Абреческое племя роман


НазваниеАбреческое племя роман
страница5/11
Дата публикации03.04.2013
Размер1.89 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

*

Новая молитва была не такая, как первая. Люди разбились на два десятка групп и каждая имела своего шейха, своего имама.17 Горцы, среди которых было мало мюридов, собирались по ущельям около своих мулл и молились отдельно.

Каждая группа молящихся решила назвать своего кандидата в президиум, и, по приказанию Тапы, студент записал их. Перед голосованием Тапа объяснил, что везде призван к власти народ, существует порядок. Предложения обсуждаются в порядке поступления.

Тапа стал называть фамилии из списка, который он уже зачитывал, и спрашивал народ, кто за — и каждый раз поднималось десять тысяч рук. Они были похожи на поросль молодой кукурузы.

— О, божий враг, что он с нами делает? — приговаривал догадливый мулла, покорно поднимая руку, — что он делает?.. Знаю, что обманывает и обманываюсь. Когда же сгорят в огне наши адаты?

Кончив со своим списком, Тапа взял у студента второй и начал голосовать кандидатов, предложенных делегатами. Получалось изумительно смешно: за каждого вновь названного делегата голосовала только его группа.

Мулла оглядывался и ругался.

— О, Божьи враги, Божьи враги... Хорошо, что нашего Дада-шейха они записали... А не то что было бы!

К концу голосования Тапа охрип и попросил студента сообщить делегатам результаты: единогласно были избраны в президиум кандидаты, имена которых Тапа зачитывал в самом начале. Те, которых предлагал народ, не собрали большинства.

Тапа атаковывал делегатов неумолимо; не давая им опомниться, он опять выступил вслед за студентом и сказал, что пришли гости, которые будут приветствовать съезд, что гостей надо выслушать по-чеченски; и с вниманием и почтением.

Мусса перевел на чеченский язык свое, что сказали гости и объявил сегодняшнее заседание закрытым. Напрасно протестовали делегаты, в особенности хриплый чеченец, который один раз уже одолел Тапу, но Тапа заявил, что раз голосование прошло, ничто не может изменить решения народа — тем более сейчас, когда заседание закрыто. Что если черный горец очень сильно хочет, то его особое мнение секретарь запишет в протокол. Больше ничего Тапа сделать не может.

На землю присели сумерки. Шуршала встревоженная трава. Далеко на севере зловеще сплетничали зарницы.

Люди не расходились, собирались вокруг спорящих. Магомет, как жеребенок, не отступал от муллы, который схватил за руку хриплого горца и для начала спросил его:

— Ты откуда?

— Шароевский.

— Теперь ты видишь, что ты, по меньшей мере, достоин того, чтоб на тебе возить муку?!

— Что ж из этого? Благодаренье богу: я все равно останусь стоять на двух ногах.

— Тем хуже! Уж если они поросли шерстью, как ты показал нам сегодня, лучше было бы иметь их четыре: мы не чувствовали б себя такими обиженными, как теперь... Чего ты хотел?

— Правды...

— Где же ты ее думал найти? На земле, оскверненной неверными?

— Везде ее надо искать.

— О, да обезобразит тебя (если еще можно) аллах! Откуда вы берете эти истины?.. Кто сказал вам, что ими можно латать штаны... Неужели нет в жизни ничего другого?

— Есть: тарикат. Верно?.. Так, вот, если ты говоришь, что верно, то тарикат не для того, чтобы ходить голыми.

— Теперь я все понимаю: ты чей мюрид, да сохранит аллах тайну познания твоего шейха? — разочарованно спросил мулла, собиравшийся приобрести своему шейху нового последователя.

— Юсупа-хаджи.

— Пусть будет так.

Мулла тронул Магомета за плечо и, выбравшись с ним из толпы, пошел к выходу.

— О, аллах, аллах! — вздыхал он. — Смотри, Магомет, и впитывай в себя разнообразие мира, в котором трудно приобрести науку истинную, а в ложной нет пользы. Когда ты вырастешь...

— Мне уже без двух пятнадцать лет! — вскричал Магомет.

— Когда ты вырастешь, Магомет, для тебя взойдет солнце: когда взойдет солнце — тебе не нужен будет Сатурн. Солнце — истина. Оно видимо только зрячим, перешедшим через слепоту и колебание. Не прозреет тот, кто не исследует: не исследует — кто не сомневается. Будешь одиноким и соединишься с тем, кто выражает вселенную.

Магомет смутно понимал таинственный смысл вещаний Гайк-муллы, похожих на зарницы. Он хотел принять их в качестве знающего и промолчать, но на мосту, когда увидел мерцанье воды, услышал ее ленивый всплеск, спросил:

— Ты о ком говоришь, Гайк-мулла?

— О Юсупе-хаджи и шароевце. Этот толстозадый дурак (ты не проговорись, что я назвал его дураком) — шейх бедных людей. Он учит их довольствоваться бедностью. Какая жизнь будет, если все пойдут за ним?

— А Дада-шейх?

— Дада-шейх... (Магомет почувствовал, что мулла улыбнулся). Дада-шейх знает слияние через одиночество с тем, кто выражает вселенную. Ты думаешь, когда он сидел на съезде — он только на съезде сидел? Семьдесят оболочек имеет шейх, еще в семидесяти точках вселенной был Дада. Он знает прошедшее, настоящее и будущее и внушает нам свое знание, чтобы мы были сильны. Слушай меня, Магомет: сейчас мы идем по земле, отнятой у нас неверными. Не пройдет и года — мы очистим ее. Земля эта будет землей ислама. Где твой отец, Магомет?.. Ведь Чечне нужно сейчас, чтоб у нее был такой человек... Скажи, что может быть доброго от того, что каждый аул имеет своего шейха, а если не одного, то двух. Первого — для таких, как я, второго — для таких, как этот горец из Шароя... О, аллах аллах...

В базарных переулках на перекрестках улиц настораживались толпы. Где-то в глубинах дворов истекали страстью гармоники, взвизгивали женские голоса.

*

Съезд затягивался. Чечня говорила впервые за пятьдесят лет. Однажды, выйдя из дому, Магомет и Гайк-мулла встретили на мосту толпу, провожавшую медленную телегу.

В ней везли мертвого чеченца. Голова его моталась и глухо постукивала о дно, а лицо затекло кровью и нельзя было разобрать черты. В рваные прорехи одежды видно было тело и черные рубленые раны.

Рассказывали, что на вокзале казаки, солдаты и слобожане убили чеченца за то, что он не хотел сдать револьвер...

— Вот тебе и братья, — вздохнул мулла, выводя Магомета из толпы. — Ну, хорошо: наше слово последнее будет в этом деле.

Делегатов на треке собралось мало. Многие уехали, прослышав о самосуде над чеченцем. Оставшиеся были сумрачны и молчаливы.

Растерявшиеся члены президиума затягивали начало заседания и делегаты, собираясь в кружке, сдержанно говорили о происшествии. Они знали имя убитого, состав его семьи, тайп, к которому принадлежала семья.

— Отомстим, — пообещал односелец убитого.

— Если не будем мстить, они не оставят нас небитыми. Двух за одного, трех, четырех. Русских много.

— Ты хотел сказать: братьев много? — с усмешкой вмешался в беседу мулла.

— Каких братьев?

— Ты уже забыл? Вспомни, как называли нас братьями казачьи офицеры и мужики из рабочего совета.

Мулле не ответили. Всех отвлекло движение в президиуме, все оглянулись. Там зачернели черкески казачьих офицеров и сатиновая косоворотка пухлогубого председателя совета. Тапа позвонил и делегаты медленно и неохотно собрались.

Маленький и бритый представитель совета поднялся на возвышение и взволнованно взбил пятерней длинные гладкие волосы.

— Товарищи чеченцы! Только третьего дня мы вместе проклинали жизнь, какая была при царе. Царь угнетал не только вас — угнетал и нас, и миллионы рабочих и крестьян...

Председатель совета говорил не громко и не совсем складно. Его слова быстро и связно, с пафосом переводил чеченцам постоянно находившийся при президиуме аккуратный студент. Пафос студента не увязывался с тем представлением о речи председателя, которое создавалось от его манеры говорить. Чеченцы принимали ее, как версию, наспех сочиненную студентом, чтобы успокоить их.

— Конечно, теперь провокация виновата, — пришептывал мулла. — А пусть они покажут ее нам: мы расправимся с нею.

После председателя совета не возвышенье взобрался казачий офицер.

— Братья-чеченцы! Тот народ, который освободил и себя и вас, который и себе и вам завоевал право на устройство своей жизни, этот великий народ выразил свою мудрость в пословицах и поговорках. И вот одна такая пословица говорит что тому, кто старое помянет, глаз вон.

— Дорогие братья-чеченцы! Казачество было самым свободолюбивым сословием в Московском государстве. Четыреста-пятьсот лет тому назад оно уже не хотело подчиняться тяжелому игу московских князей и царей и уходило из-под их власти на далекие окраины государства, чтобы здесь сохранить свою исконную вольность. Как видите, мы триста лет тому назад были уже социалистами-революционерами. Три дня назад я приветствовал вас от имени славного казачества и по старой доброй русской привычке, от всей широты русской натуры предлагаю вам: давайте забудем старые счеты, старую кровь и будем жить мирно и дружно, по-братски. Провокация...

— Опять провокация, да обезобразит их аллах, — сердечно пожелал Гайк-мулла, а из рядов выскочил старый чеченец с седой острой бородкой и с острым носом. Овчинная шуба его лоснилась от давней носки, на поясе сверкал кинжал и патронташ, на правом плече винтовка. Он остановился перед столом президиума и прокричал:

— Как он может так говорить, когда казаки все время с нами воевали? Как он может так говорить, когда в Москве один царь был, а здесь тысяча царей было и все казаки? Как он может так говорить, когда они и сейчас на нашей земле живут? Кто убил на вокзале невинного человека? Казаки! Долой казаков! Не надо казаков! Резать надо казаков! Убивать надо!

— Верно! Правильно!

Встал Дада-шейх:

— Мы сейчас нашего гостя слушаем, врага, но гостя. Мне ли учить вас, как мы должны относиться к гостю? Что верно — верно, что правильно — правильно, но мы с ними в другом месте об этом поговорим. А теперь хлопайте, но хлопайте мало.

Старик не унимался:

— Если я верно говорю, то почему не послушать меня, почему его слушать? Или он думает, что если он сказал слово «братья», — мы сразу все забудем. Или он думает, что мы не мужчины? Ой, народ! Когда на зиму ласточки за горы улетали, одна ласточка здесь осталась. Она встретила весной своих подруг и попросила рассказать ей заморские хабары и умерла, пока слушала. Народ, не будем похожи на одинокую ласточку. Если мы много будем слушать, много умрем!

— Верно ты говоришь, старый человек. Ей-богу, ты как чеченец говоришь! Война! Война!

Делегаты кричали, бряцая оружием, а сидевшие в президиуме беспомощно смотрели на Дада-шейха. Он встал еще раз и сказал, уверенно преодолевая крики:

— Народ, наступил час обеденного намаза. Будем молиться.

*

На утро мулла не повел Магомета на съезд.

— Нечего там делать... Собирайся, поедем сегодня.

— А школа? — напугалась Бици.

— Школа останется на том же месте. Откажитесь вы от своих русских дел. Разве не слышите вы ангельских труб, предвещающих большие дела на земле?

Бици не спорила с гостем. Она бросила короткий взгляд на Магомета, увидела радостный румянец на его лице и, защемив тоску, вышла в другую комнату — собирать сына в дорогу. Сборы были недолгие: три пары розоватого белья. Бици не застала муллу, когда вернулась в комнату: он вышел искать подводу. Стыдясь своей радости, Магомет один сидел за столом и складывал учебники, на которых усохли жирные чернильные пятна.

— Смотри, Медди, никому не давай, — завещал он...

— Никому, кроме огня, — смешливо вмешалась Бици.

— Я сама буду читать, — возразила Медди.

— Спасибо тюрьме: ты единственная образованная барышня во всей Чечне, — опять засмеялась мать.

Она подвела сына к окну и оглядела его костюм:

— Не надолго хватит его в селении. Первым делом ты будешь ездить верхом — у тебя протрется здесь, — хлопнула мать Магомета по мягкому. — Второе — будешь лазать на деревья и порвешь на коленях. Не останься, ради аллаха, вовсе без штанов и, если останешься, не кричи об этом.

В материнской усмешке чувствовалась горечь. Мать часто прятала глаза или отворачивалась, поглядывая за окно.

— Вот и наседкой я стала. А прежде люди звали меня орлицей... Медди, пойди и купи хлеба.

Оставшись с Магометом, Бици прижала к груди его жестко стриженую голову.

— Береги себя, сын... Конечно, я знаю, что от людей нельзя отставать, но ты никогда не жмурь глаза перед опасностью. Тогда она тебе будет подчиняться. Может быть, я напрасно 'Молитва.

говорю тебе это, но, еще, может быть, что наступают великие времена. Твой отец ждал их и многие из людей, которых мы видели в Сибири. Вчера убили нашего чеченца. Завтра нам надо убить их русского.

Со двора донесся голос муллы. Он остановился около Энист, раздувавшей мангал и весело кричал:

— Ой, Энист, как бы не разбежался у тебя огонь!

Мулла вошел в комнату со свертком, от которого шел крепкий запах крашеной материи.

— А жалко тебе с сыном расставаться, Бици?.. Не бойся, ведь он у меня будет.

Энист принесла из пекарни хлеб, выпеченный из кукурузной муки и пшеничного размола, сплошной, как сырое тесто.

— Теперь горожане тоже . знакомятся с нашей кукурузой, — злорадно посмеялся мулла.

— Плохо знакомятся. Разве похож этот кирпич на наш чурек?

— Там лучше. Дада-шейх говорил вчера: «Надо держать пшеницу — будет голод».

— Нам нечего держать... Кто везет вас? — вспомнила Бици, когда Медди шепнула ей, что еда готова. — Магомет, поди с Энист и позови его. Пусть Энист посторожит лошадь на улице.

Магомет ввел в комнату владельца арбы, серебряного с чернью тавлинца, веки которого съела трахома. Мулла встал навстречу ему и пригласил:

— Садись, Салман!

— Сиди, сиди, мулла, — забеспокоился, замахал руками Салман и, так как он хотел есть, но стеснялся этого, заулыбался Медди, любопытно раскрывшей глаза на нового человека.

— Садись и ты, Магомет, — предложил мулла, когда Бици внесла и поставила на стул глубокую фарфоровую чашку, в которой плавали в масле мелкие куски мяса и лук. — Ты едешь и не делай из себя гостеприимного хозяина.

Ели старательно и молча. Оставили для хозяев несколько кусков на дне чашки. Поговорили о неприметных в обыденности пустяках и встали из-за стола.

Мать и сестра вышли провожать Магомета. Медди несла его черное пальто и узелок с бельем. На улице мать вгляделась вдаль направо и налево и сказала сокрушенно:

— Нет Омари-Али... Право же, из него выйдет русский босяк.

Арба звонко загромыхала по мостовым знакомых улиц, и Магомет быстро узнал неудобство молодцеватого сидения на борту арбы. От бульвара они свернули в переулок и проехали мягкую немощенную площадь. Квартал низких сгорбившихся домиков окраины долго еще потом вспоминался Магомету. Черный пес громким лаем проводил арбу до поля. Магомет переводил глаза с одного на другое. Земля дышала угрюмо. В ее испарениях зыбился зеленый хребет Сиюра-Корта, такой маленький и чахлый, если на него смотреть из города. На дальнем краю его, точно нестройное войско, стояли нефтяные вышки.

— Это наша земля, наши промыслы, — объяснял мулла Магомету. — Помнишь, на съезде председатель был Тапа — это его земля.

— Значит его, а не наша.

— А он разве не чеченец? Чеченец, значит, наша.

Встречные, которые ехали на арбах или фургонах или верхами, приветствовали муллу:

— Уо, селям алекюм!

— Уо, алекюм селям!

Некоторые остановились.

— Ты из города едешь, мулла?

— Я из города еду. А ты из села едешь?

— Я из села еду.

— Маршойлла?

— Маршойлла.

Разъезжались, но отъехав немного, встречный останавливал своего коня и кричал мулле:

— Ой, мулла! Правду говорят, что в городе Бакара Автуринского убили?

— Правду говорят.

— Йе, гяуры, ей! — вскрикивал тот, понукая лошадь.

Встретился верховой чеченец. Когда он проехал, мулла обернулся к Магомету и сказал:

— Это твой кровник. Ты не бойся, он тебя не знает... А если бы и знал, все равно не тронет, раз ты со мною. Мой тайп — сильный.

— Слушай, — спохватился он, заметив муку на лице Магомета, — даже курица не выдержала бы сидеть на таком месте. — Садись на сено.

— Ничего, ничего, — слабо запротестовал Магомет и пересел, а мулла вспомнил начало беседы.

— Самое главное, чтобы у человека тайп был большой. Разве маленький тайп — тайп? Разве маленькая фамилия что-нибудь может сделать? Разве с нею кто-нибудь считается?

Празднично цвели деревья, нежно зеленела трава. Впервые Магомет дышал вольно. Солнце слегка обожгло ему лицо и Магомет, почему-то стыдясь муллы, отворачивался и смотрел назад, на легкие струйки пыли из-под арбы.

Мулла не переставал говорить о сроках освобождения, которое придет после газавата.18 Магомет легко запоминал их. Потому что вокруг было так легко и радостно, грядущая война казалась ему веселой и праздничной. Возчик Салман, чей-то в Бачин-юрте работник, молчал, не вникая в слова муллы. И мулла спросил его:

— Ты будешь воевать?

— Здесь не буду. Наша земля там, — показал тавлинец за горы. Справа, под полотном железной дороги, тянулись телеграфные провода, сильные своим таинственным смыслом. Тонкой журавлиной лапой вытянулся отрог Сиюра-Корта, за которым буйствовал Аргун, отмеченный синеватой лентой дальних деревьев.

Точно шуточные, захлопали где-то впереди выстрелы. Мулла схватился за вожжи и остановил коня:

— «Не знаю» тысячу рублей стоит.

За придорожной канавой рос кустарник, скрывавший дали. Магомет привстал на арбе и посмотрел поверх кустов, верхушки которых сливались в море, искрящееся зелеными листьями. Неподвижная морщина дороги далеко впереди упиралась в красный мост и вслед за ним в белые домики густо затканного садами селения. Около моста выстрелы вспыхивали, точно узелки запутанного клубка ниток. — Так, так, — пробормотал мулла, выслушав Магомета и решительно погнал коня прямо через канаву. Лошадь взгорбилась острым углом и, вытянув арбу, вошла в кустарник, подминая жалобно свистящие ветки.

— Так, так, так, — не переставал бормотать мулла и беспокойно припрыгивал на арбе. — Как ты думаешь, что это, Салман?

— Стрельба, — ответил тот.

— Ты тоже говоришь иногда правильные вещи.

— И меня бог наградил разумом.

— Ничего не поделаешь: ты прав.

Стрельба умолкла, разорвавшиеся где-то в высоте двумя последними обрывистыми выстрелами. Стало тихо.

— Поедем, — переждав, приказал мулла.

Мостов оказалось два: колесный и железнодорожный. На железнодорожном громкоголосой волнующейся толпой стояли чеченцы. Через кукурузные поля, на том берегу Аргуна, спокойно, не оглядываясь, уходили в Чечню всадники в бурках.

Салман остановил лошадь у въезда на мост, а мулла пошел к толпе. Люди расступились, и мулла увидел два солдатских трупа, брошенных поперек рельс.

— Автурницы? — крикнул мулла вслед уходящим чеченцам.

— Ей-Богу так, — ответили ему.

— За Ахмата?

— Тоже так.

— Бог будет судить, правильно или неправильно это, — сокрушенно вздохнул мулла. Его поддержали, но многие внутренне улыбались и старались не смотреть друг на друга, чтобы не прыснуть смехом.

Магомет тоже сошел с арбы. Убитые солдаты, вероятно, призванные до срока перворазрядники, были молоды. Странны были их безусые землистые лица. Но Магомету не стало жалко их. Правда, как-то по-новому гулко забилось сердце, но губы задрожали, преодолевая усмешку, такую же радостную, как у других.

Вслед за муллой Магомет перешел мост и спустился с железнодорожной насыпи на низкий берег Аргуна. Там около белой палатки невесело горели под закопченным котелком полена. Внутри палатки, еще пахнущей человеческим теплом, кожей и ржаным хлебом, лежали шесть убитых.

— И, аллах! — воскликнул мулла и потянул Магомета к другому мосту — проезжему. — Едем, Магомет... Не видал ни верблюда, ни погонщика. Поедем, — крикнул он Салману.

На аульской улице сколачивались людские группы. Мулла подавал им «селям». Навстречу арбе, к мосту, вперегонку бежали дети и, точно крылья бабочек, поблескивали изнанки их бешметов. Один мальчик остановился, приметив на арбе форменный картуз Магомета и крикнул:

— Вот русский!.. Убейте его!..

— Вот как!.. — засмеялся мулла и сказал, обернувшись к Магомету: — Не бойся. Если на тебе даже царская корона будет, никто не убьет тебя, пока ты со мной, а когда ты будешь у меня, на тебе будет папаха...

Солнце большое и круглое, повисло за спиной, когда въехали в Бачин-юрт. Широкая улица, безлюдная и тихая, приняла их. За плетнями и деревьями, белыми в цвету — стыли длинные лысые дома. На балконах, тянувшихся вдоль каждого дома, сидели женщины, склонившись над деревянными блюдами, в которых месилось тесто. Завидев муллу, они приветствовали его молча, приподнимаясь.

Длинношерстные белые псы перепрыгивали через плетни и остервенело гнались за арбой.

— Дылида, — отгонял их мулла.

Где-то за домами пели...

Мулла приказал возчику свернуть в переулок, такой тесный и темный, что оси арбы цеплялись за плетни.

— Здесь все наши живут, Ботоевский тайп живет здесь, — широко провел рукой мулла. Переулок уперся в дрючья, просунутые в околья. Это были ворота. Подбежал рыжий парень и торопливо вытянул дрючья, сбросив их на землю.

— Я тебе товарища привез, — крикнул мулла парню.

— Очень хорошо, что товарища.

— Ты еще не знаешь какого, а уже говоришь, что очень хорошо.

— Потому хорошо, что он гость: еще лучше потому, что этот гость приехал с тобой.

— Хитрый ты.

Вслед за муллой Магомет перешагнул маленький плетень, отделявший двор от садика, взлелеянного около дома. Они вошли в кунацкую и Магомет впервые увидел настоящую чеченскую комнату. Любопытствуя, он стал осматривать ее убранство.

Две стены были увешаны парой чеченских ковров, сделанных из войлока, окрашенного в синее и красное. В красное поле одного ковра был вшит синий узор, похожий на листву деревьев или на рога оленя. Такой же красный узор вшит был в синее поле другого ковра.

В простенке висело неровное зеркало. Под ним стоял стол, крытый кружевной скатертью и уставленный фотографиями. На одной был заснят красивый офицер в каске, похожей на перевернутое ведро, украшенное двуглавым орлом.

— Это кто? — спросил Магомет.

— Мой старший сын. Захотел сделаться офицером и теперь — сам отвечать будет. Как смеялся твой отец, когда увидел эту карточку. «Мулла, — говорит, — ты счастливый человек: сейчас у тебя перед царем защитник есть — твой сын. Когда революция будет, у тебя опять защитник будет — я».

Мулла, как всегда, засмеялся старой абреческой шутке.

— Для чего тебе так много, — спросил Магомет, показав на кровать, едва ли не до потолка взгорбившуюся подушками, одеялами и тюфяками.

— Для гостей, Магомет, не для себя. Иногда очень много гостей бывает и всех надо уложить спать.

Мулла вышел и Магомет занялся оружием. Две шашки с рукоятями, отделанными серебром, висели рядом, а сбоку приютились кинжалы и старинные пистолеты. Магомет снял со стены один кинжал и обнажил его, но в этот миг в комнату вошла девушка с тазом и кумганом.

— Меня не зарежь, — засмеялась она, показав белые, молодые зубы. Магомет покраснел и ответил:

— Зачем же вас, женщин, резать?

Девушка поставила таз на пол и сунула в руку Магомету кусочек мыла. Еще не кончил умываться Магомет, когда мулла вернулся в комнату. Он сел и сосредоточенно наблюдал за Магометом.

— Волла-ги, билла-ги! Тебя с самого начала надо чеченцем делать.

— Ты даже умываться, как надо, не умеешь. Садись.

Магомет покорно сел на стул.

— Теперь стаскивай с себя сапоги.

Магомет стащил сапоги.

— Теперь помой себе ноги.

Магомет попытался отнять у девушки кумган, чтобы самому полить пыльные ноги.

— Это не твое дело, — заметил мулла, — ты гость и хозяйка должна быть с тобой, как с гостем. Иначе на что мне дочка?

Краснея, отворачиваясь от девушки, чтобы не встречаться с нею глазами, Магомет мыл ноги, а мулла мял в пальцах его сапоги и удивлялся:

— Как могут люди такие гири носить на ногах. Надо сшить тебе сафьяновые чувяки и чеченскую одежду... Тогда ты совсем наш будешь... Теперь дай ему прополоскать рот и принеси поесть...

Магомет прополоскал рот и девушка ушла, взяв с собою таз и кумган. Через несколько минут она вернулась с черным подносом, на котором стояли тарелки и чашки. В одной чашке был сыр, покрошенный и политый растопленным маслом, в другой тоже сыр, политый сметаной. В тарелке — ломти пресного пшеничного чурека.

— Ну, теперь учись есть по-нашему, — улыбнулся мулла, и отломив кусок хлеба, опустил его в чашку с сыром. Действуя хлебом, как ложкой, он загребал сыр и подносил ко рту, не роняя крошек. Магомет подражал мулле, но не получалось.

Вошел Ахмат — парень, который встретил Магомета и муллу. Магомет вскочил, чтобы уступить ему место.

— Опять ты плохой чеченец: ты не знаешь, что ты гость и что гость старше всех хозяев в доме. Ты даже старше меня сейчас. Обживешься — тогда хуже будет: тогда ты станешь, как родной сын.

— Я буду торопиться, чтобы поскорей сделать его своим братом, — улыбнулся Ахмат.

Ахмат остался стоять у двери и когда Магомет и мулла кончили есть, мягко скользнул к столу, подхватил поднос и вынес его. Он скоро вернулся с двумя стаканами чаю и с медом.

Мулла, принимая стакан, сказал: «Алхам-дулла».19

После чая опять с тазом и кумганом пришла девушка. Магомет и мулла прополоскали рты и вышли во двор, чтобы оставить девушку одну, пока она будет стлать постель. Они стояли под деревьями. Где-то в темноте урчал невидимый пес. Под навесом задыхалось пламя опущенного в масло фитиля. Около него, хлопая ладонью по ситу, ритмично вздрагивала черная, похожая на ведьму, женщина.

— Ой, Ахмат! — крикнул мулла, когда девушка вышла из кунацкой, — возьми своего гостя.

Откуда-то из тьмы вырос Ахмат и тронул Магомета за плечо. Он ввел его в кунацкую и посадил на разостланную на полу постель.

— Давай ноги.

— Не надо. Я сам.

— Давай, давай! — твердо сказал Ахмат и Магомет подчинился.

— Ты завтра утром пойдешь лошадей поить? — спросил он.

— Конечно, пойду.

Магомету хотелось поговорить еще, но как только он опустил голову на подушку и почувствовал сухое тепло одеяла, глаза его закрылись и он уснул.

Ахмат задул лампу и бесшумно вышел из комнаты.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Абреческое племя роман iconЭта книга была написана на основе реальных событий и личного опыта....
Она подается как роман, цель которого защитить маленькое племя аборигенов от так называемого законного вмешательства в их жизнь....
Абреческое племя роман iconИзначальная племенная структура представляет собой маленькую группу,...
Изначальная племенная структура представляет собой маленькую группу, основанную на общем происхождении и родстве, и племя доисторической...
Абреческое племя роман iconВопросы: 
Вси бо есмы от мало до велика братия едины, род и племя едино, едино крещение, едина вера христианская. Дмитрий Донской 
Абреческое племя роман iconЭто не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины...
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconРоман
Вера Феонова. Перевод, 1999 © Б. Дубин. Вступление, 1999 Роман-цивилизация, или Возвращенное искусство Шехерезады
Абреческое племя роман iconВ. Долохов, В. Гурангов Фейерверк волшебства. Энергетический роман, разжигающий внутренний огонь
Настоящий роман является попыткой передачи опыта энергетических практик авторов, главными из которых являются
Абреческое племя роман iconСимон Львович Соловейчик. Учение с увлечением
Да какой это роман! — возмутится читатель, перелистав страницы книги. — Это не роман, а обман!
Абреческое племя роман iconКомедия положений, разворачивающаяся в академическом межкультурном...
Это противостояние приводит ко многим трагикомическим событиям…Это роман о любви, о понимании того, что есть красота. В 2006 году...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница