[Введите название организации]


Название[Введите название организации]
страница1/18
Дата публикации11.03.2013
Размер3.01 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Медицина > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

[Введите название организации]

Странница в ночи

Перевод



Франсуаза Шандернагор

[Выберите дату]


Глава 1

Она закрыла глаза за несколько месяцев до смерти. Даже персонал больницы Луи Пастер удивился этому, когда позавчера она поступила туда для паллиативного лечения: «Мадам, пожалуйста, откройте глаза! Зачем она это делает?» Мы не знаем. От истощения? Похоже, что нет: у тяжелобольных всё общение происходит через взгляд.

Первое объяснение: то, которое от неё получил наш отец, как пощёчину. Он вёл её в туалет. В то время, чтобы довести её от постели до туалета, уже требовалось 2 человека: один, впереди, клал себе на плечи руки больной и пятился назад; второй, позади, поддерживал её в вертикальном положении. Мама больше не держалась на ногах. В прямом смысле. Когда её поднимали, она удерживала то положение, которое её придавали; её спина, её ноги могли образовать с полом острый угол; подталкивая её понемногу, мы помогали её увеличить этот угол. Так вот, как-то раз, когда папа вёл её, пятясь, по узкому коридору, а моя сестра Соня, находясь вне видимости, подталкивала её сзади, их «связка» начала покачиваться. Папа сказал в конце концов раздраженно: «О Боже, Ольга, если бы ты открыла глаза, это бы помогло нам! Посмотри на меня». Ответ прозвучал, как выстрел, хотя и совсем тихо: «Я на тебя уже достаточно насмотрелась!»

Она на всех на нас «достаточно насмотрелась»? Даже на своих дочерей? Она наказывала нас этим: «Исчезните!»

В чём она нас упрекала? В том, что мы оттягивали её смерть? Или в том, что мы бессильны продлить её жизнь? Некомпетентны! Как ни поверни, мы некомпетентны, как и врачи, как и медсёстры…

Лиза, самая младшая моя сестра, остаётся оптимисткой – по-своему. Она полагает, что мама нашла способ с минимальными усилиями сохранять контроль над окружающим миром: «Я открываю» или «Я не открываю». Одним взмахом ресниц она вознаграждает или наказывает. Остаётся непредсказуемой, заставляет ждать, просить её. Суверен крошечного королевства – своих век – она всё ещё диктует свои законы.

Это правда, что и без слов, даже без взглядов, она изъясняется с поразительной силой. Чтобы ответить на наши вопросы, пожаловаться, побранить нас, она располагает только пятью знаками, но этот набор не кажется скудным: пожать плечами, поднять брови, вздохнуть, нахмуриться, щёлкнуть языком.

Эти последние месяцы, когда по утрам мы спрашивали её, как прошла ночь - она пожимала плечами. Если, подавая ей завтрак на подносе, мы имели несчастье спросить её о её предпочтениях : «Чем тебе лучше намазать круассан – мёдом или джемом?» - она красноречиво поднимала брови, и мы догадывались, что под закрытыми веками она возводит глаза к небу. .. Чтобы накормить её с ложечки, приходилось ставить тарелку ей на подушку. Это выходило у нас неуклюже – она яростно щёлкала языком. После чего наступал этап приёма лекарств, и с каждым днём это было всё трудней: «Мама, открой рот… Мама, это морфий. Ну, ты знаешь, такая бежевая таблетка. Открой, пожалуйста…» Сжав губы, она вопросительно приподнимает одну бровь, а потом хмурится, выражая этим свои сомнения в способности её дочерей контролировать её лечение. «Нет, мама, ты ещё ничего не принимала сегодня утро: ни бежевую таблетку, ни розовую. Я должна их тебе давать в 10 часов: так написано в рецепте. Сейчас 10 часов, нужно их принять. Ты хочешь посмотреть рецепт?» Вздыхает, пожимает плечами. Однажды, когда она, по-видимому, подозревает меня в том, что я, по своей беспечности, могу её отравить, я повторяю свои объяснения, оправдания, и заканчиваю горячей мольбой: «Умоляю, мама, поверь мне: сегодня утром ты ещё не принимала никаких таблеток. Ни одной. Поверь мне! Я тебя не обманываю, мама! Клянусь тебе!» Она тут же обретает да речи, чтобы заставить меня замолчать: «Не клянись, Катя!»

Тон суровый, как у учительницы в школе, которая отчитывает девчушку за обман – «и ты ещё смеешь в этом клясться!» Ей хватило этих трёх слов, чтобы снова облачить меня в плиссированную юбочку и белые носки. Я выхожу из комнаты, чуть не плача, не споря: дети не спорят с тем, что говорят им родители. Ещё одно слово было бы уже лишним: дерзостью, бунтом – «Иди в свою комнату, и чтобы я тебя больше не видела!»

Прошлым летом, устав от этих непрекращающихся стычек, я попросила Рафаэля, моего. младшего сына, заняться лекарствами. Моя мать не принимала его помощь всерьёз, а он не воспринимал её недоверие как трагедию. Составив большую таблицу, где по горизонтали было отмечено время приема каждого лекарства, а по вертикали – предписанная дозировка, он требовал от больной поставить отметку в таблице после приёма каждого лекарства. Мама уже давно не может написать своё имя - она слишком ослабела, чтобы давить на бумагу. И тем не менее, под руководством внука, ей удавалось поставить крестик в тех местах, которые он указывал. И так ни одна из её дочерей при этом не присутствовала, она, кажется, доходила даже до того, что приподнимала веко.

«Ну что я тебе говорила! – настаивает Лиза. – Конечно, она способна открывать глаза! Она не до такой степени больна. Она просто не хочет. .. Не потому, что её утомляет свет, представь себе! И не для того, чтобы нас не видеть. Она больше не хочет, просто чтобы доказать нам, что она ещё может что-то хотеть! Понимаешь, Катя? Чтобы доказать нам, что вопреки всякой видимости, это она здесь командует…»

Я не знаю. Лиза идеализирует мамино состояние и её силу воли. Так же, как и Вера. Впрочем, ещё до того, как закрыть глаза, мама оставляла закрытыми ставни в своей комнате. И задёрнутые шторы. Среди бела дня. Когда я приезжала в Париж, я хотела открыть их, впустить свет, воздух. Слабым, но твёрдым голосом она противилась этому: «Мне так лучше». Потом, чтобы не расходовать дыхание, она говорила просто: «Оставь». Это была мольба? Нет. Требование, выраженное очень властно.

Она похоронила себя заживо, сама устроила себе могилу; а потом сама себе закрыла глаза.

Нужно сказать, что она уже шестой год находится «в преддверии смерти»; и с самого начала она знает, что надежды нет. Она должна просто ждать. Ждать, пока не…

К этому сообществу приговорённых к смерти она присоединилась случайно, почти по ошибке. Сначала только смутная угроза – 18 месяцев боль, которую не могли диагносцировать. «Ваша мать страдает неврозом, - говорил нам рентгенолог в клинике. - У неё нет ничего, это просто что-то психосоматическое».

Её семейный врач пошёл ещё дальше: «Вы же знаете свою мать лучше, чем я: она очень эмоциональна. Это самовнушение. Если бы она была верующей, у неё бы появились стигматы!» Потом, резко, суматоха, анализы, и в больнице Villejuif ей вынесли приговор: рак печени. Год интенсивной терапии: операции, химиотерапия. Прогнозы всё те же. «Конечно, - говорил хирург в Villejuif, - если бы клиника в Лиможе не потеряла 18 месяцев, мы бы сейчас не оказались в этой ситуации!» Потом, после многократных неудач, сама больная решила прекратить радикальное лечение. Она предпочла оздоровление: паллиативное лечение на дому – обезболивающее, витамины, противовоспалительные средства, протеиновые добавки, снотворное, настойки из растений, гомеопатия, массаж, морфий. Много морфия. Четыре года лечения у себя или у нас дома, ни одного дня госпитализации: больница – никогда больше!

«Какая выносливость!» порой удивлялись наши друзья, когда, осторожно прощупав почву, они обнаруживали, что наша мать всё ещё жива. Мало кто из них осмеливался спросить: «Как вы справляетесь?» И правда, как мы справляемся? Сейчас, когда она весит 34 килограмма, когда её спина превратилась в один сплошной пролежень, когда мы уже больше не можем её подвинуть, пришлось всё-таки вернуться туда, куда она идти не хотела: в больницу. Одна из тех служб, которые пресса не устаёт расхваливать на все лады: хоспис клиники Луи Пастер, в Нейи. Её только что приняли туда, с её согласия, потому что она в полном сознании («Оставьте!»). При этом, вот уже почти 2 года она отгородилась от мира в своей комнате за закрытыми ставнями, и вот уже 2 года как мы все прекратили жить, чтобы помочь ей умереть.

Глава 2

Четыре дочери, нас было четыре дочери. Мы четыре сестры, но мы были четырьмя дочерьми: Катя, Вера, Соня, Лиза. Дочери Ольги.

Наши имена звучат по-русски, но фамилия, которая их сопровождает, - бретонская: Ле Геллек. Ольга Ле Геллек, Вера Ле Геллек – сочетание может показаться несогласованным. Тем не менее, оно не более нелепо, чем пара, которую представляли собой наши родители. Он, Ян Ле Геллек, офицер торгового флота, младший сын рыбака из Сен-Сервена. Она, Ольга Сарова, родилась в горах Креза от маловероятной встречи солдата, отставшего от царской армии, и лиможской пастушки.

Всё началось в 1917 г., когда русские войска, отправленные на фронт Эны, где они сражались под французским командованием, начали создавать советы. Очень быстро их удалили из окопов и отправили в район Центрального Массива, в шести километрах от линии фронта: 16 000 солдат и 300 офицеров разбили лагерь в Ла Куртине, на крезской равнине, с её бескрайними серыми ландами и густой лесной порослью. Единственная дорога, две или три деревеньки. Иными словами: дыра. Что не помешало бунтовщикам наслаждаться жизнью: в расстёгнутых мундирах и вывернутых фуражках, они много пили, пели, и даже танцевали. Два месяца кутежа. Потом 2 дня пушечного обстрела с окрестных холмов: штаб верховного главного командования снова взял ситуацию под контроль. Зачинщиков отправили в Бириби, основную часть войска демобилизовали и отправили под присмотром на лесозаготовки, в окрестные леса, в ожидании победы. Вот тогда-то Михаил Сергеевич Саров, мой дедушка, который родился на берегах Волги, влюбился в шестнадцатилетнюю девочку, единственную дочь хозяина кафе из Сольер-ле-Пьи - 900 метров над уровнем моря, 400 жителей в посёлке, остальные разбросаны по горам – край света.

11 ноября 1918 г. Михаил ещё не убедил хозяина кафе выдать за него Соланж. Поэтому он не последовал за товарищами, которые с лёгким сердцем во возвращались в новую Россию, над которой уже всходило красное солнце пролетариата. Не то чтобы он был врагом этого солнца, просто он был возлюбленным Соланж. Она была его «подружкой»; солнце теперь было у него внутри.

Он продолжал рубить лес то тут, то там, но неизменно между Ла Нуайлем (Крез) и Пейрелевадом (Коррез). Местные жители к нему привыкли. Они даже относились к нему с сочувствием. Поскольку он был высоким – по сравнению с жителями этой равнины, которые не достигают высокого роста – ему приписывали колоссальную силу; отсюда истории о кабанах, сражённых наповал тремя ударами кулака, и о дубовых брёвнах, небрежно закинутых на плечо. К тому же, этот парень изобрёл горячую воду: самовар, который он подобрал в Ла Куртине после отъезда офицеров, и благодаря которому он поражал местное население. Смышленый, крепкий и «не гордый»: по вечерам после работы он свистел жаворонком, а зимними вечерами за посиделками горланил песни, даже на местном диалекте, раскатисто произнося звук “r”, не уступая коренным жителям Лиможа. Вдобавок, он был весёлым во хмелю, этот красавец Миша (все называли его Миша, потому что не могли произнести его «чужестранное имя»).

Именно благодаря этой его весёлости во хмелю, хозяин кафе в Сольере через 5 лет согласился отдать за него дочь: в торговле напитками первое качество – уметь развлечь публику, самому при этом сохраняя ясную голову. Напиться вместе с клиентами, но не скатиться потом под бочки. Миша прекрасно с этим справлялся, тем более что он не любил пить; он только делал вид. И потом, говорил себе хозяин кафе, который только что похоронил жену: «Соланж уже совершеннолетняя, если она уйдёт, хлопнув дверью, некому будет вести моё хозяйство». В 1922 г., к удовлетворению обеих сторон, Михаил Саров женился на терпеливой Соланж и получил в приданное бистро в Сольере. Вскоре в кантоне только и говорили о том, чтобы «зайти к русскому» - тем более, что тесть вскоре освободил место, скончавшись от горячки.

Миша, теперь единственный хозяин, присоединил к своему заведению отдел бакалеи, в котором торговала Соланж: растительное масло, сахар, свечки и печенье. Когда по вечерам местные ребятишки заходили, чтобы отвести домой отца-пьяницу, они заодно покупали что-то по поручению мамы.

Дети… Вот этого как раз и не доставало Соланж и Мише для полного счастья.

«Русскому» уже перевалило за сорок лет, когда у него, наконец, родилась дочь. Он хотел бы назвать её «Волга», потому что вся его любовь изливалась на неё. «Волга», потому что когда-нибудь она понесёт его надежды к морю, «туда», на родину прогресса. Но он удовольствовался именем «Ольга», более приемлемым с точки зрения гражданского состояния.

Ещё спустя 2 года Соланж родила сына. Увы, роды были неудачными. Врач, которого позвали слишком поздно, прибыл когда уже всё закончилось: ребёнок умер, у матери остались серьёзные разрывы. Так , по крайней мере, давали понять местные кумушки, которые присутствовали при этом событии бессильными свидетельницами. Перед нами, своими внучками, бабушка Соланж никогда не опровергала такие намёки. Напротив: «В моем состоянии, врач запретил мне вступать в сношения. Кончились добрые времена!» Ольга росла единственным ребёнком, обожаемая своими родителями, которые любили теперь друг друга только через неё.

Вот она играет в классики перед кафе, на своём крезском плато, продуваемом всеми ветрами. И показывает язык фотографу: волосы заплетены в косы с ленточками, ни дать ни взять девочка с обёртки шоколада «Менье».

Миша её очень баловал. Он наряжал её, как принцессу и при этом воспитывал её, как мальчика, которого ему недоставало. Она носила вышитые воротнички, но карабкалась на деревья. «Моя единственная дочь», - говорил он, и у него это с языка не сходило. Она вполне отдавала себе в этом отчёт и, как говорится, верёвки из него вила. В 1943 г. когда он присоединился к партизанскому отряду (первоклассный стрелок, русский и прирождённый бунтарь), Ольга, в свои 12 лет, стала самым юным членом движения Сопротивления и талисманом партизан. Подвиг. И безрассудство.

Об этом периоде, когда она кралась глубокой ночью сквозь лесные чащи, у мамы до сих пор остались самые чудесные воспоминания. Несомненно, они подвергались большой опасности – позднее бабушка Соланж рассказывала нам о «повешенных в Тюле» и о своих страхах. Но отец и дочь неизменно вспоминали об этом времени со смехом в глазах. Как будто они славно повеселились. .. Просто хорошую шутку сыграли над бошами и над подобными им трусами!

Ольга, Миша: их объединяло бесстрашие и безрассудство.

Став «Робин Гудом плато», влиятельным человеком в кантоне, Миша и помыслить не мог о том, чтобы разлучиться со своим сокровищем. Даже и речи быть не могло о такой учёбе, ради которой Ольге пришлось бы покинуть Сольер! Как все, она ограничилась аттестатом. А впрочем, кому оно нужно, это образование, когда ей все равно достанутся и бакалея, и кафе. Кафе, которое, несмотря на отток крестьян в города, по-прежнему работало на полную мощность. Соланж встала к плите, и теперь они устраивали банкеты для бывших однополчан, субботние балы, свадьбы и похороны. Никакого первого причастия: на нашем плато не принято причащаться. Два раза в неделю Ольга доезжала на машине до Обюссона, чтоб брать уроки кройки и шитья – идея её матери. Затем, когда ей исполнилось 16 лет, Миша записал её на курс оказания первой помощи, который проводили дамы из Красного Креста. Во время революций умение оказывать первую помощь может пригодиться. .. Именно там у деревенской девчушки обнаружился талант, призвание: медсестра. Но для этого нужно было получить сертификат. Дамы посоветовали заочное обучение.

В Ольге не было ничего от примерной ученицы. Вовсе не тот типаж, чтобы прилежно заниматься, усевшись с тетрадками в уголке кафе. Она училась не Бог весть как, много танцевала, немножко пела, ничего не повторяла, и всё же, ко всеобщему изумлению, получила диплом. Ей было 17 лет. Она любила танцевать вальс-мюзет (Миша был непревзойдённым танцором), слушать музыку Джанго Рейнхардта, ездить на велосипеде, слушать радио и ловить раков. Дамы явились сообщить ей, что у них есть для неё место в школе, которая предоставляла ускоренное образование. В те годы не хватало рук: восемь месяцев занятий, потом шестимесячная стажировка в парижской больнице.

Париж! Соланж вопила. Миша ворчал, что он не болен, и что, как бы он ни был потрёпан, ему никогда не понадобится медсестра. Тем более медсестра из Парижа! Шутки в сторону, разве девочке плохо здесь, в Крезе, у самовара? Дамы настаивали: на них были перчатки и шляпы, и они стремились модернизировать сельскую местность и дать девушкам образование… Ольга колебалась. У неё не было ни малейшего желания ни расставаться с родителями, ни работать. Её подружки из Обюссона – простушки, которые мечтали поехать в Шатле и встретить там Луиса Мариано – решили за неё: «Соглашайся! Если тебе не понравится, всегда сможешь вернуться. В любом случае, ты увидишь Париж! Если только эти люди оплатят тебе проезд…»

Четыре дочери. Мы четыре дочери Ольги и Яна ле Геллек, бретонского моряка.

Инцидент произошёл на площади Отель-де-Вилль на балу 14 июля. Наш отец, свежеиспечённый выпускник Школы торгового флота, только что приехал в Париж на свадьбу к другу. Мама получила отпуск в своём пансионе. Они танцевали.

Это были 50-е гг. Кружащиеся юбки, аккодеон, фонарики, атмосфера праздника. И тогда ещё не было контрацепции.

Девять месяцев спустя родилась я. За это время влюблённые с Отель-де-Вилль успели обменяться адресами, и даже клятвами, поскольку время поджимало. Ольга Сарова стала мадам ле Геллек; после чего, оставив медицину ради ухода за детьми, она возвратилась к своему отцу. Ян, мой отец, в тот момент был в рейсе на маршруте Дьепп – Либревиль, на борту судна, перевозившего бананы. Дедушке было не трудно убедить его , что такая молодая мать (а мама отпраздновала своё девятнадцатилетие за 3 недели до моего рождения) ещё нуждается в родительской заботе. К тому же, у бретонского моряка не было порта приписки: иногда это был Дьепп, иногда Бордо, иногда Гавр. Ожидалось, что, когда мать и ребёнок обустроятся в своём доме, ситуация стабилизируется: назначение в контору или на постоянную линию. В прочем, говорил Миша, Сольер не так далеко ни от Лиможа, ни от Клермона; потому что вокзал Лиможа обслуживается веткой Бордо-Лион, а вокзал Клермона – веткой Париж-Марсель. Выходило, что Сольер связан со всеми морями на свете, разве нет? Где бы зять ни сошёл на берег, когда он получит отпуск, он сможет за 24 часа добраться до «двух дорогих ему человечков».

Он так и сделал, и скоро два «дорогих человечка» превратились в три: я родилась на Пасху, а Вера появилась на свет в феврале… Один месяц в году мне и моей сестре одинаковое число лет.

Обычно в семье одежда старшего ребёнка переходит к младшему. У нас об этом и речи не могло быть: поскольку Вера росла быстрее меня, маме приходилось одевать нас как близнецов. Она всё вязала в двух экземплярах – розовый цвет для меня, из-за моих каштановых волос, голубой для Веры, под цвет глаз. Соня, которая родилась спустя 17 месяцев, оказалась вдвойне избалованной: на каждом этапе взросления у неё был выбор между старым розовым и старым голубым свитером, между порванной розовой шапочкой и поношенной голубой. Лиза, рождение которой удалось отсрочить на 30 месяцев, благодаря методу Ожино, уже имела право на новое приданое.

Для двух пар, трёх младенцев и четвёртого на подходе комната позади кафе и две сверху стали слишком малы. Мой отец - по безволию или безразличию - довольствовался тем, что оставлял мою мать подальше от побережья и поближе к Мише, но в конце концов он пожелал иметь свой собственный дом. Незадолго до рождения Лизы они нашли большую развалину ( 8 комнат, без отопления и электричества) в получасе езды от Лиможа, в пригороде Клейрак-сюр-Молд, на границе с департаментом Верхняя Вьенна. Дедушка купил грузовичок, папа – старую «Симку», и мама получила водительские права. От нашего дома до кафе не было и 30 километров; но по «серпантину» и это было немало, а зимой, когда выпадал снег, практически невозможно. Миша продал свою лавочку, вышел на пенсию и обосновался в долине: бабушка унаследовала старую мельницу, в уединённом месте, у озера, мельницу Ля Рош в коммуне Фонтенай. От Фонтенай до Клейрака – 6 километров; несмотря на сырость, пагубную для бабушкиных бронхов, они поселились там без колебаний.

С рождением «номера 4» они взяли нас к себе, Веру и меня, чтобы разгрузить дочь. «Моя Ольга уже на пределе, - объясняла бабушка деревенским женщинам. – У неё анемия. Вы только подумайте: четверо детей в 24 года! Четверо за пять лет! Есть такие женщины, которым достаточно посмотреть на мужчину, чтобы забеременеть: моя прабабушка такая была – 14 ребятишек! Это в неё пошла моя крошка. Ох, бедняжка! Хотя её муж, при его-то профессии, нельзя сказать, чтоб она его часто видела..» И в самом деле. Мой отец на тот момент обслуживал более регулярную линию, но линия эта была Гавр-Вальпараисо-Ванкувер.

Нас всех воспитывал Миша, которого мы так и звали «Миша», как весь кантон. Бабушка была «бабуля Соланж»; уже потом мама, чтобы подчеркнуть свои русские корни и почтить память отца, просила зятьев называть её «Оленька», а внуков – «Бабушка».

Катя, Вера, Соня и Лиза – мы дочери Ольги и Миши. Когда мы не жили у Миши в Ля Рош, несколько дней или несколько месяцев, он жил у нас в Клейраке. Чтобы подсобить дочери: нарубить дров, покрасить дом, посадить картошку, сложить уголь, залить сидр в бочки, вино – в бутылки, сложить кирпичную стену, поработать в саду, смастерить что-нибудь. Миша всегда был рядом, и мы всегда были у него на коленях: мы «помогали» ему красить стены (он макал наши школьные кисточки в уайт-спирит), перемешивать цемент (в стаканчиках из-под йогурта) и вырывать сорняки (удобно усевшись в глубине его тележки). «Подожди, Миша, мы идём помочь тебе! Подожди!»

Долгое время я думала, что если у моих трёх сестёр голубые глаза – у меня-то они чёрные, как у мамы и всех наших крезских кузин – если они, у них, у счастливиц, глаза «цветные», то это потому, что они похожи на Мишу. У этого гиганта были кукольные глаза: лазурно голубые. Только после его смерти я обнаружила, что у папы тоже голубые глаза.

^ Соня

Лимож, авеню Аристид-Бриан, дом D, подъезд В, третий этаж. Соня ле Геллек: имя приклеено скотчем на дверь.

В прихожей дорожная сумка раскрыта и видно её содержимое: пара сапог, кроссовки, два-три свитера – вернувшись из Парижа, хозяйка не стала тратить время на то, чтобы разобрать вещи. В ванной она повесила ночную рубашку, поставила косметичку на умывальник и баста!

В любом случае, через 3 дня ей снова ехать. На поезде до вокзала Аустерлиц – проезд оплатит отец – потом Нейи – Катя заплатит за такси. Она уедет даже сегодня вечером, если её мать… Её вещи собраны: когда ей нужны чистые трусы, приходится перерывать всю сумку. Понятно, что всё мнётся. Ну, и что дальше?

В прежние времена её мать рассердилась бы: «Могла бы и убрать!» Когда в 14 лет Соня слишком долго не убирала в своей комнате, её мать дожидалась дождливого дня, входила с торжествующим видом в ее комнату и заявляла: «Мы будем обедать на траве!» Затем она открывала окно и сбрасывала со второго этажа в мокрый сад платья, журналы, кремы, школьные тетрадки, бигуди и лифчики, которые валялись повсюду: «Приятного аппетита, доченька! Мне очень жаль, что твоя провизия слегка промокла».

По крайней мере, сейчас, когда Соня постарела, и когда её мать вот-вот умрёт, вещи Сони сухие: она присаживается в прихожей, раздевается в гостиной. К счастью, квартира достаточно просторна, чтобы можно было протиснуться между грудами неглаженной одежды (утюг сломан), картонных коробок «на выброс» (лифт не работает), неразобранных фотографий (в альбомах нет места), нераспечатанных писем (ей приходят только счета); и самая громоздкая груда – краска, стремянка, тряпки, вёдра: 6 месяцев назад она взялась перекрашивать комнату в «лимонно-жёлтый», но, как всегда, потом ей расхотелось, да и деньги закончились.

^ За этими грудами мебель кажется совсем маленькой, будто прижимается к стенам: буфет фирмы “Conforama”, старый раскладной диван и книжный шкаф конца 60-х гг.

Спальня обставлена в том же стиле: переполненные пепельницы и затянувшийся переходный возраст. Но на старой пружинной кровати, вместо смятого одеяла – настоящее покрывало, на окне – двойные шторы с ламбрекеном, перехваченные шёлковой лентой. Такую работу сейчас не встретить. Творение другой женщины из другой эпохи. Не её ли фотография в рамке из хрусталя на прикроватной тумбочке? Молодая красавица - чёрно-белые тона, мягкий свет – стиль Вивьен Романс или Симоны Симон. Неужели это та же женщина, которая постепенно стареет на цветных фотографиях в коридоре? Вот она с четырьмя девочками, потом – с четырьмя девушками, пока, наконец, не растворяется в группе из пяти дам.

Гостиная обставлена скорее в «артистичном» стиле: постеры с выставок и репродукции великих мастеров скрывают вздувшуюся краску и грязь, с которыми Соня уже давно прекратила бороться. Те две стены, которые выкрашены в «лимонно-жёлтый», украшены рекламными листовками, которыми книжные магазины оклеивают свои витрины, когда выходит в свет долгожданная книга; и все они расхваливают романы Кати Саровой (в литературе Катя взяла себе фамилию матери, Мишину фамилию - «Катя ле Геллек – это было бы нелепо», - говорила она). На листах цветной бумаги Соня прикрепила разные версии обложек к книгам её сестры; над диваном – 6 виртуальных версий «Тенистой мельницы». Даже на буфет она наклеила выкройку жакета: на правую дверцу – жёлто-голубой букет работы Матисса; на левую – череп рядом с песочными часами. За дверцей с Матиссом – запасы бакалеи, за дверцей с черепом – запас виски. Впечатляющий запас; сразу видно, что в бар часто заглядывают…

На стенах нет зеркал, только маленькое зеркальце на умывальнике: Соня все ещё хочет видеть своё лицо – надо ведь скорректировать изъяны, прежде чем идти на работу – но она больше не хочет видеть себя в полный рост.

Кто в этом доме в полный рост – так это старик на старой фотографии, увеличенной до размеров иконы. Этот старик «в натуральную величину», который возвышается в глубине прихожей, которого лучше видно издали, чем вблизи (при увеличении изображения черты расплылись), который следит за всеми передвижениями обитательницы квартиры и осуждает её безалаберность – у этого старика гордая осанка. И лицо красивое: ясные глаза под густыми белыми бровями, нос с горбинкой, калмыцкие скулы. Он не улыбается, не старается быть любезным, ему это ни к чему: это Миша.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Похожие:

[Введите название организации] iconНазвание Членство
Полное название организации — Российское социалистическое движение. Аббревиатура организации — рсд
[Введите название организации] icon1. р/сч организации 40703810117000000602 род "Петербургские родители"
Петербургские родители для того чтобы перейти в раздел Петербургские родители введите вашу фамилию и город
[Введите название организации] iconВеликая депрессия;Макроэкономический анализ
Введите аннотацию документа. Аннотация обычно представляет собой краткий обзор содержимого документа. Введите аннотацию документа....
[Введите название организации] iconВеликая депрессия;Макроэкономический анализ
Введите аннотацию документа. Аннотация обычно представляет собой краткий обзор содержимого документа. Введите аннотацию документа....
[Введите название организации] iconНазвание организации

[Введите название организации] iconОрганизации (предприятия, учреждения)
Название организации (предприятия, учреждения) согласна обеспечить прохождение учебно-ознакомительной практики для студента 1 курса...
[Введите название организации] iconЗанятие 13. Мамин праздник. Убедитесь, знает ли ваш ребенок, какой...
Занятие 13. Мамин праздник. Убедитесь, знает ли ваш ребенок, какой праздник приближается, кого поздравляют в этот день. Введите в...
[Введите название организации] icon-
Введите аннотацию документа. Аннотация обычно представляет собой краткий обзор содержимого документа. Введите аннотацию документа....
[Введите название организации] iconСоставление кроссвордов
Для подбора нужной ширины столбца выполните команды Главная / Ячейки / Формат / Ширина столбца / Введите значение 3
[Введите название организации] iconНазвание Чемпионат мира по легкой атлетике 2013 года
ИЦ) в гостиницах и техническом информационном центре (тиц) Чемпионата; помощь в организации работы пресс-центров
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница