Набег на Ком Уош


НазваниеНабег на Ком Уош
страница22/33
Дата публикации31.05.2013
Размер5.09 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Медицина > Документы
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   33

17

Американская лесозаготовительная индустрия:

планы и проблемы
^ Он сказал, что съездит ненадолго домой. Он сказал, что думал об этом всю ночь и решил, что ему действительно пора уже повидаться с жёнами, детишками, разобрать почту и другие дела и перенести несколько лодочных походов по Зелёной реке до возвращения к ним. Кроме того, он опасался, что епископ Лав и его поисково-спасательная команда отслеживают его в округах Сан-Хуан и Гарфилд. Он попросил Абцуг и Хейдьюка отложить следующую операцию хотя бы на неделю.
Они позавтракали втроём в кафе «У Мамы». Чрезвычайно экономное заведение – ничего съедобного, однако одно из лучших в Пейдже. Они выпили хлорированный апельсиновый «напиток», съели замороженные блинчики из пакета (клей с ватой) и сосиски с нитратом и нитритом натрия, запив всё это кофе с карболкой. Они сошлись на том, что это был типичный завтрак в Пейдже, и ни капельки не плохой, – он был плох весь целиком. Кроме того, они договорились о своём ближайшем будущем.
Смит совершит свой брачный тур по Юте в четыре сотни миль и исполнит свои супружеские обязанности. После этого они воссоединятся, чтобы осуществить намеченное нападение на Департамент автодорог штата Юта и его последние объекты.
А Бонни и Хейдьюк? Что ж, Джордж признался, что у него есть планы относительно предварительного предбрачного медового месяца в прохладных высокогорных лесах над Большим каньоном, на который Бонни давно уже хотела поглядеть с высоты. Кроме того, он хотел ознакомиться с деятельностью Лесной службы США и лесозаготовительных компаний на плато Кайбаб.
Мужчины скрепили договор крепким рукопожатием, а-ля Меллори и Ирвин на Эвересте’24. Бонни обняла Смита. Они расстались – Смит в своём пикапе направился к Сидар Сити, Баунтифулу и Зелёной реке, Джордж и Бонни в джипе поехали из Пейджа к Скалам Эхо, Мраморному каньону и далее.
Бонни вспомнила своё первое путешествие этим же маршрутом, когда они направлялись в Лиз Ферри и теперь уже ставший историей лодочный поход по каньону. Разве могла она забыть бородатого бездельника на пляже? Пороги и перекаты? Заговор у костра, обретавший плоть и кровь день ото дня и от ночи к ночи там, в докембрийском чреве Земли, всю дорогу от Лиз Ферри до Темпл БарНа пляже у балки Разлуки мужчины поклялись в вечном товариществе, скрепив свою клятву бурбоном и кровью, добытой из их раскрытых ладоней с помощью охотничьего ножа Хейдьюка. Бонни, отделившаяся от них и возлежавшая в своём спальнике в бурьянах, улыбалась, глядя на эту церемонию, но была всё равно принята негласно. У костра под полуночными звёздами родилась в ту ночь Банда гаечного ключа …
Любовники тем временем проехали ущелье, резко свернули вправо у Горьких ключей и понеслись на север по границе земли навахо к мосту через Мраморный каньон («И этот тоже, когда-нибудь», – пробормотал Хейдьюк) и дальше через Аризона Стрип. Они мчались на запад в джипе Хейдьюка, в виду плато Пария и Алых Скал к долине Хаузрок через красный ад камня и волн жары, мимо ворот в Ранчо Буйволов, вверх по массиву известняка, похожему на кита, что выбросился на берег посреди пустыни. Здесь трудяга-джип преодолел высоту четыре тысячи футов и добрался до жёлтых сосен и зелёных лугов Национального леса Кайбаб.
Как все порядочные туристы, они остановились в Джекоб Лейк, чтобы заправить баки, выпить кофе с пирогом и взять с собою пива. Воздух был сладок и свеж, и пахнул солнцем, сосновой смолой и травою, и был прохладным, несмотря на жуткий зной пустыни, поджидающий внизу. Прозрачные листья осин дрожали в солнечном свете, а белокорые их стволы на фоне хвойных были так похожи на изящных женщин.
От Джекоб Лейк они взяли к югу по дороге, которая оканчивается тупиком у Северного края Гранд каньона. Бонни мечтала о любви, и прекрасных пейзажах, и домике среди сосен; Хейдьюк, тоже романтик и мечтатель, думал, однако, о другом: о мазохистских машинах, об искорёженной, страдающей стали, о железе под неестественным давлением, о разных способах реализации того, что он называл «созидательным разрушением». Тем или иным способом они собирались замедлить, если не остановить, наступление Технократии, бесконечный рост РОСТА, Распространение идеологии раковой клетки. «Я поклялся на алтаре Бога, – орёт Хейдьюк навтречу свистящему ветру (поскольку матерчатый верх его джипа опущен), и моргает, пытаясь вспомнить слова Джефферсона, – что буду вечно бороться против любой чёртовой формы тирании, – излагая их не совсем точно, но абсолютно правильно, – над жизнью мужчины.

– А как насчёт жизни женщины?

– К чёрту женщин, – радостно вопит Хейдьюк. И пора об этом подумать – «И пора об этом подумать, – произносит он, сворачивая с автотрассы на неширокую аллею среди леса, под соснами и трепещущими осинами, незаметную с дороги, – к самому краю солнечной лужайки с разбросанными по ней коровьими лепёшками, – давай!»
Он останавливает джип, глушит двигатель, хватает её и тащит на траву. Она мужественно сопротивляется, вцепляется ему в волосы, рвёт на нём рубашку, пытается всунуть колено ему между ног.

– Ах ты, шлюха, – рычит он, – сейчас я тебя трахну!

– Ага, – отвечает она, – только попробуй, выродок чёртов!
Они катаются по зелёной луговой траве, запятнанной коровами, по опавшим листьям, сосновым иглам, по мечущимся в панике нервным муравьям.
Ей почти удалось вырваться. Но он ухватил её, снова повалил на траву, смял в мощных своих руках, зарылся лицом, глазами, губами в роскошь её пышных волос, кусал сзади за шею, теребил мочку уха …

– Ах ты жирная еврейская шлюха.

– Мужик неотёсаный, пропойца, свинья ты необрезанная, гой!

– Чёртова шлюха.

– Тупой недоучка. Вербальный паралитик. Ветеран безработный.

– Хочу сейчас.

– После дождичка в четверг.

– Ну, ладно. Раз так – ладно. – Но она взяла верх. – Знаешь, твоя голова как раз в куче коровьего дерьма. Но тебе всё равно. Конечно, тебе безразлично. Ладно. Хорошо. Так где он там у тебя? Не могу его найти. Вот это? Это? Мама? Привет, мам, это Сильвия. Да. Слушай, мам, я не смогу приехать на Хануку. Да, да. Ну, потому что мой дружок – помнишь, Ихабод Игнац? – так вот, он взорвал аэропорт. Он тот ещё – оуууу! – орешек –
Он погрузился в неё. Она поглотила его. Ветры гуляли в жёлтых соснах, в трепещущих осинах, листья танцевали, журча, как крошечные водопады. Чириканье каких-то маленьких птичек, лай серой лисицы, свист шин по асфальтированному шоссе где-то вдалеке, все эти нормальные, умеренные, обычные звуки, – всё было смыто, сметено на грани мира, в отчаянном порыве страсти.
Вверх – вниз, через леса и луга, низины, ямы и блюдца волнистого ландшафта кавернозного известнякового плато (пористого, как губка, из-за бесконечных каверн), он вёл свой джип, всё на юг, на юг, к лесозаготовительным компаниям, их надеждам и страхам. Она умостилась позади него, наполовину на нём, и её длинные волосы развевались на ветру, как знамя.
Они остановились ещё раз у северной оконечности низины, именуемой Приятная долина, чтобы отредактировать и украсить официальный плакат Службы леса США. Плакат изображал пресловутого медведя Смоки в натуральную величину, в рейнджерской шляпе, синих джинсах и с лопатой, и написано на нём было то же самое, что обычно пишут на таких плакатах: «Только ТЫ можешь предотвратить лесной пожар».
За краски – и к плакату. Добавив медведю жёлтые усы, они определённо подправили его невыразительную морду, а когда остатки красной краски были использованы, чтобы придать его глазам красноватый блеск, медведь стал похож на Роберта Редфорда в роли Санденса Кида. Бонни расстегнула медведю ширинку на джинсах, – фигурально говоря, – и пририсовала в паху обмякший половой член с волосатыми, но сморщенными яичками. К наставлению Смоки относительно пожарной безопасности Хейдьюк пририсовал звёздочку и сделал сноску: «Медведь Смоки – дерьмо» (потому что ведь всем известно, что большинство лесных пожаров вызывается этим бесплотным парообразным гоминоидом в небесах – Богом, искусно замаскированным под молнию).
Очень забавно. Впрочем, в 1968 году Конгресс Соединённых Штатов принял закон, по которому осквернение, искажение или иные изменения образа Медведя Смоки считается федеральным правонарушением. Зная это, Бонни потащила Хейдьюка обратно к джипу – и прочь оттуда, поскольку он непременно желал довести дело до конца и подвесить несчастного мишку за шею на ближайшем дереве, скажем, Pinus ponderosa.

– Хватит, – пояснила Бонни, и она была права, как всегда.
В четырёх милях к северу от входа в Район северного кряжа Национального парка Гранд каньон они подъехали к перекрёстку дорог, где стоял знак БЕРЕГИСЬ ГРУЗОВИКА. Здесь Хейдьюк свернул налево, на немощёную, но широкую дорогу, что вела на восток к лесу и новым приключениям.
На протяжении всех сорока четырёх миль, что они проехали от озера Джекоб, они до сих пор не видели ничего, кроме зелёных долин, кое-где украшенных стадами коров или оленей, а за и над ними росли осины, сосны, ели и пихты, представлявшие собою национальный народный лес – нетронутый и неприкосновенный. Фасад. За этим фальшивым фасадом всё ещё растущих деревьев – каймою девственной поросли с четверть милю в глубину, было подлинное назначение национального леса: лесохозяйственные фермы, плантации лесозаготовителей, местные фабрики лесоперерабатывающей промышленности, изготавливающей брус, доски, пульпу и фанеру.
Бонни была поражена. Прежде она никогда не видела сплошной вырубки леса.

– Что случилось с деревьями?

– Где ж тут деревья? – спросил Хейдьюк.

– Об этом я и спрашиваю.
Он остановил джип. В тишине они оглядывали сцену опустошения. На площади более четверти квадратной мили лес был полностью очищен от деревьев, – от каждого дерева, большого или маленького, здорового или поражённого болезнью, сеянца или древнего, высохшего ствола. Не осталось ничего, кроме пней. Там, где были деревья, теперь были навалены гигантские кучи сучьев и сора, ожидающих зимы, когда их сожгут.

– Объясни мне, – потребовала Бонни. – Что здесь случилось?
Он попытался объяснить. Судьба Объясняющего нелегка.
При сплошной рубке, начал он, полностью сносят естественный, природный лес, ­– то, что на языке лесопромышленников называется «сорный лес», – и высаживают деревья одной единственной породы аккуратными прямыми функциональными рядами, как кукурузу, сорго, сахарную свёклу или другую сельскохозяйственную культуру. Затем в землю вгоняют массу химических удобрений, заменяющих естественный гумус, смываемый поверхностными водами, используют саженцы с гормонами – ускорителями роста, ограждают участок от оленей и получают урожай одинаковых деревьев, абсолютно идентичных. Когда деревья достигают определённой высоты (не зрелости – это требует слишком много времени), засылают комплекс лесоуборочных машин и валят эти чёртовы ублюдки – все до одного. Потом сжигают хворост, сор, обрубки, вспахивают, удобряют, засевают всё сначала, снова, и снова, и снова, всё быстрее, и быстрее, и плотней, и плотней, пока, как сказочная малайзийская Концентрическая птица, летающая всё уменьшающимися концентрическими кругами, не исчезают в собственной заднице.

– Понятно?

– И да, и нет, – за исключением того, что, если это … – она помахала рукой, обводя окружающую их пустошь – я говорю, если всё это было национальным лесом – национальным лесом – то он принадлежал нам, верно?

– Неверно.

– Но ты сказал, –

– Ты что, совсем ни черта не понимаешь? Чёртова нью-йоркская либеральная марксистка.

– Никакая я не либеральная марксистка, и не из Нью-Йорка.
Хейдьюк поехал дальше мимо пустоши. Хотя в Кайбабе оставалось уже мало природных лесов, всё же он выглядел более или менее как сплошной естественный лес. Рубки только начинались. Многое уже было потеряно, но многое ещё оставалось, – хотя многое уже было потеряно.
Бонни спросила, всё ещё сильно встревоженная: «Но они нам платят за наши деревья, верно?»

– Конечно, лесозаготовители участвуют в торгах за право валить лес на данном участке. Кто предложит самую высокую цену, – выписывает чек на имя Казначейства США. Служба леса берёт эти деньги – наши деньги – и тратит их на строительство новых трелёвочных дорог, таких, как вот эта, обустроенных и спланированных для того, чтобы им было удобно вывозить отсюда лес и поглядеть, сколько оленей, бурундуков и туристов они могут при этом убить. Олень – десять очков, бурундук – пять, турист – одно очко.

– А где лесорубы сейчас?

– Воскресенье. У них выходной.

– Но Америке же нужна деловая древесина. Людям нужно какое-нибудь жильё.

– Это верно, – ответил он раздражённо. – Людям нужно жильё. Так пусть строят свои дома из камня, ради Бога, или из глины и палок, как папуасы. Из кирпича или шлакоблоков. Из упаковочных ящиков или жестянок из-под Каро, как мои друзья в Дак Тхо. Пусть строят дома, что смогут простоять какое-то время, ну, скажем, сто лет, как хижина моего прадеда у нас в Пенсильвании. Тогда нам не нужно будет уничтожать леса.

– Всё, что тебе нужно – это антииндустриальная революция, только и всего.

– Точно. Только и всего.

– Как же ты предлагаешь её осуществить?
Хейдьюк задумался над этим вопросом. Хорошо бы, чтобы здесь был док. Его собственные мозги работали, как осадок в отстойнике в ветреный день. Как рябь на пруду. Как проза Председателя Мао. В его саботаже было много ярости, но мало ума. А джип тем временем углублялся всё дальше в Национальный лес Кайбаб и всё ближе к вечеру. Капли смолы выступали на сосновых стволах в пыльном солнечном свете, пели дрозды-отшельники, а над ними всё небо расцветало красками заката – голубой с позолотой.
Хейдьюк думал. Наконец пришла идея. Он сказал: – Моя работа – спасать эту чёртову дикую природу. Я не знаю больше ничего такого, что стоило бы спасать. Это просто, верно?

– Простачок.

– Мне и так хорошо.
Они добрались до разработок, которые искал Хейдьюк. Это была незавершённая сплошная вырубка, вся рабочая техника стояла вокруг, без дела, в вечерних сумерках. Бульдозеры, погрузчики, танкеры, трелёвщики, все машины застыли в ожидании, кроме грузовиков, сделавших последнюю ходку на лесопильный завод в Фредонии в пятницу вечером.

– А где сторож?

– Их здесь не будет. Они для нас не придут.

– Если ты не против, я бы хотела убедиться.

– Давай.
Хейдьюк остановил свой джип, вышел, закрепил втулку и перевёл его на четыре ведущих колеса. Они ехали вверх и вниз по трелёвочным трассам, по грязи и сору, вокруг уложенных брёвен и куч отходов, через многие акры изуродованных пней. Бойня, резня – ни одного живого дерева на площади в двести акров.
Они нашли контору участка – небольшой передвижной домик, запертый и неосвещённый: никого нет дома. КОРПОРАЦИЯ ДЖОРДЖИЯ ПАСИФИК, СИЭТТЛЕ, ВАШИНГТОН, гласила жестяная табличка на двери. Похоже, ребята работают далеко от дома, подумал Хейдьюк.
Он вышел. Постучал в запертую дверь, погремел висячим замком. Никто не отвечал; ничто не отвечало. Стрекотала белка, голубая сойка взлетела с дерева в лесу за вырубкой; однако поблизости всё было тихо. Даже ветер прекратился, и лес стоял неподвижно, как и мёртвая зона, окружавшая его. Бонни думала о Путнике. Скажи им, что он вернулся. Скажи им, что он вспомнил, и т.д. Хейдьюк вернулся.

– Ну?

– Я ж тебе говорил. Здесь никого нет. Все уехали в город на уикэнд.
Она обернулась, глядя через поле битвы на инертные сейчас, но мощные машины, стоящие совсем рядом, на беззащитные деревья за вырубкой. И снова на машины.

– Здесь оборудования, наверное, на миллион долларов.
Хейдьюк осмотрел расположение машин оценивающим взглядом.

– Около двух с половиной миллионов, – сказал он. Оба подумали одно и то же. Помолчали.

– Что будем делать? – спросила она, вздрогнув от вечерней прохлады.
Он усмехнулся, обнажив клыки, блеснувшие в сумерках. Взметнулись большие кулаки большими пальцами вверх. «Время выполнять наши обязанности».


18

Доктор Сарвис у себя дома
^ Трудный день в операционной. Сначала – торакальная операция: сложное удаление нижней доли левого лёгкого у мальчишки четырнадцати-пятнадцати лет. Он приехал сюда, на Юго-запад, слишком поздно, – лет через десять лет после того, как старомодный свежий воздух девятнадцатого столетия заменило современное научное мышление, и умудрился завести пульмонит, осложнённый шрамами бронхоэктазии (расширения бронхов) – болезни, редкой у молодых млекопитающих, в свою очередь, осложнённой через несколько лет самым типичным на юго-западе хроническим заболеванием – коккодиоидомикозом, или равнинной лихорадкой. Эта грибковая инфекция обычно связана со щелочными почвами и разносится чаще всего ветром в тех регионах, где естественная поверхность пустыни нарушена сельским хозяйством, строительством и добычей полезных ископаемых. У его нынешнего пациента эта активно распространяющаяся болезнь, спровоцированная экономическими причинами, привела к жестокому кровотечению, так что у доктора не было иных возможностей, кроме как удалить, наложить швы и зашить парнишке кожу.
Дальше, для отдыха и расслабления, Док выполнил удаление геморроя. Эту простую, как удаление сердцевины яблока, операцию доктор всегда проводил с удовольствием, особенно сейчас, когда его пациентом был вульгарный, белозадый, синеносый районный прокурор округа Бернал У.У. Динглдайн (или не У.У.Динглайн? а-а, какая разница), преследовавший стриптизёрок. Гонорар Дока за эту десятиминутную операцию ректального развёртывания составит, в данном случае, ровно 500 долларов. Чрезмерно? Конечно; конечно, чрезмерно; но, собственно, его же предупреждали: прокуроров здесь не почитают.
Закончив, он сбросил свой запятнанный кровью халат, ущипнул медсестру за попку и побрёл на дрожащих задних конечностях через боковую дверь по аллейке сквозь фотохимическое сияние слегка приглушённого, но безжалостного солнца Альбукерка. Спустившись по короткой, в несколько ступенек, затемнённой лестнице, он оказался в мягком полумраке ближайшего бара.
Официантка появлялась и исчезала, появлялась и исчезала снова – бесплотная улыбка, скользящая в сумраке зала. Док потягивал свой мартини и думал о парнишке с разрезом – теперь уже зашитом – длиною в восемь дюймов, и как у него печёт сейчас под левой лопаткой. Когда-то Юго-запад был местом, куда восточные врачи посылали на поправку своих самых серьёзных респираторных больных. Это время прошло; банкиры, промышленники, строители автодорог, поставщики коммунальных услуг, – все те, кто нынче занимается его освоением и застройкой, менее чем за тридцать лет преуспели в своих усилиях довести воздух городов Юго-запада до «стандартного качества», то-есть сделать его таким же загрязнённым, как и повсюду в иных местах.
Док считал, что знает, откуда появляется яд, отравивший лёгкие этого мальчишки и съедающий слизистые оболочки ещё нескольких миллионов граждан, включая и его самого. От плохого зрения до раздражения глаз, от аллергии до астмы, до эмфиземы, общей астении – лежал прямой путь, патогенный на всём протяжении. Уже и здесь, в Альбукерке, бывают дни, когда школьникам запрещают играть на «свежем» воздухе, поскольку тяжёлое и частое дыхание оказывается более опасным, чем прилипчивые детские болезни.
Он заказал второй мартини, следя внимательным взглядом за всеми движениями безупречных по форме бёдер молодой официантки, мягко маневрировавшей зигзагообразным курсом между столиками обратно к стойке бара с хромированным ограждением. Он представлял себе их внутренние поверхности, нежно ласкающие друг друга в интимной близости, и куда они ведут, и как, и зачем. И вспомнил с внезапным уколом острой боли, пронзительной, как утренний сон, – о Бонни.
Хватит. Хватит об этом.
Док побрёл обратно, навстречу мощному солнечному свету, всё возрастающему рёву машин на улице, ирреальной реальности города. Нашёл свой велосипед, собственно, не свой, а Бонни, там, где он кое-как пристроил его в стойке у входа в хирургическое отделение. Сильно виляя, доктор Сарвис вёл своё транспортное средство, оснащённое десятью передачами, на первой скорости вверх по длинному подъёму Железной авеню. («Оголил ноги – сказали бы деревенские мальчишки, – чтобы прогулять свой зад»).
Сумасшедшие водители в своих заносчивых железных колесницах проносились в опасной близости от него. Он продолжал бороться, герой – одиночка, сдерживая самостоятельно весь их напор. Холоп какого-то подрядчика за рычагами сверхгабаритного цементовоза громко сигналил прямо за спиной у доктора, чуть не сталкивая его в сточную канаву. Док отказался уступить; продолжая нажимать на педали, он поднял одну руку с резко вытянутым указательным пальцем – жест решительного отказа – Чинга! Водитель грузовика объехал его, небрежно наклонился к правому окну своей кабины, чтобы высунуть оттуда своё мясистое предплечье, кулак и палец наружу и вверх: Чинга ту мадре! Док ответил знаменитым неаполитанским двойным выпадом: мизинец и безымянный вытянуты, как зубцы вилки для мяса: Чинга штугац! (Непереводимая и неестественная непристойность). О-о! Это уж чересчур: на этот раз зашло слишком далеко.
Водитель швырнул свой цементовоз к бордюру с жутким визгом тормозов, открыл дверцу кабины со своей стороны и вывалился из неё. Док въехал на тротуар и спокойнёхонько поехал дальше по правой стороне, сидя в седле прямо и гордо, как истинный джентльмен, – уже на третьей скорости. Водитель пробежал за ним несколько шагов, потом остановился и ретировался в свою кабину, под громогласный хор сирен всех автомобилей, выстроившихся за ним и сигналивших дружно тутти фортиссимо.
Док всё ещё ехал по Железной авеню, когда у него вдруг появилось неприятное ощущение, что его преследуют. Взглянув через плечо, он увидел, что его снова нагоняет тот самый цементовоз, ломящийся вперёд, как Голиаф. Сердце Дока забилось быстрее; отчаянно жуя свою тлеющую сигару, он разработал план. На углу, который он имел в виду, находился свободный участок, с огромным сдвоенным щитом объявлений в металлической раме на высоких металлических опорах. Его уже было видно. Док слегка притормозил, держась как можно ближе к бордюру, и пропустил пару автомобилей, так что цементовоз оказался непосредственно за ним. Оглянувшись, Док снова бросил его водителю невыразимое двузубое калабрийское оскорбление. Сирена ответила пронзительным воплем ярости. Док прибавил скорость, переходя на шестую, а грузовик грохотал у него за спиной. Вот и угол; Док прицелился в узкую щель между бордюрными блоками, от которой шла грунтовая дорога к щиту (Док и Бонни однажды редактировали его). Предоставляя водителю спортивный шанс, Док учтиво показал ему, что намерен сделать резкий поворот направо. Пальцы, конечно, вытянуты.
Момент настал. Док заложил грациозный вираж, не теряя ни одного поворота педалей. Стремительный и элегантный, степенно сидя с прямой спиной на крошечном седле своего велосипеда, он проехал между стальными опорами и под нижним краем двойного щита всего в каких-нибудь шести дюймах от него. Цементовоз ринулся за ним.
Услышав грохот и треск, Док притормозил и сделал круг, озирая место крушения: эффектно, но не очень серьёзно. Оба щита опрокинулись на кабину и всё ещё вращающийся миксер цементовоза. Прямо посредине покорёженных обломков бил фонтан пара, свистя, как гейзер, из прорванного радиатора агрегата №17 Компании по производству цемента и гравия города Дьюк Сити.
Док смотрел, как водитель выкарабкивался из своей кабины в тень, под щиты. Он был, в общем, в порядке, если не считать кровоточащего носа и мелких ушибов, ссадин и шока. Раздался душераздирающий звук сирен, приблизился, появился и замер под хлопанье дверей патрульных машин. Происшествием занялась полиция. Док, невредимый и безнаказанный, спокойно поехал дальше.
С ужином всё было не так просто. Доктор Сарвис любил поесть, но не любил готовить. Побродив какое-то время по кухне в поисках чего-нибудь, кроме пакета мороженых котлет, твёрдых, как кварцит, после месяца в морозильнике, он, наконец, устроил себе ужин – к чёрту, где же моя Бонни? – из банки зелёной фасоли, салата из курицы, оставшегося ещё от Абцуг, и бутылки пива. Он включил телевизор, чтобы посмотреть вечерние новости с Уолтером Кронкайтом и его друзьями, затем сел за стол и ещё раз внимательно прочёл открытку, которую он только что вынул из почтового ящика.
Дорогой папочка Док, мы тут замечательно проводим время в лесах, собираем цветочки любуемся оленями, а генерал Хейвик повсюду нас сопровождает, мы все очень без тебя скучаем и увидимся в Пейдже? В Сухом Каньоне? Через неделю? Две? Позвоним любим Грубиян Бонни Редкий Гость Спит.
Открытку отправили из города Джекоб Лейк, Аризона. На ней были изображены горы, и луга, и олени, и осины в яркой летней зелени.
Он доел свой одинокий холостяцкий ужин, чувствуя себя таким же холодным и заброшенным, как и этот куриный салат. Он скучал без них. Ему не хватало ясного, свежего воздуха, пустошей, мелких желтоватых цветочков, запаха можжевелового дыма, ощущения песка и песчаника в руках. Ему не хватало удовольствий, действия, удовлетворения от хорошо сделанной работы. (Поддержите ваших местных эко-воинов). Он скучал без всего этого. Но больше всего ему не хватало его Бонни. Самой боннистой Абцуг, – самой красивой, пышной, здоровой, самой хорошей на свете.
Он посмотрел новости. То же, что и вчера. Продолжается общий кризис. Ничего нового, кроме рекламы, полной незатейливых картинок и эко-порнографии. Озёра Луизианы, странные птицы в замедленном полёте, кипарисы с бородами испанского мха. Над девственно-прекрасными картинами звучал голос Власти, исполненный искренности, расточающий похвалы себе и нефтяной компании Эксон – её опрятности, её исключительной заботе обо всей дикой природе, её постоянному вниманию к человеческим нуждам.
Возвращаясь от холодильника со второй бутылкой пива, Док остановился на секунду перед экраном телевизора. Долгий кадр морской буровой установки. Громкая заключительная музыкальная фраза. Слова «Мы думали, вы бы хотели знать …» проходят через весь экран. Это уж слишком для Дока. Внезапно всё вдруг стало невыносимо. Он размахнулся правой ногой, всё ещё обутой в ботинок, и дал этому чёртову экрану прямо в глаз. Он взорвался с громким хлопком, как будто лопнула грандиозная электрическая лампа. Голубое сияние залило кухню и тут же умерло в момент своего рождения; прозрачные осколки тонкого флуоресцентного стекла скользнули по стенам.
Док постоял, созерцая то, что он натворил. «Так я опровергаю МакЛюэна», - пробормотал он. И снова сел за стол. В воздухе плавал запах сернистого цинка. Покончив с ужином, он затолкал грязные тарелки посудомоечную машину, и без того уже переполненную грязной посудой; он втиснул их вовнутрь, навалившись на верхнюю крышку машины. Хруст и треск раздавленного стекла. Он накормил кота Бонни и вышвырнул его за дверь, ушёл из кухни в гостиную и сел перед большим окном, закурив сигару. Перед ним расстилался город в своём угрюмом величии, с рядами фонарей, как нитки янтарных бус. Над городом, за Рио Гранде, висела в вечернем небе молодая луна, бледная, как платина, освещая город, и реку, и пустыню за ними.
Док думал о своих друзьях где-то там, далеко, на север и запад от него, среди камней, под этим простым светом. Они делали своё нужное дело, а он тут впустую тратил время. Дьявол найдёт работу праздным рукам. Доктор Сарвис потянулся за газетой. На обороте увидел объявление на всю страницу. Представление на судах, Ледовая арена Айс Сити. Он подумал, что нужно бы пойти посмотреть новые прогулочные суда. Завтра, или, может быть, на следующий день. В ближайшее время.

19

Путники в ночи
^ Хейдьюк спрятал свой джип среди сосен неподалеку от входа на участок вырубки и устроил Бонни на капоте, приказав держать глаза открытыми и уши промытыми. Она нетерпеливо кивнула.
Он надел каску, комбинезон, пистолет с кобурой, рабочие перчатки, взял небольшой фонарик и необходимые инструменты и исчез из виду в глубоких сумерках лесосеки, как тень среди огромных машин. Она хотела было почитать, но было уже слишком темно. Сначала она пела песни, мягко, негромко, и слушала крики птиц – птиц неведомых ей и невидимых где-то в глубине леса, устраивающихся на ночлег в своих гнёздах, засунув голову под крыло, уходя в простые, безопасные птичьи сны. (У птиц ведь нет головного мозга).
Лес казался вечным и неизменным. Ветер стих, затихли и птицы, и тишина стала более тонкой и глубокой. Бонни знала, об окружающем её высоком соседстве, о задумчивых жёлтых соснах, о тёмных мохнатых личностях ели Энгельмана и канадской белой ели, их высоких коронах, завершающихся шпилями, как кафедральные соборы, что повёрнуты под разными углами (поскольку всё, что растёт, должно различаться) к сияющему множеству звёзд первой величины, что, зажигаясь, прилагают все усилия к тому, чтобы украсить нашу обширную расширяющуюся вселенную. Бонни, однако, уже видела это; она перевернулась и закурила свою сигаретку с марихуаной.
Тем временем Джордж В.Хейдьюк под брюхом бульдозера пытался сдвинуть с места огромный гаечный ключ, чтобы открыть сливную пробку картера этого HD-24 Эллис-Чалмерс. Самого огромного из всех, которые выпускает Эллис-Чалмерс. Гаечный ключ был три фута длиной, – он только что достал его из инструментального ящика, – но ему не удавалось провернуть эту квадратную гайку. Он взял своё вспомогательное орудие – трёхфутовый кусок трубы, – надел его, как рукав, на конец гаечного ключа и снова потянул. На этот раз гайка подалась – на какую-нибудь долю миллиметра. Но этого было достаточно; Хейдьюк рванул снова, и гайка начала поворачиваться.
До сих пор он не делал ничего особенного, – обычные рутинные операции. Где было возможно, он выпускал масло из картеров машин, чтобы завести их непосредственно перед отъездом. (Фактор шума). У него не было ключей, но он надеялся найти их, взломав замок на домике конторы участка. Ещё один поворот ключа, и масло начнёт вытекать. Хейдьюк отодвинулся, перехватил поудобнее рукоятку ключа. И остолбенел.

– Как там дела, друг? – спросил мужской голос, низкий и глубокий, не далее чем в двадцати футах от него.
Хейдьюк потянулся за своим пистолетом.

– Не-е, не делай этого. – Мужчина щёлкнул выключателем, направив луч мощного электрического фонаря прямо в лицо Хейдьюку. – У меня вот что есть, – пояснил он, ткнув дуло своего явно двенадцатизарядного ружья в луч света, где Хейдьюк мог его хорошенько рассмотреть. – Вот, и он заряжен. И взведен. И он раздражительный, как гремучая змея.
Он помолчал. Хейдьюк ждал.

– Ладно, – сказал незнакомец, – а теперь ты полезай-ка обратно туда вниз и кончай там свою работу.

– Кончать?

– Давай.

– Я там кое-что искал.
Мужчина рассмеялся лёгким, приятным смехом, но не без угрозы.

– Правда? Ну и какого же чёрта ты там ищешь в потёмках под картером этого клятого бульдозера?
Хейдьюк внимательно обдумывал ответ. Это был хороший вопрос.

– Н-ну, – сказал он и умолк.

– Давай, заканчивай там всё. Делай своё дело.

– Н-ну …

– Ты, должно быть, хорошо работаешь.

– Да. Ну, я искал … ну, я пишу книгу о бульдозерах и решил, что мне надо посмотреть, как они выглядят. Снизу.

– Это не очень-то здорово. Так как же они выглядят снизу?

– Грязные.

– Что я тебе скажу, друг, чтобы ты перестал трепыхаться. Что это за трёхфутовая штука у тебя в руках. Ею ты, что ли, свою книгу пишешь?
Молчание.

– Ладно, – сказал незнакомец, – давай, кончай свою работу. – Хейдьюк колебался. – Делай, что сказано. Отвинти эту пробку. Выпусти масло.
Хейдьюк сделал, что сказано. После всех дебатов дуло пистолета, как прежде луч фонаря, было направлено прямо ему в лицо. А пистолет на близком расстоянии, знаете ли – мощный аргумент. Он работал, отвинтил пробку; масло, гладкое, плотное, освобождённое, полилось на взрыхленную почву и внутрь неё.

– Теперь, – приказал незнакомец, – брось ключ, положи руки за голову и типа выползай оттуда на спине.
Хейдьюк повиновался. Что было нелегко, – извиваясь, выползать из-под трактора на спине, не помогая себе руками. Однако он вылез.

– Теперь ложись лицом вниз. – Снова Хейдьюк послушно выполнил приказание. Мужчина поднялся на ноги (до сих пор он сидел на корточках), подошёл вплотную, вытащил пистолет Хейдьюка, шагнул назад и снова присел на корточки.

– Ладно, можешь перевернуться и сесть. – Он осмотрел игрушку Хейдьюка. – Калибр .357. Мощная штука.
Хейдьюк сидел прямо напротив него. – Ты можешь не светить мне прямо в лицо своим фонарём.

– Ты прав, друг. – Незнакомец выключил фоонарь. – Виноват.
Они глядели друг на друга во внезапно наступившей тьме, размышляя, вероятно, о том, кто из них лучше и быстрее видит в темноте. Но незнакомец держал свой указательный палец на спусковом крючке пистолета. Они достаточно хорошо видели друг друга в свете звёзд. Некоторое время оба сидели неподвижно.
Незнакомец откашлялся.

– Уж очень медленно ты работаешь, – пожаловался он. – Я следил за тобой, наверное, с час.
Хейдьюк молчал.

– Однако я вижу, ты молодец. Работаешь хорошо. Тщательно. Мне это нравится. Мужчина сплюнул на землю. – Не то что некоторые из этих дурацких пижонов, что я видел на Пороховой реке. Или вокруг Таксона. Или эти шизики, что пустили под откос – как тебя зовут?
Хейдьюк открыл было рот. Генри Лайткеп? Джо Смит? А если …

– Ладно, оставь. Мне это знать не надо.
Хейдьюк старался разглядеть в свете звёзд лицо, находившееся в десятке футов от него, постепенно становившееся чётче. Он увидел, что на незнакомце была маска. Не чёрная маска на глазах, а просто большой платок, прикрывавший нос, рот и подбородок, как носят бандиты в кинофильмах. Над маской, из-под обвисших полей шляпы, сверкал на Хейдьюка один – правый – тёмный глаз. Левый оставался закрытым, как если бы человек зажмурил его навсегда. Хейдьюк в конце концов сообразил, что левого глаза у того просто нет, нет уже давно, он был потерян и забыт, потерян, несомненно в какой-нибудь драке в баре, в какой-нибудь легендарной войне.

– Кто ты? – спросил Хейдьюк.
Мужчина в маске ответил тоном и удивлённым, и обиженным. – Тебе этого знать не надо. Не очень-то приятный вопрос.
Тишина. Они смотрели друг на друга.

– Ты, небось, подумал, что я ночной сторож, а? И пот прошиб, должно быть?

– А где сторож?

– Там. – Незнакомец резко ткнул большим пальцем в сторону передвижного домика конторы. Рядом с ним стоял пикап с фирменными наклейками.

– Что он там делает?

– Ничего. Я связал его и сунул кляп в рот. Он в порядке. Продержится до утра понедельника. Лесорубы вернутся и освободят его.

– Утро понедельника завтра.

– Ну, да, я думаю, мне уже надо сматываться отсюда.

– Как ты добрался сюда?

– Для такой работы я люблю лошадь. Может, не так быстро, зато тише.
Снова молчание.

– Для какой «такой работы»? – спросил Хейдьюк.

– Для той же, что и ты делаешь. Уж больно ты много вопросов задаёшь. Хочешь взглянуть на мою лошадь?

– Нет. Я хочу получить обратно свой пистолет.

– Ладно. – Незнакомец вернул его. – В следующий раз лучше держи своего караульного поближе.

– Где она? – Хейдьюк положил свой пистолет обратно в кобуру.

– Там же, где ты её оставил, на джипе, дымит своей этой маленькой сигареткой Мэри Джейн. Или дымила. – Незнакомец помолчал, вглядываясь в окружавшую их ночь, и снова обернулся к Хейдьюку. – Вот ещё кое-что, это тебе понадобится, – сказал он, пошарив в кармане и протянув ему связку ключей. – Теперь ты сможешь завести эти моторы и сжечь их как следует.
Хейдьюк звякнул ключами и поглядел на контору. – Ты уверен, что сторож в порядке?

– Я его связал, напоил до смерти, надел наручники, заткнул рот кляпом и запер.

– Напоил до смерти?

– Он уже был полупьяным, когда я пришёл туда. Когда я на него насел, он допил свою пинту бурбона и отвалился, испуганный и довольный.
Так вот почему никто не пикнул, когда я стучал в дверь. Хейдьюк взглянул на незнакомца в маске, – тот уже нетерпеливо перебирал ногами, готовый уйти.
Высокий голос, напряжённо-испуганный, раздался из темноты:

– Джордж, у тебя всё нормально?

– У меня всё нормально, – прокричал он в ответ. – Оставайся на месте, Натали. Продолжай наблюдать. И потом – меня зовут Леопольд».

– Хорошо, Леопольд.
Хейдьюк снова звякнул ключами, глядя на тёмную махину трактора рядом с ним.

– Не уверен, что смогу его завести.

– Я тебе помогу. Я не так чтоб уж очень сильно торопился, – ответил этот, в маске.
Где-то в лесу лошадь заржала, забила копытом, зашаркала. Мужчина послушал, обернулся в ту сторону. – Спокойно, Рози. Я приду через пару минут. – Затем, обращаясь к Хейдьюку: – Давай.
Они взобрались на водительское сиденье большого трактора. Взяв у Хейдьюка ключи, незнакомец выбрал один из них и отпер лючок за педалями тормозов на полу кабины оператора; показав Хейдьюку рубильник, он включил его. В отличие от старого Катерпиллера в Хайт Марине, этот трактор заводился исключительно от блока аккумуляторов.

– Ну, ладно, – сказал одноглазый, – теперь нажми вон ту маленькую кнопку за рычагом скорости.
Хейдьюк нажал. ………..
Хейдьюк был в восторге. Он потянул на себя рычаг газа, и двигатель плавно увеличил обороты, готовый к работе. (Однако начал очень быстро нагреваться).

– Сейчас я сотворю что-нибудь с этой машиной, – радостно объявил он незнакомцу.

– Да уж конечно.

– Я хочу сказать, растолкаю тут всё в разные стороны.

– Тогда тебе лучше поторопиться. Она не проработает и нескольких минут. – Незнакомец бросил взгляд на инструментальную панель: давление масла – нуль, температура двигателя повышается. Уже начал раздаваться странный нездоровый звук, вроде завываний больной собаки.
Хейдьюк отпустил стопорный рычаг и включил скорость. Трактор тяжко рванулся вперёд на опущенный нож бульдозера, сразу сдвинув тонну грязи и два пня жёлтой сосны в сторону конторы компании Джорджия-Пасифик.

– Не туда, – закричал незнакомец, – там человек внутри.

– Верно. – Хейдьюк остановил машину, навалив всю кучу на прогнувшуюся стену домика конторы. Он сдвинул реверс и наехал на пикап Джорджии-Пасифик; тот лопнул, как жестяная банка. Хейдьюк смял обломки бульдозером, раскатал их, смешав с землёй.
Следующий? Хейдьюк оглянулся вокруг, высматривая в свете звёзд очередную цель.

– Посмотри, что ты сможешь сделать вон с тем трелёвщиком Кларка, – предложил мужчина в маске.

– Проверим. – Подняв нож бульдозера, Хейдьюк развернул его и на полной скорости – пять миль в час – врезался в трелёвщик. Тот развалился; раздался громкий хруст стальной плоти и железных костей. Он развернул трактор на 200 градусов и нацелился в цистерну, полную дизельного топлива.
Кто-то пронзительно кричал, обращаясь к нему. Или что-то?
Полный вперёд. Трактор рванулся вперёд на один оборот зубчатого колеса и остановился. Блок двигателя дал трещину; фонтан пара ударил вверх, нетерпеливо свистя. Двигатель боролся за жизнь. В коллекторе что-то взорвалось, и из выхлопной трубы вырвалась струя голубого пламени, запустив к звёздам сноп горячих искр. Двенадцать поршней, тесно связанных в своих камерах, превратились в одно спаянное целое с цилиндрами и блоком, одну добела раскалённую неподвижную энтропическую молекулярную массу. Всё есть Одно. Крик всё ещё раздавался. Пятидесятитонный трактор, кричащий в ночи.

– Мы его прикончили, – сказал человек в маске. – Больше мы тут ничего сделать не можем. Он выбрался из кабины назад под восьмитонными рипперами. – Пошли, – закричал он. – Кто-то идёт. – И растаял в темноте.
Хейдьюк взял себя в руки, выбрался из трактора. Он всё ещё слышал чей-то крик. Бонни.
Она дёргала его за рукав, указывая в сторону леса. – Ты что, не видишь? – кричала она. – Огни, огни! Да что с тобой?
Хейдьюк посмотрел туда и схватил её за руку. – Сюда!
Они побежали по вырубке между пней, под укрытие лесного шатра, и тут на вырубку, грохоча, выехал грузовик. Фары включены, фара-искатель осветила всё вокруг и почти поймала их своим лучом.
Но не совсем. Они уже были в лесу, среди дружественных деревьев. Нащупывая в темноте дорогу туда, где Хейдьюк надеялся увидеть свой джип, они вдруг услышали гром копыт. Кто-то во весь опор мчался галопом мимо них верхом на лошади. Из грузовика, остановившегося у свистящего бульдозера, высадилось несколько человек – один, два, три – невозможно сосчитать в темноте. Хейдьюк и Абцуг смотрели, как они освещали фарой вырубку, деревья в поисках лошади.
Опять слишком поздно: всадник мелькнул – и исчез в лесу, промчался по дороге к границе ночи. Грохнул выстрел – раз, другой, – в бессильном протесте, и всё стихло. Топот копыт замер вдали. Люди из грузовика поспешили на помощь кому-то, кто колотил изнутри в стены конторы. Тяжеленько им придётся вытаскивать его из-под той груды земли, что Хейдьюк навалил на искорёженную дверь.
Бонни и Джордж влезли в свой джип.

– Ради Бога, кто это был? – потребовала Бонни.

– Сторож, я думаю.

– Да нет, я говорю, этот всадник?

– Не знаю.

– Но ты же был с ним.

– Я ничего о нём не знаю. Закрывай дверь и давай уносить ноги отсюда. – Хейдьюк включил двигатель.

– Нас услышат, – сказала она.

– Да нет, за шумом бульдозера не услышат. – Он потихоньку повёл машину между деревьями, не включая фар, только в свете звёзд, потом по главной лесной дороге, направляясь обратно на автостраду к Северному кряжу. Почувствовав, что отъехал достаточно, и опасность миновала, он включил фары и газанул. Хорошо отлаженный джип мягко заурчал и плавно понёсся вперёд.

– Ты в самом деле не знаешь, кто это был?

– Я правда не знаю, милая. Я сказал тебе всё, что знал. Зови его Кемосабе.

– Что это за имя?

– Это слово на языке индейцев пайюта.

– Что оно значит?

– Дурная башка.

– Это логично. Подходит. Я есть хочу. Накорми меня.

– Подожди, пока мы ещё немного отъедем от этой лесосеки.

– А кто был в том грузовике?

– Я не знаю, и не хотел болтаться вокруг, чтобы узнать, а ты? – Он решил уколоть её этим. – А ты, мой лихой караульный?

– Слушай, – сказала она, – ты тут по этому поводу не выступай. Ты велел мне быть при джипе – и я была. Ты хотел, чтобы я следила за дорогой, – я следила.

– Ладно, – сказал он.

– Ну так и заткнись.

– Ладно.

– И развлекай меня, мне скучно.

– Ладно. Вот кое-что для тебя, настоящая головоломка. Какая разница между Одиноким Рейнджером и Богом?
Бонни думала об этом, пока они ехали лесом. Она скрутила маленькую сигаретку и думала, думала, думала. Наконец сказала: – Что за глупая головоломка. Сдаюсь.

– Одинокий Рейнджер существует на самом деле.

– Не понимаю, – сказала Бонни.
Он потянулся к ней, обнял, усадил уютно рядом с собою. – Неважно.


20

Возвращение к месту преступления
^ Хейдьюк и Абцуг устроились на ночь незаконно (не получив даже разрешения на розжиг костра), в нарушение всех правил, вдали от автострады, у давно закрытой пожарной дороги под сенью осиновой рощи.
Они проснулись поздно, и он подал ей завтрак в постель. Пение птиц, солнечное сияние, и т.д., и т.п. После чего она сказала: – Теперь я бы не против чего-нибудь поесть.
Он повёз её в Норт Рим Лодж позавтракать. Это был поздний завтрак, состоявший из апельсинового сока, вафель с пеканом, яичницы-глазуньи, жареной картошки, ветчины, тостов, молока, кофе, ирландского кофе и веточки петрушки. Всё было чудесно. Хейдьюк вывел её на террасу, чтобы показать вид на высокий утёс над Гранд Каньоном реки Колорадо.

– Безупречно, – сказала она.

– Кто видел Гранд Каньон, – видел их все, – согласился он. Они поехали в Кейп Ройал, Пойнт Империал и, наконец, в Пойнт Саблайм, где они снова незаконно устроились на ночлег. Когда солнце вполне законно село (на западе), они заглянули вниз, в ущелье глубиною шесть тысяч футов по вертикали, в разверстый зев пропасти.

– По-моему, эта пропасть зевает, – сказал Хейдьюк.

– Я хочу спать, – ответила она.

– Господи, ещё ж только закат. Что с тобой?

– Я не знаю. Давай вздремнём немножко, прежде чем окончательно ложиться спать.
У них и правда был очень активный конец недели. Они снова прилегли, чтобы отдохнуть ещё немного.
Из глубоких, глубоких глубин, оттуда, снизу, ветер донёс плеск стремнины Буше, как дальние аплодисменты. Сухой ствол и пустые оболочки семян юкки трещали на ветру, на краю обрыва, под звёздами. Летучие мыши ныряли вниз головой, летали зигзагами, преследуя насекомых, мгновенно ускользавших от них, спасая собственную жизнь. Где-то в сумраке леса подала голос ночная птица. На фоне празднично-яркого закатного неба взлетали козодои, парили, и кружили, и ныряли внезапно за насекомыми, при этом крылья их издавали звук, похожий на далёкий рёв быка, когда они взвивались вверх после очередного нырка вниз головой. В глубине леса под тёмной сенью сосен одинокий дрозд позвал – кого? – серебристым высоким зовом флейты. Сосновый поэт. И тут же ему грубо ответила другая птица – клоун, ворон, коростель, – словно фермер сильно высморкался в кулак.
Они передавали её плацебо друг другу, туда и обратно, нарочито медленными – медленными – медленными движениями. Экстаз курильщика марихуаны. Я люблю тебя, Мэри Джейн.

– Слушай, – пробормотал Джордж В. Хейдьюк. Сердце его разрывалось, ум отказывался служить, переполненный всей этой чрезмерной красотой, любовью, нежностью, дурманом, закатом, прекрасным пейзажем, мелодичными звуками леса. – Знаешь, что я тебе скажу, Бонни?

– Что?

– Ты знаешь, мы не должны продолжать вести себя так. Ты знаешь?
Она подняла отяжелевшие веки. – Не должны продолжать – что?

^ Не должны продолжать рисковать своими шеями, вот что. Они нас поймают, ты знаешь? Они меня убьют. Они будут вынуждены.

– Что? Кто? Кто это?

– Если мы будем продолжать. Мы можем поехать в Орегон. Я слышал, там есть человеческие существа. Мы можем поехать в Новую Зеландию, разводить овечек.
Она приподнялась на локтях. – Ты это мне говоришь? Ты что, с ума сошёл? Ты болен или что, Джордж? Сколько – дай мне сюда косяк – кто ты есть, в конце концов?
Его затуманенные наркотиком глаза смотрели на неё из дальних далей, тёмно-карие зрачки были огромными, как шашки. Как фишки. Грибы. Магические сморчки. Широкая порочная ухмылка медленно расплывалась на его лице, злобная, как волчий оскал в дымно-голубых сумерках.

– Люди зовут меня … – начал он; язык его был толст и неповоротлив, как клубень турнепса, – люди …

Люди зовут тебя? – спросила она.
Он попытался ещё раз. – Они зовут меня … человеки зовут меня … – Он положил палей на онемевшие губы. – Шшшшш … Кемо … сабе.

– Дурацкая башка?

– Да, – ответил он, кивая каменно-тяжёлой головой и счастливо улыбаясь. Он рассмеялся и снова утонул рядом с ней. Они погрузились оба, смеясь, развалившись на роскошном пуху её двойного спального мешка.
К утру он очнулся, снова был самим собою, грубым и льстивым, несмотря на то, что голова раскалывалась после марихуаны. – За работу, за работу, – ворчал он, поднимая её. – На этой неделе у нас три моста, железная дорога, карьер, электростанция, две плотины, ядерный реактор, один компьютерный центр, шесть стоящихся автострад и одна смотровая площадка. Мы должны позаботиться о них. Подъём, подъём, подъём. Приготовь мне кофе, чёрт тебя побери совсем, или я отправлю тебя багажом обратно в Бронкс.

– Ты и ещё кто, красавец?
Они поехали на север, из национального парка в национальный лес. Собственность всех американцев, которой управляет для вас ваши друзья (Американская лесохозяйственная ассоциация) лесные рейнджеры. Их медведя Смоки уже убрали. В Джейкоб Лейк они остановились, чтобы заправить топливные баки, пополнить запасы пива (до нормы, говорит Хейдьюк) и отправить несколько обвиняющих почтовых открыток с картинками. И вперёд. Выехав из лесу, Хейдьюк повернул направо, вдоль моноклинали на восток, к красной, как Марс, пустыне долины Хаузрок. Довольные собою и миром, они ехали вниз по пустыне и вверх к плато Кайбито, и на юго-восток мимо Пейджа, чтобы посмотреть, как поживает железная дорога Чёрная гора – Лейк Пауэлл. Спрятав джип у дороги неподалеку от пересечения с каньоном Кайбито, они прошли пару миль пешком под умопомрачительным солнцем страны навахо. Они увидели железную дорогу издалека. Тщательно сориентировавшись, они прошли к высокой гладкой скале, с вершины которой с помощью бинокля можно было рассмотреть, как продвигается ремонт на мосту через каньон Кайбито.

– Электролинию уже восстановили, – отметил Хейдьюк.

– Дай посмотреть.
Она осмотрела в бинокль рельсы, ремонтный поезд, большой зелёный подъёмный кран, поднимающий двутавровые балки с платформы и укладывающий их на уже восстановленные береговые устои моста. Инженеры, технический персонал, рабочие суетились на строительной площадке, как муравьи. Опоры электролинии были восстановлены, сплеснённые провода уже висели над обрушенной частью моста, подавая высоковольтную энергию всем, кто в ней нуждался. Вагоны с углём, наваленные внизу друг на друга, как свалка негодного старья, ждали, когда их восстановят.

– Целеустремлённая организация, – сказала Бонни. Теперь мы знаем, подумала она, как были построены пирамиды, как появилась на свет Великая китайская стена, и почему.

– Электростанции нужен уголь, нужен позарез, – сказал Хейдьюк. – Нам придётся снова их остановить, Абцуг.
Бегом назад, через песчаниковые рифы, с трудом преодолевая песчаные осыпи. Назад, к замаскированному среди редких деревьев джипу. Стайка сосновых соек разлетелась, как конфетти, при их появлении.

– Инструменты, перчатки, каски, – рявкнул Хейдьюк.

– Какие инструменты?

– Кусачки. Электропилу.
Вооружённые и оснащённые, жуя на ходу вяленую говядину, сушёный инжир и яблоки, они зашагали к железной дороге, но на этот раз к другому её отрезку. Лёжа на животах на гребне дюны, они видели, как ремонтный поезд отправился обратно в Пейдж за новой порцией груза и исчез за поворотом пути. Хейдьюк бросился работать, а Бонни осталась караулить в тени можжевелового дерева.
Он прошаркал по песку к железной дороге, разрезал ограждение для скота, отбросил в сторону накопившийся вал перекати-поля и шагнул к ближайшей опоре ЛЭП. Она стояла на оттяжках, как и все остальные. Хейдьюк взглянул на Бонни. Она подала ему знак «давай». Он включил цепную пилу и шумно, но быстро сделал глубокий надрез в основании опоры. Выключив пилу, он снова взглянул на Бонни и прислушался. Она посигналила – «всё спокойно».
Хейдьюк побежал рысцой к следующей опоре, проделал ту же операцию и с нею. Окончив, он снова остановил пилу и взглянул на своего караульного. Всё в порядке. Он надрезал ещё три. Они теперь держались только на вантах. Он только было приступил к шестой опоре, как заметил краешком глаза, что Бонни, – она была слишком далеко, чтобы услышать её за визгом цепной пилы, – подаёт ему отчаянные сигналы руками. И в то же мгновение он почувствовал – раньше даже, чем услышал, – ненавистное и пугающее уок! уок! уок! вертолёта. Он выключил пилу, нырнул вместе с нею под откос железнодорожного полотна в кучу мусора, сухого бурьяна и перекати-поля, что скопилась там в канаве. Скрутившись и съёжившись, страстно желая стать невидимкой, он вытащил свой револьвер и стал ждать огненной смерти.
Вертолёт перевалил через гребень горы, и его звук стал неожиданно гораздо громче, ужасным, безумным. Воздух дрожал, когда машина проходила в сотне футов у него над головой, треща и щёлкая, как птеранодон. Вихревым потоком воздуха Хейдьюка прижало к земле. Он думал, что уже умер, – однако эта штука улетела. Он выглянул сквозь бурьян и увидел, как вертолёт удаляется вдоль полосы отвода на восток, туда, где сходились рельсы. Подпиленные столбы слегка качались ему вслед, но не падали.
Вертолёта не стало. Он подождал. Никаких признаков Бонни; ей ведь тоже пришлось как-то спрятаться. Он подождал, пока не исчезли последние едва ощутимые вибрации – следы воздушной машины. По мере того, как ужас его испарялся, его место занимала старая, привычная, беспомощная и непреодолимая ярость.
Ненавижу, думал Хейдьюк под белым солнцем Аризоны; я их всех ненавижу. В тот момент, когда он услышал приближение этого дракона с пузырём на носу, одно воспоминание прежде всех остальных чётко вспыхнуло перед его мысленным взором: в Камбодже, у пыльной дороги, женщина с ребёнком, спаянные напалмом в одну чёрную горящую массу.
Он встал. Вертолёт ушёл. Он помахал Бонни, поднимавшейся из-под своего дерева. Иди обратно, посигналил он ей. Она, похоже, не поняла его.

– Иди назад, к джипу, – закричал он. Она энергично затрясла головой.
Он оставил её в покое. Освободившись из кучи перекати-поля, бросился к полотну дороги и к следующему столбу. Дёрнул пусковой тросик цепной пилы; мотор взвыл. Пила урчала, как кот, легко вгрызаясь в нежное дерево. Сначала наклонный надрез под углом 45°, потом горизонтальный, пересекающийся с первым на полпути, в самой сердцевине столба. Восемь секунд. Восемь секунд. Легко выдернув пилу, он бросился к следующей опоре. И к следующей. Остановился, чтобы оглядеться и прислушаться. Ничего. Никого, кроме Бонни, высоко на краю обрыва, над железной дорогой, в пятистах ярдах от него, почти за пределом слышимости. Хейдьюк подпилил ещё три столба. Снова остановился, огляделся, прислушался. Не слышно никаких звуков, кроме его собственного сердцебиения, струящегося пота, пения крови в ушах. Он снова подал Бонни сигнал – уходи. И снова она проигнорировала его команду. Ладно, подумал он. Потом. Не до того.
Он подпилил одиннадцать опор. Должно быть достаточно. Пора отсоединять ванты. Он спрятал пилу под ближайшим можжевельником и схватил кусачки. С их помощью он начал отвинчивать талрепы, соединявшие ванты с якорем в земле. Двигаясь вдоль электролинии, он ослабил их все. Когда он дошёл до девятой опоры, вся линия подпиленных опор начала наклоняться. На десятой они упали.
Они упали вовнутрь, на пути, под весом проводов, висевших на кронштейнах. За мгновение перед этим Хейдьюк увидел голубую искру в 50 000 вольт, проскочившую одним огромным прыжком расстояние между кабелем и рельсом. Он вспомнил о Боге. И тут прозвенело огромное клэнг! их столкновения, так, словно пятьдесят тысяч роялей одновременно совершили самоубийство. Запах озона.
Вся их Энергия – вдребезги. Он вскарабкался на откос и через дыру в ограждении понёсся на юг, оскальзываясь на камнях, среди изумлённых можжевельников. В правой руке зажата цепная пила, в левой – кусачки. Время от времени он останавливался под прикрытием можжевеловых деревьев, чтобы посмотреть и послушать. Кто-то где-то уже, должно быть, связался с вертолётом по радио, отдавая приказ. Общая тревога.
А где Бонни? Он вглядывался, но её нигде не было видно. Если она перепугалась хотя бы наполовину так, как он, то должна быть уже на полпути к джипу.
Испугана, конечно, но и счастлива тоже. Испугана, но счастлива, думает Хейдьюк, по-собачьи тяжело дыша с высунутым языком. Он пордолжал бежать, проскакивая открытые места, задерживаясь под деревьями, чтобы передохнуть, глотнуть воздуху, прислушаться к звукам неба. Чрезвычайно довольный собой, он снова остановился, чтобы вдохнуть. Рядом запела большая чёрная птица с большим чёрным ртом:

Они тебя схватят, Джоуж Хейдьюк.

Они поймают тебя за зад, парень.

Ты не спрячешься. Ты от них не уйдёшь.

Ты не можешь сделать ничего такого, чего они не знают.

Они на дорогах, ищут тебя.

Они подъезжают по рельсам, ищут тебя.

Они в компьютерных центрах, отслеживают тебя.

Они в небесах, ищут тебя.

Ты пойманный гусь, Джоуж Хейдьюк. Ты сломанный бич.

Ты никчемный неудачник, вот. Да!

Он швырнул камень в большеротую птицу. Она снялась с ветки, взвизгнув, как клоун. Тяжело хлопая крыльями, издавая тяжкий, тяжкий, тяжкий звук …

Уок уок уок

Уок уок уок

УОК УОК УОК УОК УОК УОК УОУК УОК УОК

Они в небе.

Они ищут тебя.
21

Редкий Гость у себя дома
^ Зелёная река, Юта. Дом Сьюзан. Дынная ферма. Один недолгий день пути от дома Шейлы в Баунтифуле, от которого, в свою очередь, всего день лёгкого пути до дома Кэти в Сидар Сити. Он всё это спланировал заранее, конечно, с самого начала. Пророк Брайэм Редкий Гость Смит уважал пророка Брайэма и следовал его советам: тот был полигамным, как кролик.
Три часа утра, и спальня полна снов. О бесценный жемчуг! Через открытое окно в комнату вплывает аромат зреющих дынь, сладкий дух скошенной люцерны. (Второй укос за лето). И ещё запахи, острые и неизменные, конского навоза, яблонь, дикой спаржи вдоль оросительных канав. С недальнего откоса – всего через одно поле – долетел шёпот ивы и звонкое шлёп! бобрового хвоста по речной воде.
Эта река. Эта золотая Зелёная, что берёт начало в горных снегах Винд Ривер и течёт через ущелье Флеминга и Эхо Парк, Расколотую гору и Ворота Лодоры, спускаясь с гор Оу-Уи-Йу-Куц, из Ямпы, Горького Ручья и Сладкой воды по каньону, именуемому Уединением, через плато Тавапуц, чтобы появиться из портала Скал Книги, который Джон Уэсли Пауэлл назвал «одним из самых замечательных фасадов мира», а оттуда катиться дальше по пустыне, названной её именем, в иной мир – мир каньонов, где река отдаётся Лабиринту и Штилю, и вливается в Гранд каньон под кряжем, что называется Мейз, и в ревущие глубины Катаракта …
Смит лежал в постели рядом со своей третьей женой и видел свои беспокойные сны. Они снова гонятся за ним. Его пикап опознали. Его камни катились слишком быстро. Поисково-спасательная команда орёт в ярости. В округе Сан-Хуан уже выдан ордер на его арест. Епископ Блендинга свирепо мечется по всему штату Юта, как раненый бык. Смит спасается бегством в бесконечных коридорах потного бетона. Под Плотиной. Опять он в ловушке этого повторяющегося ночного кошмара о Той Плотине.
Вниз по мокрым внутренностям Мелиорации. Инженеры на скейтбордах скользят мимо него с досками для письма в руках. Пневматические панели раскрываются перед ним, затягивая Смита всё глубже и глубже в динамо-машину – сердце Врага. Магнитные сети тащат его во Внутренний Офис. Где находится Директор-распорядитель в ожидании Смита. Смит знал, что ему предстоит наказание, так же как и Доку, и Бонни, и Джорджу, тоже запертым где-то здесь.
Открылась последняя дверь. Смита тащат вовнутрь. Дверь скользнула, запираясь наглухо. Он снова стоял перед высшим и конечным оком. В Его присутствии.
Директор-распорядитель вглядывался в него из середины множества циферблатов, метрических шкал, искромеров, сейсмодатчиков, визографов и энцефалографов. Гудят катушки с магнитной лентой, тихо жужжит электронная мысль за работой.
Директор-распорядитель был одноглаз. Красный луч его единственного, как у Циклопа, глаза без века играл на лице Смита, сканируя его мозг, его нервы, его душу. Парализованный этим гипнотическим лучом, Смит ожидал своей участи беспомощный, как дитя.
Директор заговорил. Его голос напоминал завывание электронной скрипки в крайнем регистре у верхнего «до», тот самый внутренний тон, который свёл с ума глухого Берджиха Сметану.

– Смит, – начал голос, – мы знаем, почему ты здесь.
У Смита перехватило дыхание. – Где Джордж?– хрипло спросил он. – Что вы сделали с Бонни?

– Это неважно. – Красный луч, шарнирно-подвижный в своём углублении, метнулся на мгновение в сторону. Магнитные катушки остановились, двинулись в противоположном направлении, остановились, завертелись снова, записывая всё. Закодированные послания вспыхивали в гладком электрическом потоке, передаваемые транзисторами через десять тысяч миль отпечатанной схемы. Там, пониже, динамо урчало, бормоча ключевые слова: Власть … прибыль … престиж … наслаждение … прибыль … престиж … наслаждение … власть …

– Редкий Гость Смит, – произнёс Директор-распорядитель; на этот раз в его голосе появились более человеческие интонации. – Где твои штаны?
Штаны? Смит глянул вниз. Господи Боже всемогущий!
Сканирующий луч вернулся на лицо Смита. – Подойди-ка поближе, приятель! – скомандовал голос.
Смит колебался.

– Подойди сюда, Джозеф Филдинг Смит, известный также под неофициальным именем «Редкий Гость», рождённый в Солт Лейк Сити, Юта, Дурацкой Столице Горного Запада, аки узрел я – не ты ли есть Тот, о ком говорит Нефи (2:1 –4, Книга Мормона): Господь наш заповедал ему, даже во сне, что должен он взять семью свою и отправиться в пустыню? С обильной пищей, как экологически чистое арахисовое масло, и со всею семьёю, известной как некто Док Сарвис, некто Джордж В Хейдьюк и некто Миз В.Абцуг?
Какой-то голос вышнего мира ответил за Смита словами, которых он никогда не знал: – Это я, босс.

– Хорошо. Но, к сожалению для тебя, парень, это пророчество не может исполниться. Мы не можем позволить это. Мы постановили, Смит, что ты должен стать одним из нас.

- Что?
В Директорском лбу замигали четыре зелёных лампы. Голос изменился снова; на этот раз он стал сдержанно-таинственным, произношение – чисто окфордским. – Свяжите его.
Смит оказался мгновенно связанным какими-то невидимыми путами. – Э-эй – ? Он беспомощно попытался сопротивляться.

1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   33

Похожие:

Набег на Ком Уош iconСтатья Партии «Новая Россия»
Хочется, наконец, рассказать о так называемых «юных политических деятелях». Я не буду говорить о ком-то конкретно, чтобы ни кого...
Набег на Ком Уош iconБольшая энциклопедия джаза
Аркадию очень хотелось раздавать характеристики по своему вкусу, а я в то время ратовал за сухое изложение фактов. "Не хочу составлять...
Набег на Ком Уош iconВладимир Цыганков Неизвестный Рачинский Любовь и ненависть
О ком-то мы знаем хорошо, о а ком-то почти ничего или понаслышке. До сих пор остаются незаслуженно забытые, не известные нам подвижники...
Набег на Ком Уош iconБог. То есть, в ком Бога много, тот богатый! А в ком Бога мало, того...
В русском языке есть тайны, которых нет даже в таком богатом языке, как английский
Набег на Ком Уош iconЭрнест Хемингуэй По ком звонит колокол
Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и также, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или...
Набег на Ком Уош iconРеспублики беларусь
Кириллова Александра Игоревича, проживающего по адресу: ул. Комсомольская, д. 40, ком. 27
Набег на Ком Уош iconЛитература лауреаты Нобелевской премии
Э. Хемингуэй «По ком звонит колокол», «Прощай, оружие!», «Фиеста. И восходит солнце», рассказы
Набег на Ком Уош iconКонтрольная работа по теме «Политическая сфера»
Полный контроль государства над жизнью каждо­го гражданина осуществляется при политичес­ком режиме
Набег на Ком Уош iconК основному достоинству простой мажоритарной системы относится?
В. И. Ленин называл его «известным путаником», Б. Муссолини считал своим «духовным отцом». О ком идет речь?
Набег на Ком Уош iconВажны ли для благосостояния россиян, для успеха ком­
Если да, то давайте попробуем разобраться, не поможет ли в этом именно он — маркетинг территорий
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница