Абреческое племя роман


НазваниеАбреческое племя роман
страница9/11
Дата публикации03.04.2013
Размер1.89 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

II

Люди всколыхнулись. Завернутого в бурку Сулеймана вынесли и положили на носилки. Покорно хныкавшие женщины ринулись к нему. Но шагнул и встал над Сулейманом громадный, отовсюду видный мулла. Он поправил шапку и люди сделали то же самое и застыли:

мулла мысленно прочел молитву и тотчас подхватили и подняли носилки на плечи четыре чеченца. Они почти бегом вынесли Сулеймана на улицу, на мгновенье потеряв ритм, свернули к кладбищу. Вся масса людей побежала за ними, затаптывая разноголосый крик женщин, остававшихся во дворе.

Багровела над толпой пыль. Встревоженные псы вскакивали на плетни и, вдруг замолчав, глядели на людей оробевшими конфузными глазами. Вздыхала побиваемая ногами земля.

Магомет не поспевал за людьми, ему все время хотелось ухватиться за обшлаг Ахматовой шинели.

В поле толпа остановилась. Люди расступались, пропуская к покойнику муллу (он ехал на линейке, позади шествия), и мулла, вновь громадный и видный отовсюду, прочел вторую краткую молитву над Сулейманом. И опять всплыли над толпой носилки с Сулейманом, а толпа побежала за ними.

Могильщики, благочестиво опираясь на лопаты, ждали приближения шествия. Двое из них спрыгнули в могилу, когда мулла выпростал покойника из бурки и приоткрыл на нем саван. Люди молча спустили покойника вниз и могильщики уложили его в нишу, вырытую у самого дна.

По-деловому, из рук в руки, спускали в могилу, похожие на полена, бревна. Могильщики заделывали ими пасть, проглотившую Сулеймана. Недовольно заворчала земля.

Когда всполз над Сулейманом холм, мулле дали кумган и мулла, что-то пришептывая, щедро полил водой осыпавшуюся глину. Ахмат схватил Магомета за руку и быстро-быстро побежал с кладбища, перегоняя других, прыгая через кусты и бугры, поросшие травой.

Что случилось? — спрашивал Магомет, но Ахмат не отвечал, выдыхал только: — Не оглядывайся, не оглядывайся.

Он остановился на дороге, когда перепрыгнул через кладбищенский ров.

— Что случилось? — опять спросил Магомет.

— Ничего, — ответил Ахмат, когда все выбежали на дорогу и никого, кроме близких Сулеймана, не осталось на кладбище, — люди говорят, что когда вода доходит до мертвого, он просыпается и кричит: за что его одного оставили во мраке?.. И кто из людей услышит его голос — оглохнет.

— Нет, этого не может быть, — сказал Магомет.

— Конечно, не может... У Сулеймана братья остались, племянники — мужчины. Мужчинам стыдно при людях плакать, вот мы и бежали оттуда, чтобы им свободно было.

Ахмата позвали в кунацкую. Долгий вечер говорили там степенно и сдержанно — не прерывали друг друга, не вскрикивали; обсуждали важное. Магомет уснул, не дождавшись и не видел, когда до зари еще встал и оделся Ахмат и вышел на улицу, неся широкоплечую бурку.

На краю села Ахмата ждала арба, щедро устланная сеном. Ахмат супул в него винтовку, мрачно взгорбился на арбе лохматой буркой, возчик тронул лошадь.

Рассвело. Кособокий на склоне горы аул сверкал черепичными кровлями.

Разливаясь от самых гор, колосистая степь упиралась на севере в зеленый хребет, в подножье которого дымились трубы голубоокой казачьей станицы. По-чужому ползли вдоль хребта серые цистерны.

Арба трясла Ахмата. Он глубже втискивался в бурку и, вымолчав, сколько мог, спрыгнул на землю.

— На коне — зад, на арбе — живот, большей радости нигде нет, — ворчал он и шагал за арбой.

— Что есть у меня — даю для вашего дела, — обиделся возчик.

— Все должны давать... молчи лучше, как будто нашего дела в твоей арбе нет, — коротко ответил Ахмат.

Общее дело, из-за которого Ахмат выехал из Бачин-юрта, было сложным и опасным: не хотелось говорить о нем вслух, хотя и ширилась замкнутая горами безлюдная степь, на которой остывали дрожащие в мареве синие сады аулов, желтыми и зелеными полотнищами вздрагивали поля пшеницы и кукурузы, молчали извилистые линии дорог и оврагов. Точно робела степь перед восходящим солнцем — затихала.

Длинная тень кланящейся лошади и недвижного возчика медленно, как охрана, забегала вперед. На распутьи возчик свернул влево, поближе к лесу и предложил Ахмату: — Садись!

Ахмат вспрыгнул в арбу и сел на доску рядом с возчиком.

— Все равно — поедем рысью, — предложил он, — сказано, чтобы спешил. На арбе спешил, а?..

— Когда же турки придут? — спросил возчик, выдавая свою молчаливую заботу.

— Скоро. Они уже вышли и приближаются.

— Ей-Богу, если турки не придут, нам до последних дней придется на арбах ездить. Это что такое: как только на вокзале появишься, все бьют, точно у них другой службы нету. В город приедешь, тоже бьют или отнимают все.

— Ничего, последние дни живут — потому бесятся. Ей богу, даже их поганых покойников выбросим с чеченской земли, когда наступит день для благочестивых мусульман. Сейчас — ночь еще.

Ахмат оглянул степь. По-прежнему была она безмолвна, по-прежнему, как знамена пророка, вздымало ветром зеленые поля кукурузы. Влево от дороги оставались Автури. Точно со двора, из путаной улицы аула, выползала в степь одинокая арба.

— Они молодцы, — мотнул возчик в сторону аула, — у них убили. А мы терпим.

— На дне терпения — золото.

— А по-моему, золото — у нетерпеливых.

— Для нетерпения тоже нужен свой день, — почти согласился Ахмат.

Солнце нагоняло арбу и жгло седоков. Ахмат расстегнул черкеску, а тело тронула радостная прохлада.

Над полями трепетало многокрылое марево-высоко в небе рождались облака. Дорога запала в днище широкой балки, на дальнем краю которой сверкало топкое лезвие ручья.

Степь насторожилась, как в засаде, и Ахмат затянулся в пояс, уснащенный оружием. Он беспокойно оглядывался по сторонам — никого не было: даже арба, выезжавшая из Атуров, затерялась в степных зарослях.

— Поедем скорее, — попросил Ахмат.

Возчик, тоже по-чеченски взволнованный таинственностью, дернул веревочную вожжу, и лошадь покаянно закланялась, показывая куцую рысь.

На базаре в Шали, обитые жестью, двери лавок, точно щитами, загородили площадь. Тавлинские лудильщики сидели на камнях у входов и колотили молотками обрезанные медные пластинки — мастерски подчиняли их замыслам своего мастерства. Готовые кудалы и кумганы, кастрюли и сковороды, поставленные на виду, блестели свежей посудой. В сумеречных своих мастерских, насыщенных ароматом сафьяна и кислым запахом мокнущей кожи, бесшумно работали чувячники — грузины. Персидский булочник стоял, прислонившись к полотнищу двери, на которой висел пестрый, похожий на потник, лаваш. Кабардинские седельщики, мингрельские кожемяки, искушенные в шитье черкесок портные, турок, покорно утопающий в потоке мохнатых шапок, — сосредоточенно работали в своих каморках. Вход в каждую был отмечен маркой владельца: лысой от моли шапкой — турка, распяленной на прутьях плоской черкеской — у портного.

Пузатые лавки с красным товаром, со стеклянной посудой, со связками вил, кос и серпов, с бочками дегтя и керосина безмолвствовали па второй линии базара, по обеим сторонам благочестиво скромного, приземлившегося дома шалинского шейха. День был не базарный, значит, будничный, больше занятый беседами и подсчетами.

Ахмат злобно оглядывал шалинское обилие, наперед зная, что никто в этом торгашеском ауле не зазовет к себе проезжего гостя. Он механически подавал «салям» редким встречным и выругался, когда выехал на окраину.

— Всем шалинским покойникам такими сытыми быть, как мы с тобой.

— Купцы... — усмехнулся скупой на беседы возчик... Переехав по мосту через Аргун, извозчик взял направо. В стороне, у входа в ущелье, оставалась Воздвиженка.

Слобода Воздвиженская примостилась к одноименной каменной крепости, выстроенной в головах у чеченского аула Старые Атаги. Когда-то на месте крепости и слободы стоял тоже чеченский аул Чах-Кери. Жителей его выгнали, сакли снесли.

Население слободы Воздвиженской сложилось из отставных солдат и прислужниц, завезенных сюда офицерскими женами. Их широкогрудое наглое потомство вспахивало чеченскую землю, косило на широком поле, открытом для стрельбы из крепостных бойниц траву, занималось извозом, торговало.

Слобожанин Калмыков достойно проводил на войну двух сыновей и полученные от них письма носил на читку к отставному полковнику Шамшину, подписчику «Нового времени», слывшему у слобожан за лучшего стратега.

Шамшин через дверь просил Калмыкова подождать, торопливо одевался в позеленевший мундир с черными от снятых погон полосками на плечах и шел через двор, чтобы впустить Калмыкова в калитку.

— Что, Калмыков, опять письмо?

— Так точно, ваше высокородие.

Старики, оба прямые и гордые, шли в беседку, любовно обвитую плющом, и когда Шамшин садился и говорил: «Ну, давай почитаем, что сын пишет», — Калмыков передавал ему письмо.

На этот раз Антон писал отцу, что скоро его полк будет поблизости от Воздвиженской — тогда удастся приехать на побывку.

Полковник вскинул голову, кончив читать письмо, сдавленное цензурой в намеки, для толкования которых не было пределов.

— Не мне ли с тобой на войну идти, показывать им, как их деды дрались?

— А что? — забеспокоился Калмыков. Он мгновенно обмяк, глаза его запали в потемневшие орбиты, стали не видны.

— Отступают, отступают, сукины дети... Ну, ясно, что отступают... Ленин!... Добро бы, только немцам помогал, а то — туркам! Не угодно ли?.. А? Что говоришь?...

— Как быть, ваше благородие: ужели уходить отсюда?

— Умру, а не уйду... И ты рядом со мной... Умрешь, Калмыков?.. — торжественно спросил Шамшин.

— Все умрем... все там будем...

В беседке трепетали, похожие на бабочек, солнечные блики, чирикавшие у потолка ласточки подстегивали грозное предчувствие одиночества и затерянности.

— Не отдадим, — повторялШамшин.

— Напишите ему, ваше высокородие, чтобы не отдавал, — просил Калмыков, — податься некуда: пятьдесят лет живу здесь, а все с берданкой езжу — кругом враги.

Письмо, адресованное в действующую армию, 35-й стрелковый полк, Антон Калмыков получил во Владикавказе. В письме было: «Антон! Пишу тебе от себя лично и по просьбе твоего отца. Мы, слава богу, живы-здоровы, но чечня злобствует, и если вы там поддадитесь, нам деваться некуда: замучает чечня и убьет нас, поэтому держитесь.

Конечно, ты подумаешь там, что где ей чечне, взять крепость! Это верно. Но всякий, кто знает службу, должен понимать, что сила крепости не только в ее каменных стенах: чечня тоже в стратегии разобраться может. Об этом тебе иносказательно пишем. И вот старик-отец, Андрей Калмыков, просит тебя, а я, полковник Шамшин, властью, данной мне еще государем, приказываю — не поддавайтесь... Тем более, что первый большевик, Ленин, уже бежал обратно к немцам, откуда и приехал. А немцы турецкие союзники, то есть, заодно.

Еще просит отец написать тебе, а я, уважая стариковские седины, его просьбу исполняю, что ездят теперь с Воздвиженской в город мало, и чечня отнимает на пути лошадей — грабит. Поэтому жить трудно. Корма дорожают тоже. И твоя жена хочет в город, в кухарки. Конечно, она себе хахаля на свободе ищет. Отец не допустит этого. Только ты там не поддавайся. Слушай меня. Письмо прочесть в роте. За твоего отца подписываюсь — полковник Шамшин».

Полк пришел во Владикавказ на отдых, и вооруженные винтовками солдаты проводили дни на бульварах, в садах и скверах.

В Мартантупе Ахмат заехал к Муртазановым. Длинный двор, огороженный слева жилыми постройками, а справа — амбарами, сделанными, как у казаков, из тяжелых черных бревен, был старательно выметен.

— Точно перед свадьбой, — сравнил Ахмат.

Хозяйский сын встретился с Ахматом на улице и пригласил его к себе. Не дожидаясь, пока гости степенно сойдут на землю, он завел лошадь с арбой под сарай и помог возчику распрячь ее. С хозяйской торопливостью выходило как-то не по-чеченски. Хозяин чувствовал это и сказал, оправдываясь:

— Не любят у нас, чтобы во дворе непорядок был.

— Еще бы любить, когда от чистоты такая большая польза.

Возчик блеснул смешком, а хозяйский сын, не поняв Ахмата, спросил:

— Почему?

— Во дворе чисто — и на столе чисто, — точно поговорку, коротко произнес Ахмат и заметил, прибавив медленно, — и в комнате, и на постели. Что еще угодно богу, кроме чистоты!..

— Не торопись!.. — ответил хозяин. Он понес в дом винтовку Ахмата, и гости пошли за ним.

— Конечно, очень интересно в город ехать, — заговорил Гирей в комнате, — так интересно, что я тоже с вашими товарищами в этом деле буду, но опасно: бьют казаки.

Подальше от станции придется ехать — через Ачхой и Галашки.

— Конечно, ты говоришь правду: от нас к ингушам можно и так пройти. А дальше что будешь делать? Как из Галашки в город попадешь?.. Где не захочешь, всюду встретятся... Ангушата мало им: еще на Камбилеевку хутор положили. Будто бы только им город нужен, больше никому.

— Города скоро никому не будут нужны, — сказал Ахмат хозяину. — Города строились русскими для себя... не надо их...

— А товары откуда?

— Только в городах разве товары?..

Возчик тоже считался гостем, но по бедности своей ни разу не воспользовался правом старшего вести беседу — сидел молча, твердым ногтем среднего пальца поскребывал истанг. Он понимал все, что говорил Ахмат.

В прихожей на стене обозначилась тень женщины, и Гирей вышел из комнаты, задумавшись над истиной, сказанной Ахматом. Он думал над нею и тогда, когда шептался с женщиной, а, вернувшись, тотчас же спросил:

— Где же еще есть товар, кроме городов?

— Каждый наш взмах — товар. Надо уметь продавать его... Жили в старину без товаров...

— Никогда без товаров не жили: из Дагестана и Персии привозили.

— Теперь будут привозить из Турции.

— С Турцией война.

— Не мы воюем.

Гирей не успел ответить. Опять померкло в прихожей — со двора вошла бесшумная женщина и хозяин пошел за ней по двору куда-то в конец его.

— Наконец-то мы поедим, кажется, — обрадовалсяАхмат.

— С тех пор, как я в первый раз был в Мартантупе, я мечтал когда-нибудь да побывать в гостях у Муртазановых, — нсотвечая, сказал возчик.

— Значит, исполнилась сегодня мечта?

— Да.

— И ты счастлив?

— Да. Чисто у них. Я даже не знаю, как покажу свои руки, когда будем есть. Такая удача людям — сами чистые и люди чистые в гости ездят.. Ночевать не останемся?..

— Не знаю... А что?

— Стыдно оставить им что-нибудь на память.

— Хороший чеченец увозит на память — не оставляет, — рассмеялся Ахмат.

— Какой же я хороший? Если бы я хорошим был, сидел бы дома, а не ехал бы сейчас во Владикавказ, который неизвестно чей — ни казачий, ни осетинский, ни русский... Если бы я хороший был, не меня выбрал бы мулла на эту поездку. «Я, говорит, хочу тебе честь сделать: я, говорит, хочу тебя заметнее среди людей сделать: езжай!» Значит, куда я гожусь?.. Если бы я хороший был, сидел бы себе дома до последнего дня войны, которая будет, и вышел бы, чтобы мир заключить. Э-эх!.. А мне воевать придется. Не навоюешь — не разбогатеешь. Не разбогатеешь — все время тебе будут давать почетные поручения и не будут давать, почета. Это — какое дело?

— Чеченское, — вновь нетерпеливо рассмеялся Ахмат. Ему весело было слушать возчика, у которого по-унылому свисали усы, который, видно было, высказывал передуманное. — Чеченское дело это.

— Конечно, — подтвердил возчик, и тоскливо посмотрел за окно.

— Волла-ги, я бы подумал, что они режут для нас барана: так долго не приходит хозяин.

— Все бывает.

— Если бы ты один приехал, может — зарезали бы. Имей в виду: со мной большой удачи не будет — один лишь почет.

Безголосый двор точно подкреплял мрачные предсказания. Даже воробьи не задерживались на нем — скучно посеменив, перелетали в соседский, неряшливые и сытые.

Возчик заходил по комнате и, останавливаясь возле окна, приникал к засиженному стеклу, косил глаза, старался увидеть дальний конец... Тишина.

— Хуже, чем в тюрьме, — вздохнул он. — Выйти тоже нельзя стыдно, хозяев обидишь; оставаться — себя обижаешь.

— Зачем ты все время об еде говоришь?.. Сытому есть захочется от твоих разговоров.

— Тебе хорошо, а я с тех пор не ел, как узнал, что повезу тебя в город. Думал, что с таким человеком, как ты, у настоящих хозяев будем останавливаться!.. Идут, — быстро отошел от окна возчик и сел на тахту.

Не заходя в комнату, Гирей громыхнул в прихожей гулкой медыо и, мелькнув за окнами, вновь побежал в конец двора.

— Волла-ги — баран! — засмеялся возчик.

Гирей вернулся с кувшином воды, полотенцем и куском мыла.

Он позвал гостей на балкон и по старшинству — возчику, потом Ахмату — полил воду на руки.

— Алхамдулла, — благочестиво говорил возчик, концом полотенца снимая с затылка влажную грязь и рассматривая ее.

Кушать подали вовсе к вечеру, когда пришел сам хозяин Арса-Мирза. Он приветливо поздоровался с Ахматом и возчиком, расспросил Ахмата, как мулла и что мулла и, если удивлялся чему-нибудь в речи Ахмата, восклицал по-русски:

— Вотонокак!

Русские словечки часто пересекали чеченскую речь хозяина, лишавшуюся в его устах обычной порывистости, страстности.

— Незавидное дело... Очень хорошо... Значит, в общем и целом не плохо, — приговаривал он и тотчас же повторял свою мысль по-чеченски.

Ели, щедро приправленную луком и перцем баранину, а говорили о великих делах, неумолимо надвигавшихся на Чечню.

Уже казаки не впускали в свои станицы чеченцев и соседних ингушей, уже отыскивались на межах простреленные казачьи и чеченские тела.

— Да, через Галашки езжайте, — подтвердил Арса-Мирза. — В общем и целом там дорога хуже: овраги и пни... «Но пусть жертвуются нос и ухо ради головы».

— Я отдал бы голову ради уха, — горячо возразил Ахмат.

— Очень хорошо, что ты молодой. Будешь постарше, будешь говорить иначе. Конечно, несправедливо, что отняли у нашего народа землю для казаков, но стоит ли впутываться в то, что затевает Гайк-мулла с этим самым эппенди... Как его зовут, ты сказал?

— Гусейн-эппенди...26

— Он полковник?

— Да... Сам падишах прислал его с пирманом.

— Хуже будет... Волла-ги, хуже будет!.. Конечно, приятно быть под властью падишаха, который одной с нами веры. Но подумай, сколько народу погибнет, сколько угонят у нас скота, сколько домов сожгут, женщин изнасилуют и фамилий не спросят, — ввернул Арса-Мирза по-русски, продолжал: — А чем все это кончится? Хорошо, пусть исполнится ваша мечта. А дальше что?.. Неужели наши чеченцы должны будут возить продавать свой сыр и масло, и кукурузу, и клок овечьей шерсти в Стамбул?

— Теперь они тоже не возят в Петербург или Москву — в Грозном продают.

— Совершенно верно, — опять по-русски подхватил хозяин. — А я что тогда буду делать?.. Я буду за товаром в Стамбул ездить? В мои-то годы?.. Что я там найду?.. Они сами в домотканых одеждах ходят или покупают у немцев.. Что ж, значит мне и в Германию придется ездить?..

— Япосхалбы, — вставил Гирей. Прислуживая гостям, он стоял.

— Ты не говорил бы нестоящих вещей, чтобы отцу не краснеть за тебя, — сказал, не оглянувшись на сына, Арса-Мирза. Он взял из миски ребрышко и, вспоминая что-то, медленно сорвал с него мясо. — Ах, да... блистательные Меккати и Мадина — города пророка! ты думаешь разве, что нас, чеченцев, когда мы сделаемся турецкими, бесплатно будут возить туда?.. До сих пор всякий хадж27 денег стоит и тогда будет стоить. А разве Россия не позволяла ездить туда всем, кто хотет?.. Езжай, сколько хочешь, молись, сколько хочешь, никто не запрещал.

Ахмат возражал хозяину робко — боялся обидеть его годы нечаянной грубостью или даже горячностью. Иногда получалось, что он согласен с хозяином, был бы согласен, если бы не была все же «Турция наша».

Гирей снял со стула миску с остатками баранины, дал чаю. Хозяин крупными, булькающими в горле глотками выпил его и встал из-за стола, чтобы не мешать молодым говорить по-молодому, чтобы не стеснять их. Ахмат первый воспользовался уходом старика и сказал:

— Он думает, что ислам в Чечне начинается, в Чечне кончается. А кроме нас, мусульман еще двести миллионов.

— Триста, — не скупясь подбавил Гирей, готовый вслед за отцом не верить ахматовским затеям.

— Кто их считал? — спросил возчик.

— Специальные люди для этого поставлены, — заспешил с ответом Ахмат.

— Что они делают?

— Как что?.. Ходят и считают.

— Значит, ясчитанный, — вздохнул возчик.

Гирей вызвал гостей во двор и, держа на весу кумган, проводил их в сад, лохматившийся за амбарами и сараями. В черной ночи посвистывала листва, за деревянной стеной хрустели челюстями кони. Когда вернулись в комнату, она была подметена, посуда вынесена — гостей ждали уютно сделанные пухлые постели. Гирей хотел помочь гостям раздеться, но они не дались, и он, прождав, пока они улеглись, прикрутил лампу и вышел.

— Э-оох! — вздохнул возчик. — Все-таки постель лучше, чем арба. Пожалуй, в самом деле не следует начинать войну.

— Как так? — приподнялся Ахмат. — Вспомни, что твой отец сказал бы, если б услышал тебя.

— Мой отец в шамилевские времена жил. Тогда постелей не знали — спали на циновках и истангах.

— И были героями. До сих пор песни поют о них.

— Про себя не услышу песни... Впрочем, это не важно: наверное, меня и в песне ругать будут. Пусть лучше за глаза ругают... Ты ответь, Ахмат, на один вопрос, скажи — как тебе угощение понравилось?

— Угощение хорошее — баранина!.. Что еще надо хорошему чеченцу?

— Что баранина, это — верно... Но купленная баранина была...

— Ты откуда знаешь?

— Голову они нс положили на стол, — разъяснил возчик, — а ты шамилсвские времена вспоминаешь. В шамилевские времена тебе на стол не только голову — потроха выставили бы, даже шкуру.

Ахмат притворился спящим, и возчик протяжно зевнул, не дождавшись ответа.

Гирей собирался утром — поехали вместе... За селом возчик взял влево, к горам, в лес. А в лесу было глухо и мокро, прыгала на колеях арба, а когда сходили с арбы и пробовали идти пешком, было еще хуже: скользили и спотыкались на влажных корнях.

Гирей смеялся. Ему было весело от того, что удалось удрать из дому. Ом уговорил отца, что надо разведать, какие во Владикавказе есть товары, что можно купить для отцовской лавки, и теперь радовался и вздрагивал, предвкушая сладостность городских «бабенок».

— Я себе такую возьму, чтобы груди были такие, как Эльбрус и Казбек.

— Где ты найдешь такую? — заинтересовался возчик.

— Где хочешь: хочешь на постоялом дворе, хочешь в гостинице, хочешь на бульваре, хочешь на Тифлисской улице.

— Ну?

— Волла-ги, — Гирей, — там целые дома есть: какую хочешь, такую берешь.

— Я слыхал об этом и не верил, не понимал одного, что их мужья в это время делают?

— Деньги получают, — объяснил Гирей и, возчик, переспросив: «Ну?» — рассмеялся.

А возчик не понял и продолжал:

— Тогда я не пойму, за что деньги платить?.. Женщина разве меньше получает, чем мужчина?

Влажную прохладу леса разрывал неумолчный посвист птиц. Слышалось глухое крякание деревьев. Трое замолчали, боязно косясь друг на друга. Возчик остервенело погнал лошадь, а она припадала на колени — соскальзывали в колдобины ее копыта...

Лошадь стала. Дорога провалилась вниз, в каменистую по дну балку, задыхавшуюся в папоротнике и лопухах, Ахмат соскочил, точно по тревоге, по-горски взял на изготовку ружье — спрятал его, прижимая к спине, спущенной по бедру рукой и выставил вперед свое левое плечо. Гирей поспешил за Ахматом. На дне балки уходили от ручья к своим арбам вооруженные люди.

— Ингуши, — определил Гирей, подведя итог малоуловимым признакам, отличавшим этих людей от миллиона прочих.

Ахмат досадливо выругался.

— Ругайся не ругайся — встречаться надо. Назад повернешь — хуже будет, — ответил Гирей и спросил: — Ты хотел по ингушской земле ехать и не встретить ни одного ингуша?

— Два шайтана лучше, чем один ингуш. А ты посмотри, сколько их там?

— Всего пять.

— В чем дело? — спросил со своего возвышения встревоженный шепотом возчик.

— Ингуши.

Возчик вышел из арбы и, подойдя к морде лошади, погладил ее: «Почетное поручение»... — приговаривал он.

— Надо спускаться, — настаивал Гирей.

— Спускайся.

Нижние ингуши подозрительно, сосредоточенно копошились в коробах своих арб.

— Серебряные пятачки ищут, — за узду вел коня возчик и ворчал, опасливо поглядывая на ингушей. — Теперь серебряных денег и в царской казне нет, а они в арбах ковыряются, о Становилось круче. Лошадь, сдерживая арбу, вылезла их хомута, возчик уперся плечом в мокрую пахучую грудь лошади и выгнулся животом вперед, а пальцы его обхватили рукоять кинжала. Ахмат и Гирей прижимали к земле задние концы арбы.

— Ассалям алекюм, — приветствовали они ингушей, когда перестала арба грохотать на камнях.

— Алекюм селям, — хором отвечали ингуши.

Помолчали, оглядывая друг друга, держа руки на ребрах арб.

— Мусульмане? — спросил, наконец, старший ингуш.

— Конечно, — ответил Гирей и произнес богослужебно. — Ашгады ан ля ниля га иль алла28.

— Очень хорошо, — похвалил ингуш. Он снял руку с арбы, в которой так же, как у Гирея с Ахматом, несомненно, лежала в сене винтовка...

— Скажи, пожалуйста, куда вы едете?

— В Мужич, к Ташоу-хаджи, — наспех сочинил Гирей, вспомнив святостью прославленное в Ингушетии и Чечне имя.

— А зачем?

— Грудь болит у меня. Хочу, чтобы излечил он, — закашлял Гирей.

— Ты больной? — удивился ингуш. — А я не давал тебе руку, боялся, что если пожму твою — сало брызнет. Ты в кого такой Уродился, в отца или в мать?

— В отцовскую лавку, — засмеялся второй ингуш и тоже снял руку с арбы. — Разве ты не знаешь его, Буро?.. Это сын мартан-туповского Арса-Мирзы.

— Арса-Мирзы?

— Да, — подтвердил Гирей, гордясь и радуясь. Он все еще держал руку на арбе — ждал, чтобы остальные трое ингушей сняли раньше.

— А этот кто? — продолжал допрос старый Буро, кивнув на Ахмата.

— Бачин-юртовского Гайк-муллы сын — Ахмат.

— Так, так. Чеченские святые не помогают — к ингушским едете.

— Что делать? — согласился Гирей.

— Я не верю, что ты в Мужич едешь, — вдруг вывернул Буро. — Хитришь ты. Вы, чеченцы, на словах только богу верите.

Ты хочешь рассказ про вора?

— Рассказов много ходит. Может быть, и не знаю того, который ты знаешь.

— Был у чеченцев вор. Он украл и мулла позвал его и говорит: «Ты корана не знаешь, потому украл. Если бы коран знал, ты что сделал бы? Ты не украл бы. Пророк что говорит? Пророк говорит: «Все блага, которые вы получили, являются только временным наслаждением». Так пророк говорит. Если бы ты коран знал, ты что сделал бы? Ты вернул бы украденное. Пророк говорит: «Не богатством и детьми своими приблизитесь вы к нам. Лишь те приблизятся к нам, кто верует и творит благие дела; и будет! им за их дела воздана награда вдвойне.»

Тогда вор спросил муллу:

— Кто может сказать, что я украл?

— Все знают, что ты украл. Весь аул и весь народ.

— Разве у народа одна пара глаз, что он видел меня? Разве у народа одна пара ушей, что он слышал меня? Разве не спит ночью народ? Человек не может не спать ночью... народ должен спать...

— Разный народ бывает, вор, — ответил мулла: — Такой, который спит, такой, который не спит. Такой, как ты и не как ты.

— Какой же говорил про меня?

— Всякий.

— Ну, и ты веришь?

— Конечно, верю...

— Я не воровал... Почему ты мне не веришь? Кто может свидетельствовать, что я украл?

— Люди.

— Такие люди, которые ночью не спят?

— Такие тоже.

— Ты им веришь? Ты с ними разговоры имеешь и дела?

— Уой, вор, зачем говоришь такие слова? Зачем, как кислое молоко, брызжешься? — сказал мулла.

— А зачем ты на невинного человека напрасные слова говоришь? Ты мулла и думаешь, что бедного человека так обижать можно. Ты думаешь, что когда на бедного человека неправду говорят, что тогда на бедного человека правду говорят?.. Уой, мулла!..

— Ты вор, так говоришь, будто я украл, а не ты.

— А ты так говоришь, будто я украл... Это какое дело, что я украл!.. Это какое дело, что на меня всякий говорить может!.. Это какое дело, что бедный человек для вас, как красное яблоко на дереве!..

— Придет день, про который говорят, что он будет. Я возвестил тебе истину, вор, и с меня не спросится за тех, которые сами стремятся в бездну. Придет день, про который говорят, что он будет, и положат тебя на одну чашу весов, дела твои — на другую чашу весов: украденная корова перевесит тебя, вор, и пойдешь ты в огонь.

— За корову? Разве она там тоже будет?

— Конечно, будет. Там все будут: твой дом, как живой, перенесется туда, твои дети и дети твоих дел встретят тебя там, твоя лошадь...

— У меня нет лошади, мулла...

— Если у тебя нет лошади, Бог даст тебе райскую лошадь... Бог наградит тебя девами, тела которых из чистого молока... Подумай только, чего лишишься ты, если не вернешь корову.

Вор подумал и спросил:

— Скажи, пожалуйста, мулла, на райской лошади, как на нашей, верхом ездить можно?

— Конечно, можно... Верни корову. Подумай только, чего лишишься ты, если не вернешь. Верни, и она не будет свидетельствовать против тебя в день суда.

— Корова?

— Да! Там она будет говорить языком людей.

— Вот тогда я верну ее.

Буро и его спутник в тысячный раз посмеялись над ответам вора. Ахмат и Гирей посмеялись тоже.

— А теперь я про бычка расскажу, — сказал Гирей и начал, не дожидаясь согласия:

— «Один ингуш на базар поехал. Что ингуш на базар привез? Ингуш на базар бычка привез. Молодого бычка, черного, пятно на лбу, там, где рога. Хвост черный и тонкий... Краденый или не краденый был — никто не знает.

В Ачхой-Мартан ингуш на базар поехал. В Ачхой-Мартан чеченцы.

Приехал ингуш на базар. Туда посмотрел — народ. Сюда посмотрел — народ. «Продам бычка своего», — подумал ингуш.

Чечен на базар пришел. Туда-сюда смотрит.

— Уо, селям алекюм, уо, ингуш!

— Уо, алекюм селям.

— Почем жеребец? — спросилчеченец.

— Хозяин знает, почем жеребец, я не знаю, — ингуш ответил.

— Хозяин про своего жеребца знает, а я про твоего спрашиваю. Почем твой жеребец, говорю?

— Мой жеребенок не продажный и дома остался: я на базар бычка привез.

— Какогобычка?

— Такого, какого видишь. Какого не видишь, того не привез.

— Волла-ги, билла-ги, ошибся, галгай. Жеребца привел — привел. Какой у него хвост! Какие глаза! Какая грива! Хороший человек, разреши зубы посмотреть? Какие у него зубы? Уо-уо!.. Уо-уо-уо! Сколько за жеребца хочешь, сейчас скажи?

— Отойди, чеченец. Разве я дурак? Разве я из гор приехал? Разве из речки вылез?

— Волла-ги, не отойду. Билла-ги, если золотой фаэтон приедет, не сяду, пока жеребца не куплю.

— Отойди! Разве это жеребец или кобыла, или мерин? Это — бычок... мой бычок. Счастливый путь!..

— Будь счастлив, добрый человек. Никак не продашь!

— Никак не продам.

Народ на базаре туда-сюда ходит. Старая баба курицу туда носит, мулла бороду сюда носит. Умный чечен барана зарезал, глупый кукурузу привез. В Ачхой-Мартане кукурузу никто не купит. В Ачхой-Мартане бычка купят, ситец, бязь, подковы, белый хлеб. Ингуш бычка продаст — белый хлеб себе купит, жене, детям...

— Уо, селям алекюм, уо ингуш!

— Уо, алекюм селям, уо, чеченец!

— Почем жеребец?

— Хозяин знает, почем жеребец — янезнаю.

— Это не твой жеребец?.. Это жеребец — хозяйский? Где я хозяина найду, чтобы про цену спросить?

— Его хозяин в мечеть пошел молиться, чтобы аллах из бычка жеребца сделал. Его другой хозяин здесь стоит и бычка продает. Кто хочет — бычка купит. Кто не хочет — не купит.

— Если на базар приехал — дело говори, на праздник приехал — шути шутки. Почем жеребца продаешь, ингуш? Какая у твоего жеребца грива! Какие копыта у твоего жеребца! Хороший человек, разреши, я ему зубы посмотрю... Какие у него зубы! Йе, аллах!

— Уой, чеченец, отойди! Нет у меня жеребца, чтоб тебе продать. Я на базар приехал, а не смеяться... На базаре яблоки красные, арбузы зеленые, курица ку-ку-ку, петух важный. Народ там, здесь народ. Пыль, как золото над базаром. Подошел к ингушу третий чеченец.

— Уо, ингуш, какую-нибудь новость расскажи!

— Новостей много — одной арбы мало. Новости такие, что луна черная была, и мулла сказал, что в этом году власть будет у людей, которые в Бога не верят... Дочка Юсуфа замуж вышла... Старый Ягья умер.

— Хорошие новости, ингуш, очень хорошие... Почем жеребца продаешь?

— Ты тоже на базар играться пришел. Разве он жеребец? Разве он лошадь? Разве он мерин? Бычок это!

— Разве бывают такие бычки?.. Посмотри, какая грудь у него... какие копыта... какие зубы...

— Такие какие у бычка бывают: внизу зубы, а наверху рот. Видишь — рот.

Стоит ингуш, думает: Ачхой-Мартанский базар — чеченский. Может быть, у них бычок не бычок, может быть, бычок — жеребец у чеченцев.

— Три тумане жеребец стоит, — говорит он.

— Дорого тридцать рублей просишь. Два тумана дам. Два тумана на что мне? Милостыню даешь...

Хорошо, два тумана не дам. Двадцать пять рублей дам. Больше ничего.

Двадцать пять ... двадцать пять рублей... Хорошо, чечен, давай двадцать пять рублей.

Хорошо, ингуш, дам тебе двадцать пять рублей. Потому дам, что копыта хорошие у жеребца, грудь хорошая, грива хорошая, хвост хороший... Копыта, грудь, грива, хвост всем людям видны. Как он бегает, никто не видел. Покажи, как бегает он?

— Я с тебя вперед деньги не прошу... — ингуш говорит. — Садись, посмотри, как бегает.

— Давай, сяду посмотрю.

Ачхой-Мартанский базар — чеченский. Вот и думает ингуш: когда сядет, куда поедет чечен? Домой поедет — бычка уведет. Плохо будет.

— Задаток нужен, — говорит чеченцу.

— Я дам задаток, когда домой поведу его, когда увижу, какой жеребец. Разве есть такой закон, чтобы покупатель верхом садился, а хозяин со стороны смотрел?

— Мой жеребец — настоящий жеребец. Сейчас увидишь, как поскачет он.

Поскакал ингуш. Держи его!..»

— Все бывает, — сказал старый Буро, когда затих смех. — Теперь мы, как кровники, отомстили друг другу и можем Мириться.

Счастливого пути вам !..

— Счастливого пути!..

Кургушев называл себя марксистом и выписал Плехановское «Единство».

Над ним смеялись. Карганов говорил:

— Попусту, значит мы били тебя, когда учились.

На казаче-горских межах ежедневно отыскивались продырявленные пулями казачьи или горские тела. Брошенные ничком, они точно обнимали распластанными руками сырую землю, целовали ее неумелыми в ласках губами. Казачья газета изо дня в день ревниво подсчитывала казачьи тела: у горцев газеты не было.

Карганов мечтал о газете на арабском языке — надо отливать шрифт, обзаводиться типографией. Из Турции то и другое можно получить готовенькими...

Ахмат оставил Гирея в секретарской и с большим благословением подал Карганову селям.

— Ты чей? — исподлобья оглядел Карганов гостя.

— Сын Гайк-муллы...

— Какого Гайк-муллы?

Ахмат удивился: отец рассказывал, что председатель комитета очень хорошо его знает, что дело, за которое решили бороться в Бачин-юрте — общее. Карганов понял недоумение Ахмата и вспомнил, что величина вождя измеряется количеством людей, которых вождь помнит. А Гайк-муллу он вспомнить не мог — все соратники председателя были муллы, а кто из них Гайк, кто Юсуп?..

— Как он поживает, Гайк-мулла?

— Гайк-мулла ничего поживает. Просил передать тебе хабар29 и письмо.

— Давай, давай... Чего ты держишь у себя?..

— Просили, чтоб никто не видел... Никто не войдет сюда?

— Ручаться не могу... Далеко оно у тебя?

— Сейчас.

Ахмат отвернулся к углу. Письмо было скатано в трубочку и зашито в шов для хучкура. Ахмат под черкеской спустил шаровары и стал подсовывать письмо к разрезу...

— Я думаю, что в гостинице это легче сделать.

— Не пустили нас в гостиницу, — комнаты для арбы маленькие. На постоялом дворе мы.

— На арбе приехал?

— А ты думал?

— А я думал, что по железной дороге.

— Кончилось это дело, убивают.

— Солдаты?

— Солдаты и все, кому не лень. Одним словом, год такой жизни — и от нас ничего не останется.

— Большевики работают.

— Большевики? — переспросил Ахмат. — Что такое большевики? Все говорят и никто не знает. У нас говорят, что они больше быков.

Князь рассмеялся, а Ахмат, обернувшись, к нему, стоял со спущенными пониже бедер штанами.

— Чего ты смеешься? — разве я тебе мальчик?

— Больше быков!.. Непременно расскажу сегодня... Доставай письмо, а то увидит еще кто-нибудь, что больше быка у тебя.

— Чего ты смеешься? — разве я тебе мальчик?

— Я не над тобой смеюсь, — успокаивал Ахмата князь.

Ахмат достал влажное, измятое письмо. Князь расправил его и долго смотрел в черные царапины арабских строк.

— Так... Хорошо, — приговаривал князь. — Ты долго во Владикавказе пробудешь?

— Сказано, чтобы скорее.

— Не опоздаешь, если завтра зайдешь за ответом?

— Конечно, нет: город тоже посмотреть хочется.

В секретарской вспыхивал нетерпением полнокровный Гирей:

— Женился ты там, что ли?

— Еще хуже: сватал, — отшучивался Ахмат.

По-молодому веселые они вышли на улицу, расплавленную человеческими толпами. Женщины искрились и Гирей вскрикивал, точно они жгли его.

— Грудь! — хватался он за локоть Ахмата. — Ляжки!.. Лицо!.. Йараби аллах: такая не пойдет с нами.

— Офицерская!

— Волла-ги, офицерская... Ты верно говоришь, Ахмат. Иначе, как с бою, их не возьмешь... Смотри, смотри, какие ноги!

— Ты мне руку оторвешь, Гирей.

— Не только руку — любому человеку голову оторвал бы. Зачем винтовки на постоялом оставили? С винтовками мы красивые бы — с нами красивая женщина пошла бы.

Проспект кончился, упираясь в серое здание штаба с пустующей гауптвахтой на правом крыле, с совдепом на левом. Перед входом — бронзовый орел, поставленный на мраморный конус, держал в клюве густой бронзовый венец.

— Как живой, — поражался Гирей.

— Живой, живой. И не умрет никогда, если мы не отсечем ему голову.

— А сколько за нее дадут? — спросил Гирей и вновь рванул Ахмата за локоть. — Смотри. Пойдем хоть походим сзади нее. Слушай, Ахмат, я, кажется, умру сегодня.

— Умрешь или нет — не знаю, а лопнешь — наверное.

— Пойдем лучше за этой, — перебил Гирей. — Скажи, зачем я русским не родился? Пропадем же мы, пока не женимся. И девки наши пропадают. Под жерновами лежим, или на жерновах — дьявол знает.

— Шариат придет — хуже будет.

— Не хочу шариата, адата не хочу тоже. На бульвар хочу перейти: здесь не для нас девки ходят.

Бульвар заслоняли солдаты. Они лузгали семечки, звали прохожих девок присесть к ним на нагретые солнцем колени. Гирей обмяк и притих.

— Боюсь этих чертей. Что стоит им убить лишнего чеченца?

— Не посмеют. За одного нашего — пять ихних будем убивать.

— Очень мне надо, чтобы после моей смерти убивали. Пойдем отсюда.

— Трус ты.

— Может быть... У тебя черный кинжал — у меня серебряный. Пойдем на Тифлисскую, там ни храбрости не надо, ни мужества — одни деньги.

Мрачные дома, стоявшие друг против друга на широкой Тифлисской улице, зловеще молчали, не отзываясь на стук. Не приподнимался щиток взятого в железную решетку глазка, ослепли наглухо забранные ставнями окна первых этажей, вросших в землю.

— Не пустют, — ухмыльнулся на козлах извозчик.

— За что не пустят? Девка хочу — деньги плачу.

— Не пустют, — еще раз. сказал извозчик, — ночная работа у них.

— Кунак, ты знаешь, где девка есть?.. Девка хочу! — визжал Гирей.

— Садитесь, — предложил извозчик.

... Ахмат уехал — Магомета стали впускать в кунацкую. Заменяя хозяйского сына, он приносил гостям еду, уносил остатки — приучался быть чеченцем.

Сытно уставленный едою поднос у входа в кунацкую передавала Магомету Зазу. Она улыбалась, обнажая сверкающие белизной зубы и приговаривала:

— Не вырони, молодец.

Магомет вспыхивал красным цветом — обижался, что ему не верят, а в кунацкой стоял, пока ели гости и хозяин, и мысленно поторапливал их: хотелось выйти к Зазу за сменой — за разлитым в стаканы бледным чаем, увидеть улыбку, услышать полунасмешливые, полуласковые слова.

— Не вырони, молодец.

Жилистый и сутулый гость ел молча, подавал реплики говорившему по-арабски мулле. Магомет понимал немного: «калиф» и «шариат».

Калиф поминался так часто, точно не было у муллы других знакомых. Магомет быстро привык к нему, привык представлять себе калифа похожим на гостя, молчаливо взирающим с этажей стамбульского дворца на многомиллионный мир, вызолоченный солнцем Аравии, высеребренный снегами Кавказа. Магомет блуждал в этом мире со сжатым от страха сердцем, с глазами, на ресницах которых нанизана была искрящаяся улыбка: он боялся обронить ее и, заклиная, шепотом поторапливал гостей.

— Не вырони, молодец, — подсмеивалась во дворе Зазу и Магомет неохотно возвращался в комнату: скучно слушать непонятную беседу старших.

Они кончали ужинать, Магомет с остервенением собирал со стола кучки обглоданных костей, липкие от чая стаканы, зеленую сахарницу и выносил поднос к Зазу. Она усаживала его у печки под сараем и клала перед ним обновленные остатки еды, переложенные в тарелку цельные куски мяса, ломти хлеба.

— Кушай.

На первый раз было как-то неловко и неумело без Ахмата. Магомет не притрагивался к еде, и, предчувствуя, что делает что-то недопустимое, наконец, предложил Зазу:

— Садись.

Зазу прыснула тихим смешком, а Бика по доброму скорбно посмотрела на храбреца и сказала:

— Эх, ты — городской.

И Магомет позавидовал кошке: она умещалась под низкой треножной табуреткой, на которой сидел он.

— Ничего, ничего, — заметила Бика его смущенье. — Ты городской и не все еще знаешь чеченское... Хоть и молодой ты мальчик, а нельзя ей сидеть рядом с тобой.

— Я не такой молодой.

— Сколько же тебе?... Без одного пятнадцать лет?

— Разве это мало?

— Мало, мой милый. Прошу арабского аллаха, чтобы он дал тебе в десять раз больше, чтобы ты за эти десять раз успел покорить врагов твоего отца и сам сделался славным, как отец.

Магомет удовлетворился пожеланием старухи, а позавтракав, заскучал без Ахмата. После утренней деловитой поездки на водопой, никаких дел не предвиделось. Рядом с Зазу нельзя стоять и разговаривать — тоже. Но, как ни хотел, не мог Магомет снять с Зазу взгляда, когда она появлялась в дверях.

Краска прихлынула к лицу Магомет стыдился взглянуть на старуху, точно согрешил перед ней. Он отворачивался, чтобы смотреть на улицу, а пальцы его тянулись к губе — настойчиво выщупывали белесый пушок.

Старуха понимала Магомета по-своему.

— Бедный ты, бедный! Скучаешь без людей. Ни одного товарища не нашли мы тебе. Что делать? Хозяин дал твоей матери слово беречь тебя.

— Я не трус.

— Не потому, что ты трус. Ведь кровник не пойдет на тебя лицом к лицу — чподстережет. И прав будет. Кровник всегда прав.

Старуха говорила совсем не то. Магомет переставал отвечать ей, засмотревшись на Зазу. И сконфуженный уходил в дальний угол двора.

— Магомет! — звала Зазу, когда была готова очередная еда и, предостерегала, вручая сытно уставленное блюдо, — Не урони, молодец.

Во Владикавказе посмеивалась над визгливым Гиреем обвисшая девка в сорок лет. Ее изъеденные зубы чернели в волокнистых деснах, дрожал живот, положенный на раскоряченные ноги, нарочито обнаженные повыше колен..

— Снимай, — хватался Гирей за кофту...

— С двух дороже, — кокетничала девка, еще на вершок приподнимая подол.

— Его дело — его дело, мой дело — мой дело, — кивал на Ахмата Гирей и подступал к девке вплотную.

Он побледнел — отскочил в угол: в коридоре, забиваемые топотом ног, лязгали штыки, грохотали приклады: девка вскочила, встряхивая с живота складки.

Порывом открылась дверь. Штыки сверкали над солдатскими фуражками, как сломанные колосья. Вожак с тремя Георгиями на груди, увидев Ахмата и Гирея, затанцевал, вкатываясь в комнату:

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Абреческое племя роман iconЭта книга была написана на основе реальных событий и личного опыта....
Она подается как роман, цель которого защитить маленькое племя аборигенов от так называемого законного вмешательства в их жизнь....
Абреческое племя роман iconИзначальная племенная структура представляет собой маленькую группу,...
Изначальная племенная структура представляет собой маленькую группу, основанную на общем происхождении и родстве, и племя доисторической...
Абреческое племя роман iconВопросы: 
Вси бо есмы от мало до велика братия едины, род и племя едино, едино крещение, едина вера христианская. Дмитрий Донской 
Абреческое племя роман iconЭто не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины...
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconДневник памяти
Это – не «любовный роман», а роман о любви. О любви обычных мужчины и женщины – таких как мы…
Абреческое племя роман iconРоман
Вера Феонова. Перевод, 1999 © Б. Дубин. Вступление, 1999 Роман-цивилизация, или Возвращенное искусство Шехерезады
Абреческое племя роман iconВ. Долохов, В. Гурангов Фейерверк волшебства. Энергетический роман, разжигающий внутренний огонь
Настоящий роман является попыткой передачи опыта энергетических практик авторов, главными из которых являются
Абреческое племя роман iconСимон Львович Соловейчик. Учение с увлечением
Да какой это роман! — возмутится читатель, перелистав страницы книги. — Это не роман, а обман!
Абреческое племя роман iconКомедия положений, разворачивающаяся в академическом межкультурном...
Это противостояние приводит ко многим трагикомическим событиям…Это роман о любви, о понимании того, что есть красота. В 2006 году...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница