Абреческое племя роман


НазваниеАбреческое племя роман
страница7/11
Дата публикации03.04.2013
Размер1.89 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

*

Представителями Чечни на объединенный съезд горцев приехали — ротмистр Эрмоев, плосколицый артиллерийский офицер Кугушев, Дада-шейх, десяток Хаджиев и мулл и два десятка благочестивых в исламе старцев.

На вокзале во Владикавказе Эрмоев и Кугушев, простившись со старцами, уехали. Дада-шейх привел оставшихся в реальное училище, прославленное своим пансионом.

Приехавшие раньше заняли койки, поставленные поближе к окнам. Чеченцы с Дада-шейхом молча обиделись и затаились. Насупившись, твердо сели они на свои койки, долго не сходили с них и угрюмо отвечали на обязательные для всех мусульман саламы кабардинцев и многоязычных дагестанцев.

К Тапе в его просторный особняк вызвали парикмахера. Парикмахер прождал в прихожей, пока миллионер принял ванну, побрил и причесал его — прикрыл лысину.

Забот перед открытием съезда было много. Тапа позавтракал наскоро.

А делегаты не завтракали. Они несколько расшевелились перед полуденным намазом. Заливая асфальтовый пол, упрямо омывались из неудобных медных умывальников и, помолившись, вышли в город, предводительствуемые Дада-шейхом. Как все горцы, которые были с ним, Дада-шейх плохо знал город, но он не терялся, и беспомощные делегаты невольно никли к нему — даже те, которые были мюридами шейхов, враждебных Дада-шейху, или же просто были чеченцами — не мюридами.

Дада-шейх вел их, угадывая, где может быть мусульманская столовая.

Стало жарко, и когда уселись за стол, Дада вздохнул и вытер платком лоб.

— Вот тебе и революция! — протянул он и погодя прибавил: — Одним словом, нам завтра молчать придется: пусть они балуются.

— Разве мы для того сюда приехали, чтобы молчать?

— Ты говори — я же не запрещаю... Ни вреда, ни пользы от этого не будет, — спокойно возразил Дада-шейх.

Обдумывая что-то свое, он намеренно долго затягивал обед, а выйдя из столовой, простился с делегатами. Когда они подошли без Дада-шейха к реальному училищу, их встретил Кугушев, переодевшийся в штатское. Он был взволнован: пестрая ленточка вползла на макушку его панамы и трепыхалась там. Он искал Дада-шейха и не хотел, чтобы делегаты догадались об этом и приревновали его.

— Как вы устроились? — спросил он.

— Как нас устроили, так и устроились: мы не у себя дома.

— Теперь вы и Владикавказ можете считать своим домом, — щедро рассмеялся Кугушев, — вы ели что-нибудь?

— Конечно, никого не ждали.

— Что же Дада-шейх — разве он голодным остался?

— Он тоже никого не ждал.

Кугушев понял, что делегаты обедали вместе с Дада-шейхом, чтобы хоть приблизительно определить, где может быть Дада-шейх, спросил:

— И вы довольны обедом — свининой не накормили вас?

— Нет, слава аллаху: хотя мы были у шиитов, но они все же мусульмане.

Кугушев заторопился и, прервав беседу, поехал на базар.

— Волла-ги, мы должны были ему сказать, где отстал Дада-шейх, — сказал Аббас, который собирался говорить на съезде и в глазах его сверкнул огонек обиды.

Кугушев увидел высокую белую папаху Дада-шейха в базарном переулочке. Торговцы-ингуши узнали шейха и благоговейно окружили его, через плечи счастливцев стараясь дотянуться пальцами до его желтой черкески, ладно облегавшей сильное тело.

— Аллах вразумил нас задержаться здесь, чтобы показать нам тебя, — говорил сутулый ингуш, и смуглое горбоносое лицо его просветлело блаженной улыбкой.

Дада-шейх сиял над мрачной толпой мюридов. Он давал трогать себя, улыбался, расспрашивал.

— Ты с мукой приехал, Эльмурза?

— С мукой, учитель.

— Пришла пора платить за аренду казакам?

— Волла-ги, ты правильно говоришь, учитель.

— Подожди платить; скоро и эта мельница будет нашей, если...

Дада-шейх увидел, как подъехала к концу переулка пролетка с Кугушевым, как озабоченно спрыгнул и оглянулся Кугушев, и закончил:

— ... если эти адвокаты не загородят от нас небо.

Кугушев подошел, приветствуя. Ингуши расступились.

— Где ты пропал, Дада? Тебя ищут...

— Если бы я захотел искать вас, вы мне встретились бы. А я не захотел.

Кугушев замялся. Ингуши скупо улыбнулись.

— Зачем я вам нужен?

— У нас заседание.

— Вот и хорошо... вот и заседайте!

Ингуши вместе с шейхом не любили сейчас Кугушева и слушали его насторожившись, — точно ждали от него оскорбления шейха и готовились защищать. Кугушев блеял, придумывая, как бы утащить этого могучего шейха (наедине . с собой Кугушев считал его жуликом, вором, разбойником) на заседание. Он понимал, что шейх ушел на базар, зная, что его будут искать и найдут в окружении мюридов, и можно будет лишний раз убедить их в своем шейховском могуществе, с которым считаются и Кугушев, и Эрмоев, и все сильные горские люди, совещавшиеся о чем-то в большом доме на главной улице города.

— Возвращайся! Я, может быть, приду, — сказал, наконец, шейх.

— Едем вместе, — один ты не найдешь нас.

Шейх улыбнулся. Он не увидел обычного для горожан украшения на шляпе Кугушева и сказал вместо ответа:

— Какая у тебя плохая шляпа!

Кугушев порывисто схватился за панаму — ленточки не было. Чтобы окончательно убедиться в этом, он снял шляпу: ленточки не было, и Кугушев стал искать ее у себя под ногами и под ногами ингушей. Он пошел к пролетке. Осмотрел ее. Ленточки не было.

Кугушев приказал извозчику ехать в магазин.

Дада-шейх опоздал на заседание. Тапа и Кугушев встретили его на лестнице, и Кугушев, который знал, что Дада-шейх его не любит, тотчас простился.

Тапа вернулся с шейхом в зал коммерческого клуба, странно пустынный и сумеречный. Они уселись, и Тапа одной рукой обнял шейха.

— Плохие времена, Дада, — начал Эрмоев вкрадчивую беседу.

— Нет, времена совсем не плохие, будут еще лучше.

— Конечно, будут. Но сейчас плохо — все на чеченцев нападают.

— Кто смеет?

— Все... У всех своих образованных людей больше, чем у нас. Забивают!.. Кого мы, чеченцы, можем против них выставить? Ахмет-хана?..

— Лучше бы у нас его тоже не было.

— Конечно, лучше, — подтвердил Тапа, который не собирался раздражать шейха перед съездом. Но если уж оказался один такой у нас, его использовать надо.

— Ну, что ж, — используйте.

— Мы и хотим.

— Это ваше дело.

— Как так наше, Дада? Нас выбирал народ... народ доверил нам свою судьбу.

— Вся Чечня не могла сюда прийти.

— В том-то и дело, что не могла.

— Ваше счастье, — засмеялся шейх.

— Почему тебе так весело, Дада? Время серьезное, а ты хочешь отделаться шутками.

— Разве мне не может быть весело? Я сейчас своих мюридов встретил.

— Знаю.

— Тебе Ахметхан рассказал.

— Да.

— Ну вот! Ахметхан меня встретил. Нечаянно встретил? Он все дела забыл, когда потерял ленту от своего колпака. Что будет, если во время революции с него рубаху снимут?

— Другую оденет.

— Ну, хорошо, пусть оденет... Скажи, Тапа, одним словом скажи, что вам от меня надо?

— Ничего, Дада, — не попался Эрмоев на удочку откровенности. — Я, вернее мы, хотим чеченские интересы защищать.

— Что ж, я против чеченских интересов не пойду.

— Мы знаем.

— И больше ничего? — спросил Дада-шейх, и, собираясь подняться, снял со спины нежную руку Эрмоева.

— Нет, это еще не все.

— Все никогда не будет?

— Да, нет меры человеческим желаниям, — философски подтвердил Эрмоев.

— Когда нам нужен один берег реки, мы требуем, чтобы нам дали оба, — опять засмеялся Дада.

Если бы в зале было светлее, он увидел бы, как лицо Эрмоева скосила судорога. Забронированный в усмешечки шейх становился все более недоступным. Тапа злился, не зная, как подойти к нему, чем заинтересовать его.

В соседней с залом столовой было тихо. Иногда только доносились торопливые шаги: кто-то спешил в кабинет председателя временного горского комитета или уходил от него с волнующими инструкциями. Там бурлила жизнь, а Тапа должен был сидеть в тишине сумеречного зала и вести разговор с хитрым стариком.

— Ну хорошо, я скажу тебе. Ведь нас чеченцев, больше, чем всех других. Нас — 300 тысяч, ингушей — 60 или 80, осетин — 200, кабардинцев — 200, балкарцев — 50, карачаевцев тоже 50, черкесов тоже. Дагестанцев больше, чем нас, но у них по меньшей мере 5 народов, а если захотеть считать подробнее, то 55 народов и разных языков у них: кумыки, аварцы, даргинцы, лезгины, лаки, андийцы, кубачинцы... одним словом — 55. Ясно, столько же душ, сколько нас, чеченцев, ни один народ не имеет. А они хотят взять себе место председателя на съезде.

— Кто они?

— Например, карачаевцы.

— Пусть берут — мне не жалко.

— Как можно говорить такие вещи, Дада? Мы, чеченцы, должны постоять за себя.

— Ну, что ж — постоим!

— Нам надо, чтобы председателем чеченец был.

— Пусть будет.

— Но ведь председателя съезд будет избирать.

— Ничего страшного: избирали же нас на чеченском съезде и — мы живы.

— Коротко: надо, чтобы председателем был Ахметхан.

— Пусть будет.

— А вы поддержите его?

— Кто вы?

— Чеченцы.

— Значит: ты — не «мы»?

Тапа крутился на каблуке со шпорой: невозможно было говорить с шейхом.

— Тогда — как хочешь. Мы все же предложим избрать его председателем.

— Он тоже все равно ничего не сделает: мы за него будем голосовать.

— Мы больше ничего и не хотим от тебя, обрадовался Тапа. — Чего же ты спорил?

— Я не спорил, я соглашался.

*

Когда председатель временного комитета Басьят Шаханов объявил открытым первый съезд горских народов Кавказа, слово взял Тапа. Он предложил съезду избрать председателем присяжного поверенного Ахмет-хана Кугушева.

— Позвольте, — крикнул с места другой присяжный поверенный Луцев, — мы предлагали, что председателем будет Басьят. Басьят был председателем временного комитета, он провел всю организационную работу по созыву съезда. Кандидатура уважаемого Ахмет-хана для нас совершенно неожиданна.

Полный, немного мешковатый Басьят, у которого мягко мерцали женственно-добрые голубые глаза, долго и искренно отказывался в пользу убежденного в победе Кугушева.

Съезд собран. Осуществлялась мечта двух поколений. Не все ли равно, кто будет председателем!

Но группа, выдвинувшая Шаханова, упорствовала. Кроме того, что Басьят был искренен и мил ей, он как социалист, легче слаживался с российской «демократией», засевшей в советах и державший курс на вильсоновский мир без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов.

Положение обеих групп было конфузное. Ссориться в самом начале съезда не хотелось.

Заседание прервали до следующего дня и сговорились, что предложившие кандидатуру Басьята заявят на съезде об отсутствии каких-нибудь отводов против личности Кугушева, тогда Кугушев по нездоровью сам откажется от председательствования.

С трудом вбирая воздух сквозь пелену слез, не видя делегатов, говорил Шаханов приветственную речь:

— Братья! 50 с лишним лет тому назад тяжелый гнет царизма задушил свободу горцев Кавказа. 25 августа 1859 года пал Гуниб. Вождь народа, имам Чечни и Дагестана, Шамиль, был пленен и поселен в Калуге. 5 лет спустя, 21 мая 1864 года, и на другом краю нашей горской родины, на Черноморье, пал последний черкесский аул — Ахчипский...

Слова были не те, которые как будто приходили в голову Басьята, когда он был юным после очередных российских обид, с особенной силой отогревавших веру в приближение дня, наконец-то наставшего.

Басьят чувствовал это и слезы обильнее застилали его глаза.

— Что было после этого, вы слишком хорошо знаете, — продолжал он, — попраны наши права, объявлены казенными земли, орошенные потом и кровью наших предков, мы отданы на растерзание отбросам русского общества, хлынувшим жадной стаей на доверчивых горцев, из которых одних они развратили и обратили в своих приспешников, а других — озлобили и замкнули в глухом протесте. Мы были пасынками злой мачехи, царской России. Но теперь разорваны оковы — мы вспомнили свою былую свободу — наш гордый свободный разум воспрянул. В единении сила — в единении нашем, внутреннем, и с теми, кто освободил нас — пролетариатом, революционной армией и русской организованной общественностью.

Басьяту зааплодировали по-праздничному весело. Но точно на волне рукоплесканий, вынесся из глубины зала мусульманский фальцет, хлещущий, возбуждающий. Президиум, гости, делегаты увидели маленького хаджи. Он стоял придавленный, казалось, пышной папахой и говорил по-арабски, часто поминая Шамиля — эфенди. Сидевшие в президиуме переглядывались и шептались, не зная, как быть, чтобы предупредить скандал: в зале шумели.

Хаджи говорил и говорил. Он вынул из-за пазухи клочок смуглой от времени бумаги и в конце речи прочел ее. И тогда сел, по-прежнему спокойный: точно не он говорил, а кто-то другой.

Скандал был неизбежен: подожженные хаджой, как огоньки, вскакивали в зале люди, и поднимая грозные руки, кричали что-то президиуму.

Дада-шейх откровенно смеялся над беспомощным Шахановым.

— Черт возьми, когда они приучатся к дисциплине! — шептал Шаханову Эрмоев. — Дай слово Караулову!

— Неудобно... Пусть покричат. Их тоже надо выслушать.

— «Выслушать», «выслушать»... Они сейчас же начнут кричать о Турции.

Живописный, в стародавнем казацком зипуне Караулов только вчера избран казачьим кругом в атаманы Терского войска. Он приветствовал горцев от ближайших соседей-казаков, которые были поселены на горских землях, чтобы быть хозяевами над горцами.

— Настала пора, когда и вы, горцы, имеете возможность устроить свою жизнь так, как вы сами хотите. Казаки уже не будут вмешиваться в ваши дела. Они решили теперь только свою судьбу, и я надеюсь, что в учредительном собрании мы, казаки, пойдем вместе с вами. Просматривая программу вашего съезда, я видел, что она мне не чужда. Вы намечаете земельный вопрос...

В зале шелохнулось движение, тотчас застывшее. В пестрой раме настороженных шейхов, мулл, кадиев, хаджей замер партер: глаза делегатов остановились на Караулове. Он передохнул, усмехнулся в рыжеватые казацкие усы и продолжал:

— Старый наболевший вопрос. Земли ваши, леса ваши, объявленные казенными, теперь, конечно, должны принадлежать вам, как исконным собственникам.

Делегаты откинулись на спинки стульев. Казак сказал так, как должен был сказать. Никто не платит дань без принуждения: казаки добровольно не вернут землю.

— Сообщу вам одно постановление круга: старое правительство поставило казаков на положение управляющих областью. Делалось это для того, чтобы та ненависть, которая накапливалась у вас, направлялась на стену, стоявшую между правительством и вами — на казаков. Мало этого... вы знаете, что у каждого казачества есть свой, казачий праздник. Царь приказал, чтобы мы, терцы, сделали своим праздником 25 августа — день, в который был взят в плен Шамиль. Понимаете ли вы, что это значит? День вашей печали был сделан днем нашей радости... И вот, казаки постановили: отныне 25 августа своим праздником не считать... Отныне днем казачьего праздника будет день свержения последнего русского царя.

— Барк-алла!23 — громко сказал Дада-шейх.

— То, что было среди нас, горцев, создавало старое правительство. То, что было среди вас, казаков, тоже создавало старое правительство, — отвечал Караулову Тапа. — Вы были наверху, мы внизу. После революции мы сразу поняли, что наше отношение к вам было ошибочным: все ваше — давалось нам грамотами. Пусть знает войсковой атаман, пусть знают казаки, что в этом щегольстве мы им не уступим, как некогда не уступал в благородстве имам Шамиль генералу Слепцову: другого отношения, кроме того, с каким идут к нам казаки, они от нас не увидят.

Обе стороны вместо мечей игриво скрещивали гибкие рапиры слов.

Тугое имя Шамиля горячо вспыхивало на съезде. Оно пугало иных из гостей, представлявших умиленную революцией российскую «демократию». Делегированный на съезд советом офицерских и солдатских депутатов полковник Попов сидел за кулисой, лицевая сторона которой изображала кусочек леса. Он слушал речи и мысленно крестился, воображая, каким бесславным будет конец мира, если распадется Россия, великая возможностями получать чины, кресты и жалованье. Взгляд полковника тоскливо уперся на рейки, поддерживавшие густую листву кулисы. Полковник решился: тремя перстами незаметно перекрестил он животик, выпиравший демократическую гимнастерку и послал записку, чтобы ему дали слово.

И все-таки он несчастно почувствовал себя неподготовленным, когда председатель назвал его фамилию. Полковник привстал и посмотрел на Шаханова, точно спрашивал, действительно ли его очередь говорить... Басьят кивнул головой и полковник, цепляя саблей мебель и людей, вышел на трубуну.

На мгновенье полковник устыдился преступлений, сделанных его братьями, отцом и дедом в отношении к братьям, отцам и дедам людей, перед ним сидевших. Он взволнованно провел рукой вниз от шеи и пальцы его нащупали бант Владимира с мечами.

— Совет поручил нам, — полковник показал на невидимого за кулисой солдата, присланного вместе с ним, — приветствовать первый свободный съезд свободных горцев. Совместно со всей великой Россией мы приглашаем вас к общей работе.

Полковник сошел с трибуны, выпрямленный сознанием честно и тактично выполненного долга. Он поманил пальцем солдата и тот, украшенный двумя Георгиями, сказал горцам еще одну воскресную проповедь.

— Совет уверен, что свободные горцы правильно разрешат все вопросы, которые стоят и перед нашими глазами. Все ваши помыслы, мы надеемся, будут направлены к совместной и дружной работе на общее благо. Совет надеется, что своим авторитетным словом вы внесете успокоение в области, и все разбои и грабежи, которые не дают спокойно работать, прекратятся, и тогда мы достигнем своей общей цели — блага всех народов, населяющих Россию...

Съезд созывался для объединения горцев. Три двадцатилетия назад мысль о создании союза горских племен обуревала имама Шамиля. 29 лет свирепствовала война. Изо дня в день лилась человеческая кровь. Шамиль, отражая русских генералов, у себя в тылу рубил головы дагестанским феодалам и чеченским родовым вождям. Но пришел день, когда наступила печаль для Дагестана. Русские аскеры, пешие и конные, на горе Гуниб овладели имамом и близкими его. К ним вышел Шамиль-эфенди. Закрыв лицо полою черкески, он дал понять, что сдается.

Три двадцатилетия назад дрогнули подшибленные ноги разрозненных горцев. И не даром напоминали гости о благе России, не даром выпадали из их речей слова о земле, беременные кровью.

Кажется, один Дада-шейх не боялся ее. Он тоскливо озирал угрюмые ряды делегатов и злился на адвокатов, попусту тративших время в президиуме.

— Скучно, — сказал Дада-шейх соседу.

Тот не успел ответить: любопытно озираясь в зал, робко вошли чиновники почты и телеграфа. Все они были тщедушны, жалкой бедностью лоснились их откровенно заштопанные тужурки. Поэтического вида главарь их (товарищи развернули над ним красное знамя) продекламировал, не поднимаясь на сцену:

— Горцы, вы были свободными орлами в то время, когда никто не смел мечтать о свободе! Но и ваши крылья сумели подрезать. Новый строй даст и нам и вам возможность сообща и плодотворно работать. Ваши крылья должны вновь отрасти. Мы орлята равенства и братства. Мы тоже будем могучими орлами. Родина ждет этого от нас и от вас.

Поднявшись в ложах, шейхи, муллы и хаджи зацвели над залом пестрыми экзотическими цветками красных, зеленых и белых суф и парчевых перевязок на папахах.

— Это — наши друзья, — поднял руку Дада-шейх. — Мы просим, чтобы нам сказали, какие надписи на знаменах наших друзей.

Басьят попросил переводчиков перевести надписи. То были:

«Да здравствует демократическая республика».

«В борьбе обретешь ты право свое».

«Мир и братство всех народов!»

— На одну четверть мы вместе, — опять поднял руку Дада-шейх, — приемля право, обретаемое в борьбе. Пусть наши друзья останутся здесь и слушают.

Делегаты дружески уступали места, чтобы гости слушали, как гости, сидя. Но Ахметхан Кугушев перехитрил их:

— Уже час, — шепнул он Шаханову.

— И что же? — поднял Басьят голубые глаза.

— Нужен перерыв: делегаты должны помолиться.

— Какие тут молитвы, Ахметхан? Так мы никогда не кончим.

— Не знаю, как ваши балкарцы, наши чеченцы фанатичны. Они требуют.

— Объявляю перерыв, — не стал спорить Басьят и прибавил, когда вставали медленные делегаты: — На 10 минут.

Молиться вышли на поросший травою неезженный театральный переулок. Помолившись, заторопились в зал и садились бесшумно, сосредоточенно.

Вопрос, обсуждение которого трагически приближалось, был вопросом историческим. Шаханов взволнованно шагал по асфальтовому полу мебельной, сверх меры уставленной нищенски бутафорскими шкафами, диванами и столиками: тут же стояла настоящая великосветская софа.

Шаханов часто вздрагивал — из каких-то глубин, заваленных хламом цивилизации, всплывал и вспрыгивал на спину жуткий холодок. Близорукие глаза его пеленали слезы: он отворачивался к окну и смахивал их нежными, пушистыми ресницами.

— Басьят! Иди! Пора начинать!.. — позвал Карганов.

— Сейчас! — отвернувшись, махнул ему Басьят.

Карганов не ушел.

— Иди же, иди, успокойся, — Он дождался Шаханова у выхода из мебельной и сказал: — Ты слышал об Ахметхане... Он уверовал, чтобы Чечня знала об этом, делал вместе с нею намаз...

— Босиком и брюки навыпуск? — улыбнувшись, спросил Басьят.

— Это еще не все, что брюки навыпуск, не было другой посуды и он взял для омовения сифон с сельтерской... Сейчас у шейхов канонический спор: можно ли омываться ею?.. Дада-шейх против, Али-шейх за... Так что мы перед опасностью религиозного раскола...

— И вопрос о принятии конституции висит на волоске?

Стало весело. Смеясь, Шаханов вышел на сцену и сел на председательское место — в траурное кресло, которым режиссеры театра обставляли сцену, когда она изображала дворец датского короля, отчима прославленного датского принца.

Как икона, плоский Кугушев сидел уже на своем месте товарища председателя и виновато поглядывал на Дада-шейха, который смеялся, вспоминая кугушевскую молитву.

Басьят позвонил и выпустил с докладом о конституции союза горцев князя Карганова.

Князь вышел на трибуну без шляпы. Приятели острили, что князь никогда не имеет времени причесать всю свою большую голову. Взволновавшийся перед выходом на сцену, князь вконец растрепал невьющиеся волосы. И на сцене позади трибуны и в литерных ложах сидели представители российской «демократии», их насторожившиеся взгляды легли на плечи князя. Он забеспокоился, боясь проговориться о самом главном, и начал свою речь, срываясь, теребя волосы, хмыкая:

— Переживаемый момент предопределяет судьбу народов России. И никто не сумеет подняться на уровень государственного строительства, кто не будет активен и организован — тот будет материалом для строительства. Пусть есть революция и нет самодержавия. Глядя открыто в глаза правде, мы должны сказать, что не исключена возможность применения старых приемов по отношению к народностям — приемов натравливания одной нации на другую... На вашем пути к объединению стояло множество препон, например, разность языков. Но вместе с тем имеем и могучие цементирующие факторы: религия, право, условия экономического быта... Не так давно мы, горцы Кавказа, бок о бок отстаивали нашу свободу, орошали своею кровью наши горы. Мы стали искать союзников. Оказалось, что мусульмане Закавказья живут одними с нами идеалами. Наши вели бои чисто оборонительные. Мы говорим, кто задевает одного из нас, тот задевает всех нас — покушения на наши права мы не допустим!

Князь сказал последнюю фразу сочно и крепко: ему зааплодировали даже те, которые русского языка не понимали (из-за разноплеменности делегатов основным языком сделался русский). Они шумно требовали, чтобы им перевели сказанное князем. Выкрикивая с мест, долго спорили о кандидатах в переводчики. Наконец, доверили это дело тем, которых выделили в президиум — старым волкам, отъевшимся на взятках около окружных приставов.

Для чеченцев переводил Пэти.

— Конечно, — сказал он, — царя нет и нам теперь самим надо защищаться: куда жаловаться пойдешь... Теперь нам надо самим крепкими быть, а то и другие люди из нас себе стены для домов будут складывать.

— Дальше... Дальше посмотрим, что будет... Конечно, хорошо, если ингуши, кабардинцы, осетины и дагестанцы с нами пойдут. Бакинские мусульмане на это согласны. Даже деньги дают: Тагиев 100 тысяч рублей...

Пэти не соврал, сообщая не вошедшую в доклад Карганова новость, поразившую чеченцев золотым блеском. Они опять зааплодировали и, возбужденно беседуя, мешали говорить другим переводчикам — кумыкскому, кабардинскому, аварскому, лезгинскому, даргинскому.

Шаханов позвонил и Карганов вернулся на трибуну. По существу сводную часть доклада можно было считать исчерпанной. Но в зале сидели представители Осетии — народа, расколовшегося на христиан и мусульман и не нуждавшегося в переводчиках. Сто с лишним лет цари использовали осетин для охраны пути в Грузию — осетины научились говорить по-русски.

— Но они горцы, — сказал Карганов, — и их интересы — наши интересы.

Опять у рампы собрались переводчики, и Пэти объяснил своим.

— Конечно, осетины продались русским и больше половины из них стали гяурами. Теперь, когда царя нет, им больше жаловаться некуда: они опять станут нашими братьями.

Когда съезд единогласно отверг осетинскую поправку, предлагавшую объединить горские племена Кавказа для укрепления завоеванных свобод и не предрешать вопроса о вхождении горского объединения в кавказский мусульманский союз, когда конституция союза была принята — сцену театра от края и до края заняли старики.

Они точно выползли из столетий, закованных в железо и грозивших миру суровым блеском древних кинжалов.

Это были старейшины горских племен, сохранившиеся в глухих аулах. Они помнили кровавое прошлое, поделились с ним кровью своих сердец, когда-то пламеневших войною. Серебряные бороды их были точно припаяны к бронзовым скулам. Глаза их прикрыты мрачными дугами бровей.

Горцы чтут старость — точно вспорхнули немые птицы, поднялись с мест ряды горцев, сверкнувшие когтями газырей.

— Биссимилля-ги ррахмани ррахим! Аллах акбар! Аллах акбар!

Похожий на египтянина плосколицый кабардинский кадий вполголоса читал молитву о братстве между верными, покорными единому Богу миров. Как кривая шашка, скрежетали арабские зовы.

— Биссимилля-ги ррахмани ррахим!

— Биссимилля-ги ррахмани ррахим!

Выше и выше вздымалась угроза и в неровный полет ее смешно ворвался сочный зов осетинскогл попика.

— О мире всего мира, о спасении душ наших господу помолимся.

Никто не ответил ему «аминь»... Его просто не слышали. Сереброголовый хребет стариков на мгновенье распался. И вот, точно от моря и до моря, заколебались и потянулись друг к другу каменные горы. По горскому обычаю стали обниматься старики, прикладываясь друг к другу жесткой порослью бород, моргцинами глубокими, как ущелья.

— Три минуты назад союза горцев не было, — вскочив на рампу, крикнул Карганов. — Наше братство отныне священно. « Кто порвет соглашение — тот порвет с Богом!»

Саханджери Ганцуров смеялся, развалясь в кресле.

— Безобразие!.. Прапорщик, встаньте! — наклонился к нему полковник Губоев.

— Я — большевик, инсценировкам не верю, — еще пуще рассмеялся Саханджери.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Абреческое племя роман iconЭта книга была написана на основе реальных событий и личного опыта....
Она подается как роман, цель которого защитить маленькое племя аборигенов от так называемого законного вмешательства в их жизнь....
Абреческое племя роман iconИзначальная племенная структура представляет собой маленькую группу,...
Изначальная племенная структура представляет собой маленькую группу, основанную на общем происхождении и родстве, и племя доисторической...
Абреческое племя роман iconВопросы: 
Вси бо есмы от мало до велика братия едины, род и племя едино, едино крещение, едина вера христианская. Дмитрий Донской 
Абреческое племя роман iconЭто не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины...
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconРоман
Вера Феонова. Перевод, 1999 © Б. Дубин. Вступление, 1999 Роман-цивилизация, или Возвращенное искусство Шехерезады
Абреческое племя роман iconВ. Долохов, В. Гурангов Фейерверк волшебства. Энергетический роман, разжигающий внутренний огонь
Настоящий роман является попыткой передачи опыта энергетических практик авторов, главными из которых являются
Абреческое племя роман iconСимон Львович Соловейчик. Учение с увлечением
Да какой это роман! — возмутится читатель, перелистав страницы книги. — Это не роман, а обман!
Абреческое племя роман iconКомедия положений, разворачивающаяся в академическом межкультурном...
Это противостояние приводит ко многим трагикомическим событиям…Это роман о любви, о понимании того, что есть красота. В 2006 году...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница