Абреческое племя роман


НазваниеАбреческое племя роман
страница3/11
Дата публикации03.04.2013
Размер1.89 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

*

Гость пришел поздно. Хозяйка встала, чтобы угостить его, но он тотчас же послал ее спать.

— У меня кое-какие секретные дела есть.

Батыр-Султан приподнял фитиль у лампы и достал из разреза черкески смятый конверт и лист почтовой бумаги. Он расправил их на столе, отыскал между книгами карандаш и, подумав, начал писать. Карандаш не слушался корявой руки и скакал по бумаге, распластывая непонятные каракули.

— Иржр Максимову прошу тебе раде братна жене зачем твои сын его сына выгонял из учит. Ет какой дел полхой деш я тебе последняя раза говорил ты долже его сделаит обрати када абрк тебе убь. Ет себе син убь. Ет тебе адр мать Пилен берь. Ет...

Батыр-Султан несколько раз перечитал письмо и остался им доволен. Оно значило: «Инженер Максимов. Прошу тебя ради жены брата... Зачем твой сын делает так, что ее сына выгоняют из училища. Это плохое дело. Я тебе в последний раз говорю, что должен сделать так, чтобы его приняли обратно, пока наши абреки не убили и тебя и твоего сына или не взяли его в плен».

Потом Батыр-Султан вынул из кармана свою свинцовую печать и, поджегши полулист, закоптил ее и приложил к письму. На ней значилось: «Батыр-Султан Гоцаев. Абрек 1911».

Запечатав письмо, Батыр-Султан написал на конверте: «Г. горозна иржр Максимову».

*

Бици слышала, как выходил в утреннем сумраке Батыр-Султан и не окликнула его. Надо, значит, если уходит.

Она лежала и смотрела прямо перед собой. В прямоугольнике окна резче означалась стена дома и выступивший над нею нижний край галереи. Во втором этаже спят, в третьем спят. Медди и Энист, Магомет и Омар-Али спят тоже...

Каким будет сегодняшний день? Не все ли равно каким. Придут дни, когда вырастет Магомет и тогда отомстит всем, всем. Директору училища, Максимову, сыну Максимова, Бойщикову, беноевцам, которые деда и дядю убили... Большой список за Магометом и Омаром-Али. Надо, надо, чтобы выросли мужчины из них, бойцы...

— В Грозном не будем век жить. Вырастут, Хасий приедет, Алим-Хан, Алауддин. Все дяди приедут и наша фамилия опять будет сильной. Опять в Харачое возьмем землю, опять будем, как люди, и нас будут бояться...

Высуши свои глаза, Бици, и смотри прямо.

В первой комнате зашевелился Магомет, чтобы натянуть брюки. Он поднялся с пола на стул и застыл: сегодня торопиться некуда.

Зачем он такой маленький, Магомет? Большой — он со своим отцом ходил бы, большой — он не дал бы, чтобы его отца убили: большой — он не дал бы вчера себя побить. За вчерашнюю свою кровь он много крови пролил бы.

Зачем он такой маленький — Магомет? Большим — учиться не надо, большим — от директора и учителей зависеть не надо...

Батыр-Султан вырос в дверях и, приложив к глазам руки, засмеялся.

— Пожалуйста, еще немного посиди так, я с тебя карточку сниму... Ну, Магомет, все, что мог сделал, чтобы тебя назад в школу взяли. Сам царь больше не сделал бы, если бы захотел. Одевайся, пойдем.

— Неправду ты говоришь, Батыр-Султан.

— Я с твоим отцом не для того ходил, чтобы неправде учиться. Одевайся, говорю — пойдем.

Вышла Бици.

— Доброе утро.

— Хорошо... Я думаю, Бици, что я твоего сына напрасно опять отдаю в школу: чему он там учится? Старшим не верить и не слушаться их. Это же русское дело.

— Куда ты хочешь вести его?

— В школу.

— Веди.

Магомет оделся и вышел вместе с Батыр-Султаном.

На улице Батыр-Султан глубже запахнул полы своей овчины:

— Чтобы, кому не надо, не видел, что кинжал у меня.

— А кому надо?

— Кому надо, тот увидит.

Магомет свернул было в училищный переулок, но Батыр-Султан остановил его.

— Не надо торопиться. Все надо тихо делать, все надо хорошо делать.

— Хорошо. Я хорошо буду делать.

Они остановились у городского сада.

— Теперь пойдем.

— Кого?

— Сейчас увидишь.

— Если ты кого-нибудь убить хочешь, то как я буду защищать тебя. У меня оружия нет.

— Зачем убить? Все надо тихо делать, все надо хорошо делать. Потерпи. Твой отец говорил: «Имей терпение на полчаса». Может быть, что тебе больше придется терпеть. Это ничего. Зато у тебя опасностей меньше.

Ждать пришлось недолго — меньше, чем полчаса.

— Вот, — сказал Батыр-Султан и начал переходить улицу наперерез шедшему по бульвару человеку в форменной одежде.

— Это Максимов. Ты увидишь, какой он сейчас будет.

Батыр-Султан выпростал из-под шубы рукоять кинжала, а Максимов, который давно заприметил горца и маленького реалиста рядом с ним, заторопился с бульвара на панель, которая тянулась вдоль белого здания банка.

— Очень хорошо идет, — удовлетворенно сказал Батыр-Султан.

Они проводили Максимова до училищного переулка и остановились на углу ждать, пока инженер выйдет из «Русского медресе».

— Теперь нам пятнадцать минут ждать... теперь нам десять минут ждать, — зябко говорит Батыр-Султан. — Никогда не забывай того, что говорил отец, Магомет, спрашивай у людей, что он говорил и помни.

— Конечно, Батыр-Султан, я буду спрашивать. Не могу же я быть умней отца.

— Никто не может, зато его долго не могли убить, за то и убили его. Ох, если бы я мог много писать! Я что? Я могу только письмо написать или ругаться. Я бы про твоего отца книгу написал и она была бы чеченским кораном.

— Когда я вырасту, я напишу.

— Поэтому я и отдаю тебя обратно в школу... Знаешь, Магомет, теперь мы можем пойти домой. Для чего нам на улице мерзнуть, если они скоро сами за нами придут.

— Кто?

— Начальство.

— Не придут.

— Придут. Сегодня — я или Максимов сильнее? Конечно, я. Я для них такие слова знаю, которыми все можно сделать. Идем.

— Подождем лучше, Батыр-Султан. Ты сказал, что десять минут ждать... За десять минут мы дома не согреемся, только пройдемся напрасно и шубы напрасно снимать будем.

— А мы шубы снимать не будем. В шубах посидим дома.

Из дверей училища вышел сторож.

— Алексей! — окликнул его Магомет.

— Ну, Абреков,, с тебя магарыч. Меня за тобой послали. Кажется, что с хорошей вестью.

— Не я ли говорил тебе, Магомет!

*

Батыр-Султан говорил правду: Магомета приняли обратно. Алексей проводил его до учительской, в которой опять были директор, Владимир Михайлович и Максимов.

— Вот, Абреков, отец того ученика, которого ты так жестоко побил...

Магомет молчал.

— Он пришел просить за тебя. Проси прощенье.

Максимов настроился на великодушие и, отвернувшись, готовился прощать.

Но молчал Магомет.

— Абреков... Тьфу, дикарь! — пристыдил директор Магомета.

— Оставьте его, Федор Иванович... Бог с ним...

— Нельзя же, Анатолий Григорьевич!..

— Абреков... Ну, что с тобой?..

— Оставьте его, Федор Иванович, пусть идет в класс.

— Нельзя же, Анатолий Григорьевич!..

— Не надо, Федор Иванович. Бог с ним.

— Знаете, только широкая славянская натура способна на такое всепрощение.

— Вы правы, Федор Иванович. Нам необходимо своим примером пробудить в их сердцах чувство любви...

— Иди в класс!

Магомет занял в классе свое старое место.

*

Шершавым языком лизнула город весна. Ее тепловатые мокрые челюсти разжевывали уличный снег, подобрались к сунженскому льду, дотянулись до Сиюра-корта, на склоне которого бурыми памятниками стояли тощие вышки. Даже дальние горы, щедро выбеленные снегом, поддались весне: голубели, точно их окунули в синьку.

Заглядевшись, Магомет остановился на мосту. Где-то в расщелине этих гор дремлет сейчас Харачой. Через год-полтора исполнится Магомету 15 лет, а он ни разу не был в родном ауле. Он был маленьким, когда, спасаясь от приставов, мать унесла его из дому.

Пристава не могли поймать Абрека и хотели втиснуть в тюрьму его семью.

Бици часто рассказывала детям, как она ночью унесла их из аула, и Магомету казалось, что он и сам помнит подчеркнутый горами мрак, серебряную ленту харачоевского фонтана, журчащую около насторожившегося дома отцовских кровников — Эльсановых, и суровый лес, в котором они встретились с отцом. Магомету казалось, что он помнит жесткую ладонь отца, блеск его винтовки и сухой запах разостланной на земле бурки, которая потом часто заменяла всем постель и кровлю.

Бици рассказывала, что казаки сломали их дом в Харачое. И сейчас, остановившись на мосту, Магомет представил себе крепкую кладбищенскую тишину пустыря, на котором когда-то улыбался их дом...

Грустный, постаревший приплелся Магомет в класс и одиноко сел за парту. Ему не показалось странным, что никто не звонит, не созывает учеников в зал на обычную молитву, что ребята возбуждены и многие из них собрались около Максимова, который торжествующе рассказывает новости.

— Врешь! — вскрикивал Ильин.

— Спроси у моего папы, если не веришь ему сам городской голова говорил, — возражал Максимов и продолжал шептать.

Не так, как всегда, вошел в класс Григорий Александрович. Он уселся за кафедру и, не раскрывая журнала, засмотрелся в окно, за которым набухала весна. Недоумевающий Магомет увидел, как он безразлично взглянул на учебники и забарабанил пальцами по доске, что-то мурлыча.

— Да-с! — проговорил он и вдруг свирепо вызвал: — Шевандин! Что ты знаешь на сегодня?

Шевандин приготовился ответить, но Григорий Александрович безнадежным взмахом руки усадил его.

— Не надо! Все равно! Господа, — собрался он с силами, — помните всегда то, что я повторял вам в течение трех лет нашей дружной жизни. Помните, что сам Бог за царя.

Григорий Александрович отвернулся, чтобы скрыть обильно брызнувшие слезы и, еще раз махнув рукой, сказал:

— Бывало...

За окном солнце расцвечивало весенний сад, но почему учитель заговорил о царе. Может быть, умер царь.

— Сколько дней не занимаются, когда умирает царь? — подумал Магомет.

За окном послышались ликующие голоса песни.

Григорий Александрович спрыгнул с кафедры.

— Они идут... Дети, сохраняйте спокойствие. Помните, что я говорил вам. Спокойствие, спокойствие... Сегодня я должен был рассказать вам о придаточных предложениях. Придаточные предложения...

Крики ширились, подмывали здание училища и, буйно вздымаясь, волновали запертые в нем сердца.

— Это — они идут, дети. Они...

*

«Они» были рабочими промыслов, перевязанными или на костылях солдатами, железнодорожниками, почтовыми и казначейскими чиновниками, офицерами, отцами семейств, инженерами и директорами промыслов и заводов.

Хоть и умолял о спокойствии Григорий Александрович, но когда «они» зашумели и затопали в коридоре училища, ученики соскочили с парт и, стискиваемые человеческим потоком, устремились в зал.

Магомет точно проснулся: успел заметить только уголок царского портрета, который быстро затрещал в руках рабочих. Они кричали «ура» и рвали холст, ломали раму.

— Да здравствует свобода!

— Ура! Ура!..

Неутомимый оркестр играл марсельезу. Ему подтягивали, расходились, сбивались. Кричали новое «да здравствует», новое «долой».

— Ура! Ура!..

Магомет ничего не понимал. Не сопротивляясь, поддавался он радостному возбуждению толпы и приветствовал каждый клич своим звонким голосом:

Доктор Гутенберг, тяжело цепляясь за плечи соседей, влез на подоконник.

— Граждане! Граждане!

Медленно затихала неуемная толпа.

— Граждане! Граждане!

— Тссс...

— Да здравствует свобода!

— Ура... Тссс.

— Граждане! В этот торжественный день разрешите мне от имени городского самоуправления...

— Ура! Ура! Браво!

— Граждане, сегодня, когда до нас докатилась весть о падении старого строя, душившего все живые силы страны, мешавшего развитию ее производительных сил, ведшего к поражению нашу армию, доблестно отражавшую наступление врага...

Магомет опять ничего не понимал.

— Что случилось? — спросил он худенького старика соседа.

— Видишь, речь говорит, — по-молодому улыбался старик.

Магомет не только видел...

— А про что он говорит?

— Послушай — узнаешь.

— Что узнаешь, когда он молчит про самое главное.

— То-то и оно. Царя нету, братишка.

— Умер?

— Совсем.

— Неправда, — качнул головой Магомет. — Сколько мой отец начальников округа ни убивал, всегда на их место других назначали. Найдут кого-нибудь, чтобы царем сделать.

— А кто твой отец? — насторожился старик.

— Абрек.

— Вот оно с кем я говорю! Нет, братишка, теперь царь иначе умер: он живой, но он не царь. Теперь он бывший царь, прогнали его, отплатились кошке мышкины слезы. Твои слезы, сын абрека, — слезы твоих матери и отца, твоего народа. Теперь мы свободны, милый мой мальчик.

Собеседник неожиданно сжал в ладонях голову Магомета и поцеловал его в лоб. Горячая слеза старика обожгла щеку.

— Милый мой, милый мальчик, — повторял старик. — Я завидую тебе и счастлив за тебя. Мне горько, что я только дожил до этого дня, что жизнь изгрызана. Ты счастливец, ты, мой хороший мальчик...

Магомет прибежал домой. Слезы дрожали у него на глазах.

— Нана! Ой, нана!.. Царя нету.

— А тебе разве жалко?.. Почему плачешь ты?

— Ой, нана. Царя, царя нету... Я не плачу.

— Ой, Магомет, ты в мужья растешь или в жены? Будь спокоен. В спокойствии мужская сила.

— Нана! Нам только что учитель говорил, чтобы мы были спокойны, а сам вздрагивал, как ослиный хвостик.

— Наверное, он к трусости призывал вас, а не к спокойствию.

— Хорошо... Ты слышишь, как радуется народ, нана? Это потому что царя нет.

— Как так может быть, чтобы царя не было?

— Революция, нана!

— Революция! Революция! Подожди, Магомет, подожди. Такое слово часто говорил твой отец. Подожди, Магомет. Он говорил, что когда будет революция, тогда снимет он свою волчью шкуру. Подожди, Магомет!..

Бици опустилась на тахту, и годами накопленные слезы потекли по лицу ее.

— Подожди, Магомет. Муслимат! Энист! Омар-Али! Она собрала около себя детей, всех прижала к высохшей груди.
^ Ой, какой день, дети!

В этот день он выкупал бы коня в Аргуне.

Оседлал бы его серебряным седлом.

Взнуздал бы чеканной уздечкой.

Отточил бы свое сердце — шашку о кремневый камень...

О-уа!
Бици причитала и всхлипывала, точно впервые чувствовала боль неодолимого расставания.
Нет его, нет его.

Его черный конь одиноко рыщет по степи.

^ Его винтовка — защита для пауков.

Его шашка в руках врага.

Его пистолет съедает красная ржавчина...

О, бедное сердце, зачем ты бьешься в груди?

^ Зачем не испепелишься?..

О, когда перестану носить черную цепь черного крова.

О, когда перестану опираться на посох печали.
Муслимат и Энист, как взрослые женьцины, как Бици, били себя по лицу, рвали волосы... Ох, эта большая боль... Сегодня она жестоко рассекла их груди, обнажила их маленькие сердца.

Кто утолит ее?

Ты, Магомет, Ты, Омар-Али.

Вы мужчины, вы бойцы. От паутины и ржавчины вы очистите оружие своего отца, от злобы и мести — сердце матери. Не для того ли выносила она вас, не для того ли выходила она вас, не для этого разве влекла она вас через горные кряжи, через бурные реки, стиснув страх зубами волчицы Через две недели приехал Алимхан с матерью. Магомет был дома, когда пришла со двора Медди и сказала, что чеченец и чеченка спрашивают Бици.

Бици привычно проверила платок на голове и вышла. Она не вскрикнула, не сказала ничего, узнав гостей, но остановилась, прямая и выросшая.

Чеченец подошел к ней и проговорил тихо:

— Большая, как туча, беда прошла над нами.

Он обнял Бици, положил подбородок на левое ее плечо, потом на правое и на левое опять. И старая чеченка сделала с Бици то же.

Потом хозяйка и гости обменялись парой обычных вопросов: когда приехали? как поживают?

Бици сказала: что живут ничего себе, «как умеем и как можем», Алимхан сказал, что сегодня приехал, что прямо с вокзала.

Помолчали. Дети, не знавшие приезжих, широко смотрели на них.

— Что же это я? Заходите, — опомнилась Бици и ввела гостей в комнату.

— Вот наш теперешний дом. Каменный, как тюрьма, темный, тоже как тюрьма.

— Ничего... Теперь лучше будет. Это — Магомет, наверное, а это — Омар-Али. Тебя я еще помню, Магомет, а ты, Омар-Али, в тюрьме родился. Я не помню тебя. Прости, пожалуйста, — засмеялся Алимхан.

Омар-Али насупился еще больше и сказал:

— Я тебя тоже не помню.

— Что поделаешь, Омар-Али. Если бы ты иначе родился, если бы я тебя иначе в этом мире встретил, я бы для такого молодца барашка зарезал. Тогда такое время было, в какое я сам, как барашек ходил. Все ждал, что меня зарежут.

Девочки стояли в стороне, около старухи и матери. Алимхан не интересовался ими, с ними говорила старуха.

— Муслимат красивая. Энист красивая. Муслимат на отца похожа, Энист на мать. Ох, думала ли я, что придет такой день, в который увижу родную землю и родных людей. Когда меня пристав арестовал, мне 70 лет было, а теперь 76. Я думала, что умру в этой проклятой России. Какой там народ, Бици, какой там народ!

— Я знаю какой там народ!

— Да... Мы много узнали за это время. Плохого много... Знаешь, Бици, с нами ингуши ехали, чеченцы, осетины, кабардинцы, дагестанцы. Мужчины, женщины... Старики, молодые, дети. Как мы молились, когда мы из поезда в последний раз увидели горы. Мужчины забыли свою мужскую честь: заплакали. И мы плакали... Теперь, что?.. Теперь, говорят, с русскими воевать будем. Подумай, какая у меня жизнь, Бици! Я родилась, когда в Харачой имам Шамиль пришел. Меня отдали за Гамзу, когда к нам русские пришли. Велик аллах, да будет благословенно имя его.

— Дома благословенные хозяева или нет дома их?

Это приехал Гайк-мулла. Все встали, чтобы встретить его, а он остановился в дверях и обрадовался, узнав Алимхана.

— Тебя я вижу, брат моего друга?

— Меня, Гайк-мулла.

— Ты первый орел, который вырвался из русской клетки и прилетел к нам. Пришли дни, когда все вы возвращаетесь в родные гнезда. Хорошо, что вас много. Много, значит, много злобы привезли вы с собой.

Мулла подошел к Алимхану и они обнялись по-горски, обхватив друг друга руками, трижды прижавшись лицом к плечам, слева направо, справа налево.

— Уо, салям алейкюм.

— Уо, алейкюм салям.

— Ну, расскажи, Алимхан, какую злобу привез ты с собой. Расскажи, как тебя взяли, куда повезли, как жили, как приехали.

— Меня взяли, как всех, — медленно и неохотно начал Алимхан рассказ. — Я дома сидел и ждал, когда Зора (Алимхан называл мать по имени) еду приготовит. Для того, чтобы поесть. Я все сделал: и поработал и огурламаз7 совершил. Я не ожидал, что в этот день кто-нибудь отнимет у меня мой кусок хлеба. И она, — Алимхан кивнул головой на мать, — не ожидала.

— Да я не думала, что этот день мы иначе кончим, — оторвала старуха от подбородка сложенную крючком руку.

— Дальше... Дальше к дому приехали казаки. Она их первая увидела и ничего не сказала мне. Прошла в комнату и спрятала винтовку и патронташ в тайник.8 Я ее спросил: «Зачем прячешь? Может быть, понадобятся». А она ответила: «Сегодня без нее обойдешься». «Как так, — я говорю, — мы без нее обойдемся, если у нас кровников столько, сколько воды на лбу в жаркий день». А она ответила: «И кровников у нас столько, сколько воды на лбу в жаркий день, и врагов у нас столько, сколько струй в майском ливне. Разве сольешь столько пуль, разве вложишь в ружье все вместе... Она хотела еще сказать: «Эх, лучше бы не родила тебя», но не успела. Она сказала это тогда, когда мы были в России.

— Ты не подумала, что поздно сказала, — спросил мулла.

— Если б это вовремя говорить, надо, чтобы мой отец и мать сказали, когда меня родили, — спокойно сказала Зора.

— Дальше, — вздохнул Алимхан, — дальше я увидел, что русские во дворе кричат... Что я мог после этого слушать или она говорить? Я выбежал, когда они выгнали из хлева корову и баранов. Корова и та разозлилась: хвост подняла и затряслась. Я тоже разозлился.

— Уо, дели мостугай, крикнул я, — зачем вы с коровой воюете.

Они тоже крикнули: «Дели, дели», — и каждый взял себе по барану, а вахмистр корову. Я потом узнал, что ихний «дели» значит — разделить. «Хороший, — я подумал, — у них Бог». Одним словом, когда они меня и старую мою мать из дома взяли, они не только нас, но все взяли.

— Ну, конечно, они нас повели в сельское правление. Мы по дороге узнали, что мы не одни там будем. Во многих дворах казаки и солдаты трудились. В правлении, когда нас привели, был Хасий с сыновьями Ислам-ханом и Абу-Бакаром, Геха, Теса, Сели, Истамул... Много. Кайса была — жена Хаси. Потом еще человек пятьдесят привели: мужчин, старух, детей... Все наши. Мы стоим. Старухи плачут, женщины плачут, дети плачут. И никто не знает, почему нас взяли. За год назад мы попросили Абрека сидеть тихо и ничего не делать. Объяснили ему, что все равно ничего не сделаешь с русскими, что надо подождать. Для целой Турции кончилась очень плохо ее война, значит, еще хуже кончится наша. Абрек сидел и ничего не делал — ждал: мы тоже или сидели или работали — ждали.

— Дальше. Они повели нас в Ведено, а из Ведено в Грозный. Мы шли пешком, а казаки ехали. Ну, это ничего. В Грозном нам сказали, что нас взяли потому, что Абрека не могут взять. Ну, это тоже правильно: если Абрека не могут взять, конечно, надо кого-нибудь другого, если мы прямого кровника убить не можем, мы его родного, двоюродного или троюродного брата убиваем. Мы подумали только, это тоже ничего: значит, Абрек, настоящий человек — дорогой.

Дальше. Они отобрали нас десять человек и повезли по железной дороге, и мы приехали в Ростов. Смешной город: большой, а тюрьма такая, как в Грозном — маленькая, Харьков лучше, Орел еще лучше. Одним словом, чем ближе к царю, тем тюрьмы лучше. Я думаю, что он сам хорошо жил.

Дальше. Нас выпустили на волю и сказали, чтобы мы каждую субботу к приставу приходили. Мы приходили.

Конечно, голодали мы. Я скоро прихожу к приставу и говорю ему: « Нас из Ведено взяли, привезли в Орел и не кормят, но дают по 8 копеек в день. Плохое дело». Пристав засмеялся и говорит: «Хочешь я сделаю тебе хорошее дело». Я не поверил, но сказал: «Хочу». «Здесь, говорит, помещик есть и ему стражник нужен. Поезжай». «Поеду... Поеду, говорю, да не знаю куда». Тогда пристав позвал полицейского, чтобы он отвез меня, и полицейский повел меня на базар. Туда, ходили, сюда ходили. Полицейский всех о чем-то спрашивал и все ему отвечали: «Нет». Тогда он сказал: «Как так нет? Почему нет?» и ударил мужика. Я так думаю: он ударил мужика потому, что тот говорил «нет», а надо было говорить «да». А может быть и не потому. Известно, что мужика всякий бить мог. За это они теперь бьют сами.

Ну, посадил меня городовой на фургон к этому мужику и он повез нас к помещику. Помещик жил, как шейх. Только лавки у него не было, а остальное все: земля и большой дом. Городовой сел на ступеньку, а мне сказал, чтобы я не садился. — «Ты, — говорит,... твою мать. Ты, говорит, мать твою.... пешком походи». Начал ходить я пешком и думаю: «Какой такой русский человек — если он голодный, значит, он один голодный, другие не голодные. Слепой народ». Сюда хожу, туда хожу. Нет помещика. Останавливает меня городовой и говорит: «Ты, — говорит — ... твою мать, ты видишь сколько нам из-за вас страдать приходится». Я стою и молчу. А он мне «стой» говорит. Я все равно стою, я все равно молчу, я все равно думаю: «Какой такой русский человек, он страдает — значит, он один страдает, другие нет». Сейчас я думаю, что он тогда забыл, как я в тюрьме сидел, как по железной дороге ехал, как голодал у них в городе. Тогда он мне опять говорит: «Ты, — говорит, — ... твою мать, чего стоишь? Ходи». Я опять хожу. Туда хожу, сюда хожу. Вот помещик приехал. Городовой его давно увидел и сказал мне, чтобы я остановился. Я остановился. Приехал помещик и жена его приехала. Городовой сделал веселое лицо и крикнул им что-то такое: наверное, как у нас «салям алейкум». Начали они разговаривать. Быстро. Я не все понял. Я услышал, что городовой Абрека назвал, а жена помещика посмотрела на меня и сказала: «Интересный». Это по ихнему значит — красивый. Потом жена и муж поговорили между собой и сказали городовому: «Хорошо». Я понял, что теперь у меня служба будет. Городовой повернулся и ушел, а я за ним. Он увидел и крикнул: «Что тебе от меня надо? Зачем ты еще со мной идешь?» А я ему говорю: «Мать у меня в городе осталась. Как она там одна будет?» «Не смей идти, — ответил городовой, — теперь они твои хозяева». Что было делать... Я остался.

Я остался и помещик позвал какого-то человека и что-то ему сказал про меня. Этот человек повел меня, позвал другого человека и что-то ему сказал про меня. Этот человек тоже повел меня, позвал еще другого человека и что-то ему сказал про меня. Этот человек еще и еще другого человека позвал. Я, как сито на базаре, переходил из рук в руки.

— А накормили тебя?

— Нет... Наконец привели меня в барак, показали койку и сказали, чтобы я спал на ней. Я попросил, чтобы мне воду дали, сделал намаз и лег спать. Сплю, а сам не сплю. И когда все заснули, я поднялся и ушел в город.

— Я в эту ночь не могла заснуть, — вздохнула старуха.

— Она в эту ночь не могла уснуть... Конечно, не могла. Меня ждала и дождалась, чтобы я рассказал ей, как я поступил на место. Я ей говорю, чтобы собралась она. Она собралась и мы пошли. Тогда только я вспомнил, что дорогу забыл и спросить тоже не могу, потому что фамилию помещика совсем не знали. Куда идти? Конечно, к тюрьме. Ведь для нас там все от тюрьмы начиналось... Сидели, сидели мы около тюрьмы, а потом я подумал, что кроме пристава никто не может показать дорогу к этому помещику. Пойду, думаю, к нему.

Дальше... Пристав сначала рассердился, а потом велел расписаться, будто я деньги получил. Я расписался — крестик поставил. Он мне сказал, чтобы я за деньгами пришел потом. И опять полицейского позвал, другого полицейского, и сказал ему, чтобы он проводил нас. Полицейский вывел нас в поле и сказал, чтобы мы шли прямо. Мы пошли прямо и пришли, . куда надо поздно вечером.

Дальше... Пять лет я был у этого помещика стражником. Помещик, его жена и его сын очень уважали меня. Звали Абреком. Когда Абрека убили, помещик позвал меня и читал мне газету. Мне было жалко брата, но я ничего не смог сделать... Что я мог сделать?.. После этого я стал сильно бить мужиков. Разве не они в солдатской одежде за Абреком ходили и не давали нам жить?

Дальше... Вот прошло четыре года, и мы услышали, что царя нету. Я решил, что, наконец-то, можно вернуться домой и поскакал в Орел. Я решил, что уеду, если даже сам пристав не захочет, чтобы я уехал... Когда я вошел в полицию, смотрю — пристава там нету и весь народ вольный. Я зашел и говорю, чтобы мне сказали, где пристав. А все смеются. И объяснили мне, что пристава нету: царя нету и пристава нету. Есть комиссар. Мне все равно — я пошел к комиссару. Какое дело, такое дело, говорю, срок кончился, а меня в России держат и домой не отпускают.

Дальше... Комиссар был хороший человек, заплакал и говорит: «Если бы даже не кончился срок, ты теперь все равно домой поедешь». Он написал мне бумагу и сказал, что я теперь все могу делать. Никто мне ничего не скажет. Очень хорошо. Я поскакал обратно домой, запряг телегу, посадил на нее свою мать, а сам верхом приехал с нею в город. Я знал, где базар находится. Приехал на базар и продал свою лошадь (она, собственно, не моя, а помещичья была) — другую лошадь и телегу. И приехал сюда. Комиссар правду мне сказал: никто нас не тронул.

Бици дослушала Алимхана и встала приготовить гостям еду. Со двора принесла она горсточку лучин и разожгла чугунок. Из шкафа достала масло и сыр.

— Медди!

Медди высвободилась от старухи, которая все время, улыбаясь, гладила ее жесткую голову и накрошила сыр в глиняную чашу.

Алимхан молча и жадно смотрел за ними. Он не выдержал и проговорился:

— Я так соскучился, так соскучился, что запах этих лучин мне кажется лучше самого лучшего воздуха.

— Когда мы в Сибири, в Минусинске жили, мне чаще всего и больше всего чудился запах сухих листьев. Мы листьями огонь разжигали, когда прятались на Ассе от русских.

— Иэ, листья горят так, точно тает во рту сахар. Когда мы с ним (Алимхан избегал называть покойного Абрека по имени) пастухами были, мы тоже листьями разжигали костер. Ты помнишь, Бици?

— Я помню.

— Разве мы из-за их дыма тогда могли видеть такое наше будущее. Мы тогда даже не знали, что такое тюрьма.

— Ваше дело мужское, мужчина все должен знать. А кто мне скажет, за что меня и моих детей в плен взяли, за что умерли Ахмат и Лом-Али?

— Ты нам не скажешь, Бици, как они умерли?

— Так, как дети умирают, так и умерли. На реке Ассе, когда нас ингуши позвали к себе в гости, русские хотели взять Абрека. Ты знаешь, кого они взяли... Меня взяли и Зезык (она с нами осталась после того, как русские убили брата моего мужа).

— Знаю.

— Еще они взяли их, — Бици указала на детей. — Медди и теперь и тогда была старшей — ей было семь лет. Энист шесть лет было, Магомету пять лет, Ахмату три. А Омар-Али не родился еще, был в материнской тюрьме и в царскую тюрьму попал. Лом-Али, который после смерти твоего брата Алимхана родился, было два года.

Дальше... Умерли там те двое. Что я могла сделать, если каждый из нас был один слабее другого. И нас вернули в Грозный. Я долго удивлялась, что нас вернули так скоро, что не подождали, пока мы все умрем. Потом поняла: вернули, чтобы мы его мертвым увидели. Спасибо им хоть за это.

Дальше... Четыре года я растила мальчиков для мести. А теперь мстить некому. Приставов нет, начальников участков нет. Правду говорят люди, что бедному всегда не везет Гайк-мулла теснее поджал под себя ноги и сказал: — Ты не знаешь, Бици, сколько у нас дел впереди, потому говоришь так. Твои сыновья не только за отца должны мстить, но за всех нас, как их отец... Абрек был самим богом избранный человек. В другое время он был бы у нас имамом, как Шамиль, и весь народ пошел бы по пути праведному. Ой-йе-йе! Какой человек умер, какой человек умер! Я же говорил ему: чтобы он не ехал в Шали к этим проклятым Бойщиковым, чтобы он у меня оставался, пока поправится. Нет, поехал. «Твой, говорит, доктор слишком долго лечит, а мне долго в постели нельзя лежать». (Бойщиковы обещали ему русского доктора и русские лекарства). Тогда я побрил его и посадил на арбу к Ев-Мирзе. (Ев-Мирзу Бойщиковы прислали за ним). Уехал — ушел. Я почувствовал, что в последний раз вижу его и побежал за ним, чтобы вернуть. Но он мне сказал: «Надо мной смеяться будут, если я вернусь назад. Если сел на арбу, надо ехать. Ведь дальше лошадь вперед идет — человек вперед идти должен».

Дальше... Прошло одиннадцать дней. На одиннадцатый день приходит ко мне верный человек и говорит, что Абрек сказал, чтобы я прислал к нему вернейшего человека и взял бы его от Бойщиковых. Я целую ночь думал, кто же такой верный человек, который бы его даже у смерти вырвал. И я подумал: «Наверное, что я один такой». Утром я запряг фургон и поехал в Шали. Там я остановился у Ибрагима и послал его на Ев-Мирзаевские хутора сказать Абреку, чтобы к утру готов был. Когда прошла ночь, я поехал.

Дальше... Я поехал, но он не дождался меня. Я потом узнал, что дело было так: все они, которые против бога, против нас, и против народа, — собрались в лавочке Абу-Муслима, в задней комнате. На этот раз они не пожалели ситцу: сделали занавеску и поделили комнату на две части. В одну половину они посадили офицеров, в другую приводили своих помощников и заставляли их через занавеску рассказывать про Абрека. Они сделали это для того, чтобы офицеры не видели доказчиков, а доказчики офицеров. Увидят — обойдут и сговорятся сами.

Дальше... Поздно вечером Бойщиковы, офицеры и казаки посадились на коней. Впереди ехал Шагаб на серой лошади, не доезжая одной версты до хутора, он остановил всех и поехал вперед один. Сказал своим, чтобы они скакали, когда он даст сигнал — выстрелит. Хорошо. Шагаб поехал вперед и остановился около той сакли, в которой Абрек лежал... Абрек был человек, избранный Богом. Он знал наперед, что с ним будет. И сейчас он знал, что его продают, но не хотел, чтобы его взяли, как курицу. Он прислушивался к тому, что делается за стенами на дворе и услышал шорох. Может быть, это кошка пробежала — мы подумали бы. Абрек не подумал, что это кошка пробежала. Он встал с постели, взял патронташ и винтовку и вышел во двор. Там два дома, на Ев-Мирзаевских хуторах. Абрек был в одном — теперь решил перейти в другой. И когда он дошел до другого дома, он проклял предателя: Шагаб выстрелил в спину Абреку и ранил его. Йе, дели мосту гай. Упал Абрек, вскочил и побежал Абрек. И опять упал: наткнулся на копну соломы. Может быть, что он еще побежал бы, но враги кричали со всех сторон. Тогда он лег и запел ясин9, стреляя в врагов.

Но что он мог сделать — один и раненый? Ничего не мог. Ранил только двух, а к утру его убили.

— Йе-эх!

— Убили! Ну, как надо, составили протокол, привезли в Шали и положили в сельское правление. Хабар по всей Чечне пролетел, как молния со всех аулов, со всех ущелий народ спешил в Шали. Арбами и фургонами запрудили улицы. Как жуки, вычернили базарную площадь.

— Йе-эх!

— Как жуки, как жуки. Всюду было черно.

— Я тоже помню, — сказал Магомет.

— Ты тоже помнишь. Тогда тебя, вас тоже привезли в Шали. Я тоже тогда пробился к правлению. «Мулла я, — говорю, — или не мулла. Пропустите меня». Пропустили. Смотрю и не верю. Не он лежал там, Бици, волла-ги биллаги 10, не он. Жив, жив Абрек и теперь придет к нам и поведет нас на байтулгай11. Почему я так думаю. Потому, что тогда я его побрил за одиннадцать дней до смерти, а у мертвого борода была длинная: я его одиннадцать дней тому назад побрил, а у мертвого волосы были длинные. Не могли волосы и борода за одиннадцать дней так отрасти. Кто говорит, что умер Абрек? Нет! Жив он, жив!

— Зезык сказала, что мертвый Абрек.

— Зезык! Зезык надо было, чтобы Абрек умер. Что ей от того, что он жив. Ведь когда убили брата Абрека, Солтамурада и она сделалась вдовой, да еще Лом-Али умер — ей надо было свою жизнь начинать снова, ей надо было снова замуж выйти. Если бы ей тогда меня мертвого показали и сказали бы: «Скажи, что это Абрек», она и на меня сказала бы, что я Абрек. Только бы ее на волю выпустили, только бы ей позволили домой вернуться и женихов искать. Да.

Дальше... Зезык сказала, что это Абрек. Какой у них праздник был, какое у нас горе было! Они себе пир устроили — пристава и офицеры. А мы по всей Чечне поминовения устроили — резали быков, овец, пекли лепешки и раздавали бедным.

Дальше... Дальше, когда ты ездила в город и хлопотала, чтобы позволили хоронить Абрека по-мусульмански, в это же время ездили в город Бойщиковы торопить, чтобы им заплатили деньги. Когда пришла в дом к начальнику области, они уже у него сидели. Когда тебя завели в комнату к Начальнику области, их из этой комнаты через другую дверь вывели, начальник области им из своего кармана шестьсот рублей дал и написал в банк бумагу, чтобы им царских денег восемнадцать тысяч рублей выдали. За эти деньги продали Бойщиковы Абрека.

Дальше... За такие деньги продали Бойщиковы Абрека, за такие деньги Бойщиковы продали свою честь... Потом было еще хуже. Бойщиковы взяли деньги и положили в свой карман и дрожали над ними и даже своим друзьям, тем, которые вместе с ними продавали Абрека, не хотели дать долю. Ев-Мирза пришел к ним и говорит: «Дайте, говорит, мне мою долю или я всему народу расскажу, кто Абрека продал». Шагаб испугался. Он вынул деньги из переднего кармана и дал ему триста рублей. Вот так.

Мулла показал, как вынимал Шагаб Бойщиков деньги из кармана, какие делаются на груди на бешмете...

— Такое вот дело было у нас в Чечне...

— И они до сих пор живы?

— Живы, что сделаешь, когда ослабли мы после Абрека.

— Что ты скажешь, Бици, что скажешь, — почти вскрикнул Алимхан.

— Сказала бы рыба, да воды полон рот... Что я могу сказать, Алимхан. Вот, — кивнула в сторону сыновей Бици. — Они — мое богатство.

— Ой, Магомет! Ой, Омар-Али! Будьте вы прокляты, будь я проклят, если мы не поквитаемся с этим предателем.

— Не вам придется квитаться. Народ поквитается с ним, если нужно будет.

— Почему ты говоришь, «если нужно будет».

— Потому то я, Гайк-мулла, верю — он жив, Абрек.

— Если бы он был жив, разве мы жили бы так, как сейчас живем? Нет, нашего короткоухого волка на войне убили.

— Стыдно так говорить, Бици. Разве мы, его друзья, забыли тебя? Разве мы, его друзья, оставили тебя с твоими детьми? Разве мы, его друзья, ему памятник не построили? Разве мы, его друзья, не просили тебя, чтобы ты ушла из города и жила бы у нас, пока ваши родичи вернутся из ссылки? Разве это жизнь среди чужих людей. Кем твои дети должны быть? Твои дети, его дети, должны быть чеченцами. Скоро будет война. Вместе с кем они пойдут на войну, если они по-чеченски даже говорить забывают?

— Я чеченец, — твердо сказал Магомет.

— А ты видел, как чеченцы живут? Ты хоть один раз в ауле был? Ты хоть в мечети был? Ты по-чеченски Богу молиться умеешь? Уй, Бици, ты как хочешь, а я возьму мальчиков к себе в аул.

Бици отпрянула:

— Нет, я не отдам в аул. Их убьют кровники, а они не сумеют защитить себя.

— Как так убьют? Почему убьют? Кто посмеет убить моего гостя? Или у нашей фамилии всего две курицы? Или с нашей фамилией никто считаться не будет? Да если кто-нибудь — какой бы сильной фамилии он ни был — его пальцем тронет, я подниму своих в Бачиюрте, я подниму своих в Ойсунгуре и в Герменчуге. Я наберу целый полк из своей фамилии и мы сметем тайп12 убийцы с лица земли. Нас знают, Бици, и никто не захочет делаться нам врагами. Никто не посмеет тронуть твоего Магомета — моего гостя.

Бици посмотрела на Магомета. Оживилось его усталое бескровное лицо.

— Пусть едет, — сказала она, — пусть. Только пусть один едет. Омар-Али со мной останется. Двоих я не отпущу к тебе.

— Хорошо, пусть едет один.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Абреческое племя роман iconЭта книга была написана на основе реальных событий и личного опыта....
Она подается как роман, цель которого защитить маленькое племя аборигенов от так называемого законного вмешательства в их жизнь....
Абреческое племя роман iconИзначальная племенная структура представляет собой маленькую группу,...
Изначальная племенная структура представляет собой маленькую группу, основанную на общем происхождении и родстве, и племя доисторической...
Абреческое племя роман iconВопросы: 
Вси бо есмы от мало до велика братия едины, род и племя едино, едино крещение, едина вера христианская. Дмитрий Донской 
Абреческое племя роман iconЭто не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины...
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconРоман
Вера Феонова. Перевод, 1999 © Б. Дубин. Вступление, 1999 Роман-цивилизация, или Возвращенное искусство Шехерезады
Абреческое племя роман iconВ. Долохов, В. Гурангов Фейерверк волшебства. Энергетический роман, разжигающий внутренний огонь
Настоящий роман является попыткой передачи опыта энергетических практик авторов, главными из которых являются
Абреческое племя роман iconСимон Львович Соловейчик. Учение с увлечением
Да какой это роман! — возмутится читатель, перелистав страницы книги. — Это не роман, а обман!
Абреческое племя роман iconКомедия положений, разворачивающаяся в академическом межкультурном...
Это противостояние приводит ко многим трагикомическим событиям…Это роман о любви, о понимании того, что есть красота. В 2006 году...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница