

– Погоди, – сказал мужчина. – Он вырвал из блокнота зеленый листок со схемой, сложил его аккуратно и спрятал в карман пиджака: рукава до самых костяшек, по краям болтались нитки. Мужчина принялся что то писать в блокноте: с некоторой брезгливостью Кристин заметила, что ногти его обгрызены до безобразия. На некоторых пальцах – пятна от протекшей шариковой ручки.

– Мое имя. – Мужчина отдал ей блокнот.

Кристин прочитала странный набор аккуратно выведенных печатных букв: И, Г и Н.

– Благодарю, – сказала она.

– Теперь пиши твое имя, – сказал он, протягивая ей ручку.

Кристин замялась. Будь это человек из ее культуры, она бы подумала, что он ее клеит. С другой стороны, для мужчин из ее культуры она была слишком крупная девушка, ее никогда не клеили. Разве только тот официант марокканец из пивного бара, куда они студентами иногда заходили после заседаний. Марокканец был прямолинеен. Он просто подкараулил ее возле женского туалета и спросил в лоб, а она ответила нет. И все. А этот мужчина не был официантом, он был студентом, и Кристин не хотела его обижать. Наверное, в его стране, какая бы она ни была, этот обмен именами на листочках – форма вежливого общения, как сказать спасибо. И Кристин взяла ручку.

– Очень приятное имя, – сказал он, сложил листок и засунул в тот же карман, где уже лежала схема.

Кристин сочла, что уже выполнила свой долг с лихвой.

– Ну, до свидания, – сказала она. – Приятно было с вами познакомиться. – Она наклонилась, чтобы взять ракетку, но он опередил и держал теперь ракетку перед собой обеими руками, словно трофейное знамя.

– Я несу это для тебя.

– О нет, прошу вас. Не стоит беспокоиться, я спешу, – сказала она, четко произнося слова. Без ракетки она почувствовала себя безоружной. Мужчина зашагал по тропинке: он перестал нервничать и, казалось, совершенно расслабился.

– Vous parlez francais?  – непринужденно спросил он.

– Oui, ип petit реи,  – сказала она. – Не очень хорошо. – Как бы мне так повежливее забрать у него ракетку, гадала она.

– Mais vous avez ип bel accent. – Он таращил на нее глаза сквозь очки – он что, заигрывает? Кристин прекрасно знала, что у нее ужасный акцент.

– Послушайте, – произнесла она, в первый раз выказывая нетерпение. – Мне действительно нужно идти. Отдайте, пожалуйста, ракетку.

Он ускорил шаг, он и не собирался отдавать ракетку.

– Куда ты идешь?

– Домой, – ответила Кристин. – Мой дом.

– Я иду теперь с тобой, – сказал он с надеждой в голосе.

– Нет,  – сказала она: следует проявить твердость. Кристин рванула вперед, вцепилась в ракетку и вырвала ее после короткого препирательства.

– До свидания, – сказала Кристин, отвернулась от его недоуменного взгляда и пустилась рысцой; может, теперь до него дойдет. Похоже на бегство от рычащей собаки: нельзя показывать, что боишься. И почему, собственно, она должна бояться? Он в два раза меньше ее, а у нее ракетка, ничего он ей не сделает.

Кристин не оглядывалась, но чувствовала, что он по – прежнему следует за ней. Хоть бы трамвай подъехал, думала Кристин, и трамвай действительно подъезжал, но был еще далеко и стоял на светофоре. Через мгновение, когда Кристин подошла к остановке, мужчина возник сбоку.

Он тяжело дышал. Кристин, закаменев, смотрела перед собой.

– Ты мой друг, – осторожно сказал он.

И Кристин сдалась: он все таки не заигрывал, он чужестранец и просто хочет познакомиться с кем то из местных, и разве она не поступила бы точно так же?

– Да, – сказала она, скупо улыбаясь.

– Это хорошо, – сказал он. – Моя страна очень далеко.

Кристин не знала, что и ответить.

– Это очень интересно, – сказала она. – Tres interessant.  – Наконец то подъезжал трамвай: Кристин открыла сумочку и вытащила билетик.

– Я еду теперь с тобой, – сказал он. И сжал ее руку выше локтя.

– Ты… остаешься… здесь,  – сказала Кристин; ей хотелось наорать на него, но она просто делала паузу после каждого слова, будто разговаривала с глухим. Она оторвала его руку – хватка у него слабая, куда ему против ее накачанных теннисом мышц. Кристин соскочила с тротуара и поднялась по ступенькам в трамвай, слушая с облегчением, как с лязгом закрываются за ней двери. Проехав квартал, Кристин позволила себе посмотреть в боковое окно. Он стоял там же, где она его бросила: кажется, что – то записывал в своем блокноте.

Когда Кристин вернулась домой, ей только хватило времени, чтобы перекусить, но и то она едва не опоздала на заседание Дискуссионного клуба. Темой встречи было: “Постановили: Эта Война Устарела". Ее команда выступала “за” и выиграла.

С последнего экзамена Кристин вышла с депрессией. Не в экзамене дело, а в том, что это последний экзамен, означавший конец учебного года. Кристин заскочила в кофейню, как обычно, и пришла домой рано, потому что заняться больше и нечем.

– Это ты, дорогая? – крикнула ей мать из гостиной. Должно быть, она слышала, как хлопнула входная дверь. Кристин вошла и плюхнулась на диван, сбив аккуратно расставленные подушки.

– Как экзамен, дорогая? – спросила мать.

– Нормально, – безучастно сказала Кристин. Все нормально, она сдала экзамен. Она не была блестящей студенткой и знала это, но зато она старательная. В ее курсовых профессора всегда оставляли комментарии типа: “серьезная попытка” и “тщательно продумано, но, пожалуй, не хватает напора”, ей ставили “хорошо”, иногда даже с плюсом. Кристин занималась по курсу политологии и экономики и по окончании надеялась получить работу при правительстве: с отцовскими связями у нее был неплохой шанс.

– Я рада.

Кристин с досадой подумала, что ее мать имеет весьма смутное представление о том, что такое экзамен. Сейчас мать расставляла в вазе гладиолусы, на руках резиновые перчатки, чтобы не поранить руки, она всегда надевала резиновые перчатки, занимаясь, как она это называла, “домашними делами”. Насколько понимала Кристин, такие домашние дела сводились к расстановке цветов по вазам: нарциссы, и тюльпаны, и гиацинты, гладиолусы, ирисы, розы, еще астры, хризантемы. Иногда мать готовила – изящно, пользуясь кастрюлями с подогревом, но это для нее было просто хобби. А все остальное делала служанка. Кристин казалось, что как то нехорошо держать прислугу. Нынче можно нанять только иностранную прислугу или беременных, и на их лицах написано, что их так или иначе эксплуатируют. Но мать Кристин говорила: а чем еще им заняться? Иначе одним остается жить в приютах, а другим застрять на родине. И Кристин вынуждена была согласиться: пожалуй, так и есть. Как бы то ни было, спорить с матерью трудно. Она такая хрупкая, так хорошо сохранилась, что, кажется, дохни на нее – и на лоске образуется трещинка.

– Звонил очень приятный молодой человек, – сказала мать. Она закончила расставлять гладиолусы и теперь снимала перчатки. – Он попросил тебя, я сказала, что тебя нет, и мы немного поболтали. Дорогая, а ты мне про него не рассказывала. – Мать надела очки, висевшие на декоративной цепочке через шею, – дала понять, что вышла из декадентского, капризного состояния духа и примеривает облик женщины интеллигентной, передовых взглядов.

– Он представился? – спросила Кристин. У нее было много знакомых молодых людей, но они не так часто звонили: свои деловые вопросы они решали с ней в кофейне или после занятий.

– Он человек другой культуры. Сказал, что перезвонит позднее…

Кристин призадумалась. Она знала немного таких представителей другой культуры, в основном из Великобритании, и они были членами Дискуссионного клуба.

– Он изучает в Монреале философию, – подсказала мать. – Судя по говору, он француз.

И Кристин начала припоминать того человека в парке.

– Я как раз не думаю, что он француз, – сказала она.

Мать снова сняла очки и рассеянно погладила наклоненный гладиолус.

– Ну, во всяком случае, у него был французский говор. – Мать задумалась на мгновение, с цветочным скипетром в руке. – По моему, будет неплохо, если ты пригласишь его на чай.

Мать Кристин старалась как могла. У нее были еще две дочери, и обе пошли в мать, красивые. Одна уже благополучно замужем, да и у другой определенно не будет проблем. Подруги успокаивали ее насчет Кристин, приговаривая: “Она не толстая, у нее просто широкая кость, в отца”.   или: “Кристин пышет здоровьем”. Две другие дочери никогда не были общественницами в школе, но поскольку Кристин, скорее всего, никогда не будет красивой, даже если похудеет, ей остается только быть спортивной, политически активной. И хорошо, что у нее много интересов. Мать при всякой возможности старалась поощрять интересы дочери. И Кристин чувствовала, когда мать слишком лукавит: в голосе ее позвякивал упрек.

Кристин знала, что теперь надо бы изобразить радость, но ей ничего не хотелось изображать.

– Я не знаю. Подумаю, – уклончиво ответила она.

– Ты какая то усталая, солнце мое, – сказала мать. – Может, хочешь молока?

Когда зазвонил телефон, Кристин принимала ванну. Особо мечтательной девушкой она не была, но в ванной часто представляла себя дельфином – эта игра досталась ей от служанки, что купала ее в детстве. Теперь Кристин слышала, как в холле колокольчиком звенит голос матери, а потом в дверь постучали.

– Кристин, тебе звонит этот милый студент француз, – сказала мать.

– Скажи ему, что я ванной, – ответила Кристин громче, чем следовало. – И он не француз.

Кристин прямо слышала, как нахмурилась ее мать.

– Это будет не очень вежливо, Кристин. Думаю, он не поймет.

– Хорошо, – сказала Кристин. Она вылезла из ванной, обернула розовое крупное тело полотенцем и прошлепала к телефону.

– Алло, – сердито сказала она. По телефону он даже не казался жалким – он раздражал. Удивительно, как он ее нашел: скорее всего, обзвонил по телефонной книге всех абонентов с такой же фамилией, пока не наткнулся на нее.

– Это твой друг.

– Я поняла, – ответила она. – Как поживаете?

– Я очень хорошо. – Последовала долгая пауза, и Кристин так и подмывало сказать: “Ну, тогда пока”.   и повесить трубку. Но она чувствовала, что в дверях спальни замерла мать, точеная, как статуэтка. Потом он сказал: – Надеюсь, ты тоже хорошо.

– Да, – ответила Кристин. Она не собиралась поддерживать разговор.

– Я прихожу на чай, – сказал он.

Это заявление застало Кристин врасплох.

– Вы серьезно?

– Твоя приятная мама пригласила меня. Я иду четверг, в четыре часа.

– О, – неучтиво заметила Кристин.

– Тогда до встречи, – сказал он тоном человека, освоившего трудную идиому.

Кристин положила трубку и прошла через холл. Мать с невинным видом сидела в кабинете за письменным столом.

– Ты пригласила его на чай в четверг?

– Не совсем так, дорогая, – сказала мать. – Я просто обронила, что как нибудь он может заглянуть к нам на чай.

– Так вот, он придет в четверг. В четыре часа.

– А что такого? – безмятежно поинтересовалась мать. – Я думаю, мы просто поступаем как воспитанные люди. И мне кажется, что тебе стоит проявить больше дружелюбия. – Мать явно была довольна собой.

– Поскольку пригласила его ты, – сказала Кристин, – слабо тебе его развлекать? Будем воспитанными людьми вместе.

– Кристин, дорогая,  – сказала мать – она была шокирована. – Надень халат, ты простудишься.

Полчаса Кристин дулась, а потом попыталась представить себе это чаепитие как нечто среднее между экзаменом и совещанием. Хорошего, конечно, мало, но разделаюсь с этим как можно деликатнее. И впрямь, как воспитанные люди. Когда в четверг утром привезли из “Патисьери” заказанные матерью пирожные, Кристин заволновалась, точно перед праздником: даже решила сменить юбку с блузкой на платье, из самых красивых. В конце концов, она ничего не имеет против него, не считая воспоминания, как он сначала схватил ее ракетку, а потом вцепился в руку. Кристин отмахнулась от мимолетной маловероятной картинки: вот она бегает от него по гостиной, швыряет в него подушки с софы и вазы с гладиолусами. И все же Кристин предупредила служанку, что чай будут пить в саду. Ему это будет приятно, да и места больше.

Кристин подозревала, что мать постарается пропустить чаепитие, придумает отговорку, чтобы уйти как раз в момент его прихода: оценить гостя, а потом оставить их наедине. Мать и раньше такое проделывала: на сей раз отговоркой стало заседание симфонического комитета. Так оно и вышло: мать предусмотрительно забыла, куда положила перчатки, и ах – нашла, именно в тот момент, когда в дверь позвонили. Кристин потом неделями смаковала эту сцену: у матери отвисает челюсть, но мать мгновенно берет себя в руки, когда ей представляют гостя – вовсе не иностранного монарха, которого она резво нарисовала в своем дымчатом хрупком воображении.

Он подготовился к празднику. Нанес на волосы столько геля, что, казалось, на голове сидит плотная лакированная кожаная шапочка. И еще обрезал нитки на обшлагах, и надел убийственный оранжевый галстук. И все же, когда он пожимал материну руку, вдруг оказавшуюся в белой перчатке, Кристин обратила внимание, что синие пятна на пальцах почти незаметны. Лицо ею раскраснелось – наверное, он предвкушал, как его сейчас хорошо примут.

Через плечо у него висел крошечный фотоаппарат, и он курил сигарету с экзотическим запахом.

Кристин провела его в прохладную гостиную, устланную мягким цветастым ковром: через французское окно они ступили в сад.

– Присаживайтесь, – сказала она. – А девушка принесет нам чай.

Девушка приехала из Вест Индии: родители Кристин были очарованы этой юной особой, когда отдыхали там на Рождество, и привезли девушку с собой в Канаду. Тут служанка успела забеременеть, но мать Кристин ее не уволила. Сказала, что немного разочарована, но этого можно было ожидать, и какая разница – забеременеет девушка до того, как ты ее наймешь, или после. Мать Кристин гордилась своей терпимостью – к тому же нынче служанку нелегко найти. Странно, но девушка становилась все невыносимее. То ли не разделяла мнение относительно хозяйкиной великодушной особы, то ли чувствовала, будто что то сошло ей с рук и теперь можно всех презирать. Сначала Кристин пыталась общаться с ней как с ровней. “Не называйте меня мисс Кристин”,   сказала она и рассмеялась с наигранным добродушием. “И как же мне тогда к вам обращаться?” – спросила девушка и состроила гримасу. Потом были краткие, хмурые стычки на кухне, и Кристин думала тогда, что это похоже на перебранки двух служанок. Что к одной, что к другой мать относилась одинаково: и та и другая неудовлетворительны, но придется с этим мириться.

На кухне уже было приготовлено блюдо с пирожными, лоснящимися от глазури, уже засыпана заварка, а на разделочном столе кипел электрочайник. Кристин потянулась было к чайнику, но служанка, которая до сих пор сидела, опираясь локтями на кухонный стол, и безразлично наблюдала за Кристин, вдруг вскочила, чтобы ее опередить. Кристин стояла и смотрела, как девушка наливает кипяток в заварной чайник, а потом сказала:

– Я отнесу, Эльвира. – Она посчитала, что не стоило бы прислуге видеть оранжевый галстук гостя. Она знала, что ее репутация в глазах Эльвиры и так шаткая оттого, что никто еще не попытался довести ее до беременного состояния.

– А за что же по вашему мне платят, мисс Кристин? – нагло заявила служанка. И вразвалочку потащила поднос в сад. Кристин шла следом, чувствуя себя громоздкой и неуклюжей. Служанка теперь и сама то не меньше, но в другом смысле.

– Благодарю, Эльвира, – сказала Кристин, когда та опустила поднос на стол. Девушка ушла, не сказав ни слова, брезгливо оглядываясь на потрепанные обшлага, на испачканные пальцы гостя. Теперь Кристин решила вести себя с ним особенно вежливо.

– Вы очень богатые, – сказал он.

– Нет, – запротестовала Кристин и замотала головой. – Мы не богатые. – Она никогда не считала, что их семья богата; одно из крылатых выражений отца: никто никогда не сделает денег, работая на правительство.

– Да, – повторил он, – вы очень богатые. – Откинулся на спинку стула и глядел вокруг, словно в трансе.

Кристин поставила перед ним чашку с чаем. Она не придавала особого значения ни дому, ни саду – ничего такого, не самый большой дом и не самый большой сад на их улице. И за всем этим ухаживала не она, а кто то другой. Но теперь она озиралась, глядя на все его глазами, будто увидев все это с иной высоты: много пространства, вдоль бордюра – ослепительные цветы на июньском солнышке, вымощенное патио и садовые дорожки, высокие стены и – тишина.

Он снова посмотрел на нее и тихонько вздохнул.

– Мой английский нехорошо, – сказал он, – но я делаю прогресс.

– Это правда, – одобрительно закивала Кристин.

Он отпивал чай быстрыми, аккуратными глотками, словно боясь повредить чашку.

– Мне нравится тут быть.

Кристин передала ему тарелку с пирожными. Он взял только одно, ел и слегка морщился, но пока Кристин доедала пирожные, выпил еще несколько чашек чаю. Кристин удалось понять, что он приехал от какого то церковного братства, название которого она не разобрала, и что он изучает философию, или теологию, или и то и другое. Она была сама благосклонность: вел он себя прилично, ни чуточки не стеснял.

Наконец чайник опустел. Гость выпрямился на стуле, словно заслышав беззвучный гонг.

– Смотри так, пожалуйста, – сказал он. И Кристин увидела, что он поставил фотоаппарат на камень, который служил солнечными часами. Камень два года назад привезла из Англии мать. Гость хотел сфотографировать Кристин. Та была польщена и замерла перед объективом, ровно улыбаясь.

Он снял очки, положил возле тарелки. И на мгновение Кристин увидела его близорукий, беззащитный взгляд, устремленный на нее, и было в этом взгляде что то такое искреннее, робкое, от чего хотелось закрыться, не ведать. Потом он повозился с фотоаппаратом, повернувшись к Кристин спиной. И уже в следующее мгновение сидел на корточках подле нее, обняв ее за талию, насколько мог дотянуться, а другую руку положил на руки Кристин, покоящиеся на коленях, и прижался щекой к ее щеке. Кристин застыла в изумлении. Фотоаппарат щелкнул. Гость тотчас же поднялся, надел очки, и стекла засверкали в грустном ликовании.

– Благодарю вас, мисс, – сказал он. – Я теперь уходить. – Он повесил фотоаппарат на плечо и придерживал крышку рукой, словно боясь, что кадры выпрыгнут и убегут. – Я шлю своей семье, им понравится.

Не успела Кристин опомниться, он уже вышел через ворота и исчез. Она рассмеялась. Она боялась, что он накинется на нее, – хотя, нужно признать, он это и сделал, но не совсем обычным способом. Он овладел (rapeo, гареге, rapio – схватить и унести), но не ею, а ее целлулоидным изображением и попутно – картинкой серебряного чайного сервиза, что посверкивал насмешливо, а служанка убирала его теперь со стола и уносила прочь с царственным видом – будто знаки различия, семейную драгоценность.

Лето Кристин провела так же, как и предыдущие три года: работала яхтенным инструктором в дорогом лагере для девочек, что возле Алгонкин парка. Прежде она отдыхала там сама, все ей было знакомо – и под парусом она ходила, пожалуй, даже лучше, чем играла в теннис.

На второй неделе пребывания в лагере Кристин получила от него письмо со штампом Монреаля – письмо переслали с ее домашнего адреса. Печатными буквами на листе зеленой бумаги, всего два три предложения. Начиналось оно так: “Надеюсь, что тебе хорошо”, потом односложно описывалась погода, а в конце приписка: “Я отлично”. И подпись – “Твой друг”. Потом каждую неделю она получала по одному такому письму, более менее такого же содержания. В одно из писем он вложил фотографию: он сам, глаза немного с косинкой, ликующая улыбка, на фоне ее пышной одежды он выглядел еще тщедушнее, чем ей представлялось, вокруг фейерверками взрывались цветы, одна его рука – двусмысленное размытое пятно – у нее на коленях, второй руки в кадре не видно. На лице Кристин – изумление и негодование, словно он тычет ей в зад большим пальцем.

На первое письмо она ответила, а потом у девочек старших отрядов началась подготовка к заплыву. А в конце лета, пакуя чемодан, она все письма выбросила.

Уже дома, через несколько недель, она получила еще одно зеленое письмо. В верхнем углу штемпель – судя по адресу, он в городе, с тревогой осознала Кристин. Каждый день она ждала, что вот вот зазвонит телефон. Она была уверена, что сначала он свяжется с ней по телефону, она услышит бестелесный голос. Но он возник перед нею на территории кампуса, и Кристин была застигнута врасплох.

– Как ты?

Улыбка у него была такая же, но со всем остальным стало гораздо хуже. Он был еще тоньше, хотя куда уж тоньше: обшлага распустились, и на рукавах болталась густая нитяная бахрома – можно подумать, она специально прикрывала пальцы с отвратительно обгрызенными ногтями, будто их поели крысы. Волосы – нестриженые, без следов укладки, – падали ему на глаза. А сами глаза на изможденном лице – тонкий треугольник кожи, натянутый на скулы, – суетливо метались за очками, точно у головастика. В уголке рта зажат окурок, и пока они шли рядом, он закурил от него следующую сигарету.

– У меня все прекрасно, – сказала Кристин. А сама думала: я не собираюсь опять с ним связываться, хватит. Довольно с меня интернационализма. – Как поживаете?

– Я теперь жить здесь, – сказал он. – Возможно, изучать экономику.

– Очень хорошо. – Не похоже, что он где то учится.

– Я приезжаю видеть тебя.

Кристин не поняла – то ли он приехал из Монреаля, чтобы оказаться рядом с ней, то ли просто чтобы прийти к ней в гости, как в тот раз. Но в любом случае она не хотела продолжения. Они как раз проходили мимо факультета политологии.

– У меня тут занятия, – сказала она. – До свидания. – Она поступала жестко и понимала это, но лучше и гуманнее один раз обрубить – так говаривали ее сестры красавицы.

Потом она подумав, что глупо было проговориться, где у нее занятия. С другой стороны, во всех колледжах вывешивалось расписание, и ему ничего не стоило выискать ее фамилию и печатными буквами записать в зеленом блокноте все ее передвижения. С тех пор он не оставлял ее в покое.

Сначала он поджидал ее возле аудиторий. Она выходила, сухо здоровалась и шла, не сбавляя шага, но это не помогало: он шел за ней на расстоянии и улыбался своей неизменной улыбкой. Потом она вовсе перестала с ним здороваться, притворяясь, что не обращает внимания, но проку было мало – он все равно ее преследовал. А то, что она его боялась – или то было просто смятение? – его лишь подстегивало. Подруги уже заметили, что происходит, спрашивали, кто такой и почему все время за ней ходит. Она и ответить толком не могла, потому что не знала.

Проходили дни, а он и не собирался оставлять ее в покое, и на переменах она уже двигалась быстрым шагом, а потом и вовсе бегом. Он был неутомим – для курящего человека у него была отличная дыхалка: он несся за ней, сохраняя неизменную дистанцию, словно игрушка на колесиках, которую она тащит за собой на веревочке. Она представляла, как нелепо выглядят они, когда несутся галопом через весь кампус. Как в мультяшке: топочущий слон, преследуемый улыбающейся, изможденной мышкой. Они были в классической связке – убегай догоняй, умора. Но Кристин обратила внимание, что, когда она бегает, ей спокойнее, чем когда ходит размеренно и кожей чувствует взгляд, упертый ей в спину. По крайней мере, она держала мышцы в тонусе. Кристин придумывала новые маршруты и способы бегства: залетала в переднюю дверь туалета кофейни, а выбегала через заднюю, и он терял ее, а потом нашел эту вторую дверь. Кристин пыталась скинуть его с хвоста, петляя по коридорам, через арки, но, казалось, он ориентируется в их лабиринтах не хуже нее. Как последнее средство Кристин использовала женское общежитие: забегала туда, в безопасности наблюдая, как его останавливает строгий окрик дежурного – мужчин в общежитие не пропускали.

Поесть тоже стало проблемой. Только Кристин присаживалась, обычно в компании других членов Дискуссионного клуба, спокойно пожевывая сэндвич, как появлялся он – словно проникал через невидимую лазейку, И тогда ей оставалось либо протискиваться на выход через толкучку, так и не доев сэндвич, либо доедать, зная, что он маячит за спиной, и всем за столом было не по себе от его присутствия, и разговор сбивался и затихал. Подруги ее приноровились узнавать его издалека, они выставляли посты.

– Идет, – шептали подруги и помогали ей собрать вещи, зная, что сейчас начнется бег с преследованиями.

Несколько раз Кристин, совсем обессилев, оборачивалась и давала ему отпор:

– Что вам надо? – спрашивала она и смотрела на него сердито и воинственно, чуть не сжимая кулаки от злости. Ей хотелось схватить его, трясти, ударить.

– Я хочу поговорить с тобой.

– Ну, вот она я, – говорила Кристин. – Что вы мне хотите сказать?

Но он ничего не говорил: он стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу, улыбаясь – может быть, виновато (хотя она никогда не могла постичь смысл его улыбки – растянутый в оскале искусанный рот, обнажающий желтые от никотина зубы, уголки рта приподняты и замерли, словно пред невидимым фотографом), взгляд рыскал по ее лицу, будто он воспринимал ее фрагментами.

Как бы ни утомляло и ни раздражало это преследование, оно дало странный результат: оно было таинственно, и сама Кристин тоже становилась девушкой таинственной. А никто прежде не находил Кристин таинственной. Для родителей она была коренастой здоровячкой, скучной и неинтересной, лишенной вкуса, примитивной, как хлеб. Для сестер она – простушка, они были к ней терпимы, а друг к другу не были: они не боялись ее, потому что она им не соперница. Знакомые парни воспринимали ее как человека, на которого можно положиться. Она была своя, она была трудолюбива, с ней всегда приятно было сыграть в теннис. Мужчины приглашали ее на кружечку пива, чтобы расположиться в более удобной половине бара, той, что для дам и сопровождающих, и принимали как должное, когда Кристин тоже платила за всех. В трудные минуты они поверяли ей свои горести, связанные с женщинами. В ней не было ничего дьявольского – ничего интересного.

Кристин всегда соглашалась с этой оценкой своей персоны. В детстве она сравнивала себя с навязанными невестами или сестрами дурнушками, и каждый раз, когда сказка начиналась словами “жила была девушка, прекрасная и добрая”, она знала, что это не про нее. Просто было так, как оно было, ни хорошо, ни плохо. Ее родители знали, что успеха ей не видать, – успеха не бывало, и они особо не расстраивались. Кристин не приходилось изощряться и переживать, как ее ровесницам, и она даже получила особый статус у мужчин, как исключение, не подходя ни под одно определение девушек, которых они обсуждали, – не “динамистка”, не холодная рыба, не подстилка и не злая сучка. Она была достойным человеком. И наравне с мужчинами она презирала большинство женщин.

А теперь вот в ней появилось то, что невозможно объяснить. Ее преследовал мужчина, странный, надо признать, но все же: он явно тянулся к ней и не оставлял ее в покое. И остальные мужчины тоже стали присматриваться к ней, внимательнее, чем прежде, оценивая, пытаясь понять, что там приметили в ней эти нервные глаза, спрятанные за очками. И Кристин из любопытства стали назначать свидания, но и после этих экспедиций тайну ее обаяния так никто и не раскусил. Ее матовое, круглое, как пышка, лицо, коренастая, как у медвежонка, фигура были частью той загадки, которую никто не мог решить. И Кристин это чувствовала. В ванной она больше не пре сд

дс нимтавляла себя дельфином: теперь она бывала неуловимой русалкой, а иногда входила в раж и оказывалась вовсе Мэрилин Монро. Ежедневные гонки обратились в привычку, она их даже предвкушала. В дополнение ко всем другим преимуществам она начала худеть.

Все эти недели он никогда не звонил ей и не появлялся у нее на пороге. Но все же, видимо, он понял, что его тактика не приносит желаемого результата. А может, почувствовал, что она вот вот заскучает. Он начал звонить по телефону рано утром или поздно вечером, точно зная, что Кристин дома. Иногда он просто сопел (она узнавала его по дыханию – по крайней мере, так ей казалось), и тогда Кристин бросала трубку. Время от времени он снова повторял по телефону, что хочет с ней поговорить, но даже когда она делала долгую паузу, продолжения не следовало. Он зашел еще дальше, и она встречала его в трамвае, он тихо улыбался ей со своего места, через три сиденья от нее, не ближе. Она чувствовала, как он идет за ней по улице, где был ее дом: и когда она все таки оглядывалась – хоть и обещала себе его игнорировать, – он оставался невидим либо прятался за деревом или в кустах.

Среди людей, днем она не особо его боялась – она была сильнее, и в последнее время он не пытался к ней прикоснуться. Но дни становились короче и холоднее, уже почти наступил ноябрь. И часто она возвращалась домой в сумерках или в темноте, разбавленной лишь тусклым оранжевым светом фонарей. Она представляла бритву ли, нож, пистолет: вооружившись, он быстро наберет очки. Она старалась не носить шарфов, памятуя, что в газетах пишут про девушек, задушенных шарфами. Странное ощущение изводило ее, когда она по утрам натягивала нейлоновые чулки. Словно тело ее уменьшилось, стало даже меньше, чем его тело.

Был ли он помешанным, сексуальным маньяком? Он казался таким безобидным, но именно такие в итоге впадают в неистовство. Она представляла эти обгрызенные пальцы на своем горле, представляла, как он разрывает ее одежду: впрочем, она не представляла, что закричит. Когда она ступала из света во тьму, кусты, припаркованные машины, проезды по обе стороны дома чудились ей другими, зловещими, и каждая деталь становилась отчетливой и болезненной – вон там может спрятаться мужчина, может выпрыгнуть и накинуться на нее. Но каждый раз она видела его при ясном свете, утром или днем (ибо он придерживался все той же тактики): его потрепанный пиджак и нервные глаза убеждали ее, что это она – мучитель, она – палач. В какой то мере она сама виновата. Из складок и впадин ее тела, которое она так долго считала надежным механизмом, помимо ее воли исходил магнетический, незримый запах, словно от суки в течку или самки мотылька, запах, который не давал ему прекратить преследование.

Ее мать была погружена в неизбежную осеннюю светскую жизнь, не реагировала на Кристин, которой без конца кто то звонит, или на бубнеж служанки про мужчину, что бросает трубку, – и однажды объявила, что улетает на выходные в Нью Йорк. Отец тоже решил лететь. Кристин запаниковала: она представляла себя в полной ванной, с перерезанным горлом, кровь сочится из раны и спиралькой закручивается над сливом (ибо теперь она была уверена, что он умеет проходить сквозь стены, быть в нескольких местах одновременно). А служанка пальцем не пошевельнет, да она будет стоять в дверях ванной, сложив руки, и смотреть. И Кристин договорилась с замужней сестрой, что проведет выходные у нее.

Вернувшись домой в воскресенье вечером, она застала служанку на грани истерики. Та рассказала, что в субботу на закате она подошла, чтобы задернуть занавески на французских окнах, и увидела странно искаженное лицо мужчины, прижатое к стеклу, – он стоял в саду и глядел на нее. Служанка утверждала, что упала в обморок и чуть не разродилась месяцем раньше прямо здесь, на полу гостиной. Потом она вызвала полицию. К тому времени, когда они приехали, мужчина исчез, но она его узнала, видела его на том чаепитии. И заявила полиции, что это знакомый Кристин.

В понедельник вечером для дознания пришли двое.

Они были очень вежливы, ибо знали, какой пост занимает отец. Отец душевно поздоровался, а мать маячила за его спиной, нервно сжимая фарфоровые ручки, показывая, какая она хрупкая и напуганная. Ей не нравилось, что в гостиной полиция, но это было необходимо.

Кристин пришлось сознаться, что он повсюду за ней ходил. Ей стало легче оттого, что он разоблачен, но еще оттого, что не она пожаловалась полиции, хотя, будь он гражданином страны, она бы давно так и сделала. Кристин настаивала, что он не опасен и никогда не причинял ей вреда.

– Такие не причиняют вред, – сказал один полицейский. – Они просто убивают. Вам повезло, что вы еще живы.

– Псих, – констатировал второй.

Подала голос мать: мол, проблема с людьми другой культуры в том, что не поймешь – то ли они безумны, то ли просто у них другие понятия. Полицейский согласился, почтительно и снисходительно, будто она недоумок королевских кровей и ей надобно потакать.

– Вы знаете, где он живет? – спросил первый полицейский. Кристин давно уже порвала письмо с надписанным адресом – она покачала головой.

– Тогда нам придется брать его завтра, – сказал полицейский. – Сможете заговорить его у аудитории, если он там будет?

Допросив Кристин, полицейские тихо побеседовали с ее отцом в холле. Служанка убирала со стола кофейные чашки; она заявила, что, если его не посадят, она уволится, она не хочет, чтобы ее снова напугали до полусмерти.

На следующий день, когда закончилась лекция по современной истории, он был у дверей, точно по расписанию. Он, кажется, удивился, когда Кристин не пустилась в бегство. Она подошла к нему, и сердце у нее колотилось от собственного предательства и близкой свободы. Она вновь выросла, стала прежней великаншей, неуязвимой, хладнокровной.

– Как вы? – весело улыбнулась она.

Он недоверчиво посмотрел на нее.

– Этот? – Полицейский выскочил сзади, словно Кистонский фараон,1 и положил руку ему на плечо – тот же неизменный потрепанный пиджак. Второй полицейский преспокойненько стоял в стороне – применение силы не потребуется.

– Не делайте ему плохо, – взмолилась Кристин, когда полицейские уводили его.

Те кивнули и улыбнулись – уважительно, насмешливо. Казалось, он прекрасно знал, кто эти люди и что им нужно.

Тем же вечером позвонил с докладом первый полицейский. Отец переговорил с ним, веселый, энергичный. Сама Кристин находилась теперь в тени: ее защитили, ее функция выполнена.

– Что они с ним сделали? – тревожно спросила она, когда отец вернулся в гостиную. Она не знала, как оно бывает в полицейских участках.

– Ничего плохого с ним не сделали, – сказал отец. Забавно, что дочь беспокоится. – Его могут засудить за преследование и домогательство, они спрашивали, буду ли я предъявлять обвинения. А я думаю – зачем? Его виза позволяет перемещаться по стране, только если он учится в Монреале. Я сказал им, чтоб отправили его в Монреаль. Если он снова тут появится, его депортируют. Они заходили в дом, где он снимает комнату: он задолжал за две недели, и домохозяйка сказала, что собирается его выгнать. Похоже, он счастлив, что за него выплатят долг и купят билет до Монреаля. – Отец замолчал. – Пока они ничего не смогли из него выжать.

– Выжать?  – переспросила Кристин.

– Они хотели понять, зачем он это делал, то есть зачем преследовал тебя. – Отец окинул Кристин взглядом, словно и для него самого это было загадкой. – Они сказали, что, когда стали его об этом расспрашивать, он просто захлопнулся, как улитка. Притворился, будто не понимает английского. Он прекрасно все понимал, но не отвечал ни на какие вопросы.

Кристин знала, что это конец, но каким то образом между арестом и отправкой в Монреаль он умудрился обмануть сопровождающего, чтобы еще раз ей позвонить.

– Я видеть тебя снова, – сказал он. И не стал ждать, когда она сама положит трубку.

Отойдя в прошлое, перестав быть пугающей реальностью, он превратился в смешной персонаж, про который легко рассказывать. Это была ее единственная забавная история: так, и для себя, и для других, она поддерживала ауру своего необъяснимого обаяния. Ее подруги и мужчины, которые все так же назначали ей свидания, рассуждали про его мотивы. Кто то предположил, что он хотел жениться на ней, чтобы остаться в стране, другой сказал, что восточные мужчины любят плотных женщин:

– Все дело в твоем рубенсовском образе.

Кристин много думала о нем. Нет, он ей не нравился, скорее наоборот, но как чистая идея он был фигурой романтической, человеком, который считал ее неотразимой. Хотя она часто удивлялась, рассматривая в зеркале в полный рост свое по прежнему румяное лицо и дюжую фигуру, гадая, что же в ней такого. Она избегала разговоров про его возможное помешательство: просто вменяемость – вещь неоднозначная.

Но один ее новый знакомый, в первый раз услышав эту историю, выдвинул свое объяснение:

– Так он и тебя достал, – рассмеялся знакомый. – Наверняка тот же самый парень, что расхаживал по нашему летнему лагерю. Преследовал девушек таким же точно манером. Парень небольшого роста, японец или что то вроде этого, в очках и все время улыбается.

– Может быть, это кто то другой, – сказала Кристин.

– Таких двух не может быть, все совпадает. Довольно странный тип.

– Ну и… за какими девушками он ходил? – спросила Кристин.

– Да за всеми подряд. Стоило раз остановиться, с ним полюбезничать, и все. Не отвяжешься. Очень был назойлив, но не опасен.

И Кристин перестала рассказывать свою забавную историю. Так значит, она была одной из многих. Она опять стала играть в теннис, хотя прежде его забросила.

Несколько месяцев спустя снова позвонил полицейский, который занимался этим делом.

– Хочу сообщить вам, мисс, что человек, который причинял вам беспокойство, отослан к себе на родину. Его депортировали.

– За что? – спросила Кристин. – Он что, пытался вернуться сюда? – Может быть, она все таки была особенной, и ради нее он был готов на все.

– Да ничего подобного, – сказал полицейский. – Он пытался учудить то же самое в Монреале, но на этот раз напал не на ту женщину – она была настоятельницей монастыря. В Квебеке такого не прощают – его выпроводили, он и очухаться не успел. Думаю, на родине ему будет лучше.

– А сколько же ей было лет? – помолчав, спросила Кристин.

– Ну, кажется, около шестидесяти.

– Спасибо, что сообщили, – сказала Кристин как можно официальнее. – Это такое облегчение. – А про себя: может, он специально позвонил, чтобы надо мной посмеяться.

Кладя трубку, Кристин чуть не плакала. Так что же ему было от нее нужно? Мать настоятельница монастыря. Выглядела ли она на шестьдесят? Действительно ли походила на мать? Что сулил ему монастырь? Спокойствие, милосердие? Защиту? Может, с ним что то случилось, какая то невыносимая травма оттого, что он находился в этой стране. Ее теннисный костюм, ее голые ноги – это было для него слишком. Казалось, вот они, плоть и деньги, только руку протяни, но они исчезали, едва он оборачивался, а монашка – символ какого то крайнего искажения, монашеские одежды, покрывало монахини в его близоруком восприятии напоминали ему женщин с родины, женщин, которых он понимал? Но теперь он вернулся к себе в страну, он далеко от Кристин, будто на другой планете, она может только гадать.

И все же он ее не позабыл. Весной Кристин получила открытку с иностранным штемпелем, знакомые печатные буквы. На открытке изображен храм. У него все прекрасно, он надеется, что и у нее тоже все прекрасно, он ее друг. Месяцем позднее снова пришла фотография, сделанная им тогда в саду, – снимок в конверте из манильской бумаги, без письма.

Постепенно аура таинственности истощилась: как бы то ни было, и сама Кристин больше в нее не верила. Жизнь снова стала предсказуемой. Кристин закончила колледж средне, поступила на работу в департамент здравоохранения. Работала хорошо, как женщину ее не дискриминировали, потому что никто не воспринимал ее как женщину. Она смогла купить приличную квартиру, хотя уюта особо не наводила. В теннис играла все реже, и мускулы с налетом жирка превратились в жир с тонкой прослойкой мускулов. Начались головные боли.

Потом, когда миновали бессмысленные годы и все газеты и журналы заполонила война, Кристин поняла, из какой восточной страны он родом. Она знала название страны, но тогда оно не запомнилось, слишком маленькая страна, эти названия вечно сливались в голове.

Как ни старалась, но и название города, из которого он приехал, она тоже не могла припомнить, а открытка давно пропала. С севера он или с юга, рядом ли он с военными действиями или в безопасном отдалении? Как безумная она покупала журналы и просматривала все фотографии – мертвые крестьяне, цветные кадры крупным планом – испуганные, гневные лица, фотографии казненных шпионов. Она изучала карты, по ночам смотрела новости, и та далекая страна, все ее уголки, стали знакомы ей почти так же, как собственная родина. Пару раз ей показалось, что она узнала его, но бесполезно, они все на него похожи.

Наконец она бросила рассматривать фотографии в журналах. Они слишком тревожат, это вредно. Ей стали сниться кошмары, он проходил в дом ее матери через французские окна, в потрепанном пиджаке, за спиной рюкзак и винтовка, в руках огромный букет многокрасочных цветов. Он улыбался все той же улыбкой, но по лицу текла кровь, скрывая его черты. Кристин отдала знакомым телевизор, начала читать романы девятнадцатого века, Троллоп2 и Голсуорси стали ее любимыми писателями. Невольно думая про него, она говорила себе, что он оказался достаточно хитроумен и изворотлив, чтобы как то выживать в ее стране, – значит, выживет и в своей, где говорят на его родном языке. И опять же, она не могла представить, чтобы он воевал, на любой стороне, он не такого склада. И, насколько она знала, ни к какой идеологии он не склонялся. Скорее, занимается чем то таким незаметным, на вторых ролях, как и она: может, он стал переводчиком.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

Похожие:

Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса iconМаргарет Этвуд Слепой убийца
Хорошо бы ещё разбить главы на подсекции, но это потом – допвычитка, форматирование, поправлены проблемы с пробелами между курсивными...
Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса iconМаргарет Мадзантини Рожденный дважды
Маргарет Мадзантини — знаменитая итальянская писательница, награжденная премиями Стрега (итальянский аналог «Букера») и Гринцане...
Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса iconМаргарет Мид \"Культура и преемственность\" Маргарет Мид. Культура...
Теперь же мы вступаем в период, новый для истории, когда молодежь с ее префигуративпым схватыванием еще неизвестного будущего наделяется...
Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса iconЕсть ли в Церкви Христовой средство не только получить прощение грехов,...
Прощение своих грехов, а в таинстве причащения, при искреннем желании человека освободиться от греховных наклонностей и удалиться...
Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса iconПролог 1
Маргарет БрентонПрологГлава ПерваяГлава ВтораяГлава ТретьяГлава ЧетвертаяГлава ПятаяГлава ШестаяГлава СедьмаяГлава ВосьмаяГлава ДевятаяГлава...
Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса iconДжон Фокс Книга мучеников Оглавление
Преследования Анны Хатчинсон, Мери Даер, Маргарет Уилсон, мадам Жанны Гийон и Мигеля де Молиноса
Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса iconКнига: От грехов до истины "Омар и Хатидже"
История Арабского парня, который топил себя в грехах до момента, пока не получил наказание Свыше, и понес сильные страдания за свою...
Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса icon-
Врач не мусульманин не берет в расчет влияние грехов на наши тела, а также то, что болезнь часто случается как наказание за какой-то...
Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса iconКонрад Лоренц Восемь смертных грехов цивилизованного человечества
Аврааму из Санта Клары Мы живём, однако, в такое время, когда некоторые опасности яснее всего видит естествоиспытатель. Поэтому проповедь...
Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Маргарет Этвуд Пожирательница грехов Мужчина с Марса icon  Предисловие к переработанному изданию "Книги мучеников"  Приложение...
Преследования Анны Хатчинсон, Мери Даер, Маргарет Уилсон, мадам Жанны Гийон и Мигеля де Молиноса 
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница