Первая


НазваниеПервая
страница2/35
Дата публикации12.03.2013
Размер3.84 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Медицина > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35
^ ГЛАВА ТРЕТЬЯ

- Мне, - говорил сквозь слезы взволнованный Ахилла, - мне

по-настоящему, разумеется, что бы тогда следовало сделать? Мне следовало

пасть к ногам отца протопопа и сказать, что так и так, что я это, отец

протопоп, не по злобе, не по ехидству сказал, а единственно лишь чтобы

только доказать отцу Захарии, что я хоть и без логики, но ничем его не

глупей. Но гордыня меня обуяла и удержала. Досадно мне стало, что он мою

трость в шкаф запер, а потом после того учитель Варнавка Препотенский еще

подоспел и подгадил... Ах, я вам говорю, что уже сколько я на самого себя

зол, но на учителя Варнавку вдвое! Ну, да и не я же буду, если я умру без

того, что я этого просвирниного сына учителя Варнавку не взвошу!

- Опять и этого ты не смеешь, - останавливал Ахиллу отец Захария.

- Отчего же это не смею? За безбожие-то да не смею? Ну, уж это

извините-с!

- Не смеешь, хоть и за безбожие, а все-таки драться не смеешь, потому

что Варнава был просвирнин сын, а теперь он чиновник, он учитель.

- Так что, что учитель? Да я за безбожие кого вам угодно возделаю.

Это-с, батюшка, закон, а не что-нибудь. Да-с, это очень просто кончается:

замотал покрепче руку ему в аксиосы, потряс хорошенько, да и выпустил, и

ступай, мол, жалуйся, что бит духовным лицом за безбожие... Никуда не

пойдет-с! Но боже мой, боже мой! как я только вспомню да подумаю - и что это

тогда со мною поделалось, что я его, этакого негодивца Варнавку, слушал и

что даже до сего дня я еще с ним как должно не расправился! Ей, право, не

знаю, откуда такая слабость у меня? Ведь вон тогда Сергея-дьячка за

рассуждение о громе я сейчас же прибил; комиссара Данилку мещанина за едение

яиц на улице в прошедший Великий пост я опять тоже неупустительно и

всенародно весьма прилично по ухам оттрепал, а вот этому просвирнину сыну

все до сих пор спускаю, тогда как я этим Варнавкой более всех и уязвлен! Не

будь его, сей распри бы не разыграться. Отец протопоп гневались бы на меня

за разговор с отцом Захарией, но все бы это не было долговременно; а этот

просвирнин сын Варнавка, как вы его нынче сами видеть можете, учитель

математики в уездном училище, мне тогда, озлобленному и уязвленному, как

подтолдыкнул: "Да это, говорит, надпись туберозовская еще, кроме того, и

глупа". Я, знаете, будучи уязвлен, страх как жаждал, чем бы и самому отца

Савелия уязвить, и спрашиваю: чем же глупа? А Варнавка говорит: "Тем и

глупа, что еще самый факт-то, о котором она гласит, недостоверен; да и не

только недостоверен, а и невероятен. Кто это, говорит, засвидетельствовал,

что жезл Ааронов расцвел? Сухое дерево разве может расцвесть?" Я было его на

этом даже остановил и говорю. "Пожалуйста, ты этого, Варнава Васильич, не

говори, потому что бог иде же хощет, побеждается естества чин"; но при этом,

как вся эта наша рацея у акцизничихи у Бизюкиной происходила, а там все это

разные возлияния да вино все хорошее: все го-го, го-сотерн да го-марго, я...

прах меня возьми, и надрызгался. Я, изволите понимать, в винном угаре, а

Варнавка мне, знаете, тут мне по-своему, по-ученому торочит, что "тогда

ведь, говорит, вон и мани факел фарес было на пиру Вальтасаровом написано, а

теперь, говорит, ведь это вздор; я вам могу это самое сейчас фосфорною

спичкой написать". Ужасаюсь я; а он все дальше да больше: "Да там и во всем,

говорит, бездна противоречий..." И пошел, знаете, и пошел, и все

опровергает; а я все это сижу да слушаю. А тут опять еще эти го-марго, да уж

и достаточно даже сделался уязвлен и сам заговорил в вольнодумном штиле. "Я,

говорю, я, если бы только не видел отца Савелиевой прямоты, потому как знаю,

что он прямо алтарю предстоит и жертва его прямо идет, как жертва Авелева,

то я только Каином быть не хочу, а то бы я его..." Это, понимаете, на отца

Савелия-то! И к чему-с это; к чему это я там в ту пору о нем заговорил? Ведь

не глупец ли? Ну, а она, эта Данка Нефалимка, Бизюкина-то, говорит: "Да вы

еще понимаете ли, что вы лепечете? Вы еще знаете ли цену Каину-то? что

такое, говорит, ваш Авель? Он больше ничего как маленький барашек, он

низкопоклонный искатель, у него рабская натура, а Каин гордый деятель - он

не помирится с жизнию подневольною. Вот, говорит, как его английский

писатель Бирон изображает..." Да и пошла-с мне расписывать! Ну, а тут все

эти го-ма-го меня тоже наспиртуозили, и вот вдруг чувствую, что хочу я быть

Каином, да и шабаш. Вышел я оттуда домой, дошел до отца протопопова дома,

стал пред его окнами и вдруг подперся по-офицерски в боки руками и закричал:

"Я царь, я раб, я червь, я бог!" Боже, боже: как страшно вспомнить, сколь я

был бесстыж и сколь же я был за то в ту ж пору постыжен и уязвлен! Отец

протопоп, услыхав мое козлогласие, вскочили с постели, подошли в сорочке к

окну и, распахнув раму, гневным голосом крикнули: "Ступай спать, Каин

неистовый!" Верите ли: я даже затрепетал весь от этого слова, что я "Каин",

потому, представьте себе, что я только собирался в Каины, а он уже это

провидел. Ах, боже! Я отошел к дому своему, сам следов своих не разумеючи, и

вся моя стропотность тут же пропала, и с тех пор и доныне я только скорблю и

стенаю. Повторив этот рассказ, дьякон обыкновенно задумывался, поникал

головой и через минуту, вздохнув, продолжал мягким и грустным тоном:

- Но вот-с дние бегут и текут, а гнев отца протопопа не проходит и до

сего дня. Я приходил и винился; во всем винился и каялся, говорил:

"Простите, как бог грешников прощает", но на все один ответ: "Иди". Куда? я

спрашиваю, куда я пойду? Почтмейстерша Тимониха мне все советует: "В полк,

говорит, отец дьякон, идите, вас полковые любить будут". Знаю я это, что

полковые очень могут меня любить, потому что я и сам почти воин; но что из

меня в полку воспоследует, вы это обсудите? Ведь я там с ними в полку уж и

действительно Каином сделаюсь... Ведь это, ведь я знаю, что все-таки один

он, один отец Савелий еще меня и содержит в субординации, - а он... а он...

При этих словах у дьякона закипали в груди слезы, и он, всхлипывая,

заканчивал:

- А он вот какую низкую штуку со мною придумал: чтобы молчать! Что я ни

заговорю, он все молчит... За что же ты молчишь? - восклицал дьякон, вдруг

совсем начиная плакать и обращаясь с поднятыми руками в ту сторону, где

полагал быть дому отца протопопа. - Хорошо, ты думаешь, это так делать а?

Хорошо это, что я по дьяконству моему подхожу и говорю: "благослови, отче?"

и, руку его целуя, чувствую, что даже рука его холодна для меня! Это хорошо?

На Троицын день пред великою молитвой я, слезами обливаясь, прошу:

"благослови..." А у него и тут умиления нет. "Буди благословен", говорит. Да

что мне эта форменность, когда все это без ласковости! Дьякон ожидал

утешения и поддержки.

- Заслужи, - замечает ему отец Захария, - заслужи хорошенько, он тогда

и с лаской простит.

- Да чем же я, отец Захария, заслужу?

- Примерным поведением заслужи.

- Да каким же примерным поведением, когда он совсем меня не замечает?

Мне, ты, батя, думаешь, легко, как я вижу, что он скорбит, вижу, что он

нынче в столь частой задумчивости. "Боже мой! - говорю я себе, - чего он в

таком изумлении? Может быть, это он и обо мне..." Потому что ведь там, как

он на меня ни сердись, а ведь он все это притворствует: он меня любит...

Дьякон оборачивался в другую сторону и, стуча кулаком по ладони,

выговаривал:

- Ну, просвирнин сын, тебе это так не пройдет! Будь я взаправду тогда

Каин, а не дьякон, если только я этого учителя Варнавку публично не

исковеркаю!

Из одной этой угрозы читатели могут видеть, что некоему упоминаемому

здесь учителю Варнаве Препотенскому со стороны Ахиллы-дьякона угрожала

какая-то самая решительная опасность, и опасность эта становилась тем

грознее и ближе, чем чаще и тягостнее Ахилла начинал чувствовать томление по

своем потерянном рае, по утраченном благорасположении отца Савелия. И вот,

наконец, ударил час, с которого должны были начаться кара Варнавы

Препотенского рукой Ахиллы и совершенно совпадавшее с сим событием начало

великой старогородской драмы, составляющей предмет нашей хроники.

Чтобы ввести читателя в уразумение этой драмы, мы оставим пока в

стороне все тропы и дороги, по которым Ахилла, как американский следопыт,

будет выслеживать своего врага, учителя Варнавку, и погрузимся в глубины

внутреннего мира самого драматического лица нашей повести - уйдем в мир

неведомый и незримый для всех, кто посмотрит на это лицо и близко и издали.

Проникнем в чистенький домик отца Туберозова. Может быть, стоя внутри этого

дома, найдем средство заглянуть внутрь души его хозяина, как смотрят в

стеклянный улей, где пчела строит свой дивный сот, с воском на освещение

лица божия, с медом на усладу человека. Но будем осторожны и деликатны:

наденем легкие сандалии, чтобы шаги ног наших не встревожили задумчивого и

грустного протопопа; положим сказочную шапку-невидимку себе на голову, дабы

любопытный зрак наш не смущал серьезного взгляда чинного старца, и станем

иметь уши наши отверзтыми ко всему, что от него услышим.

^ ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Над Старгородом летний вечер. Солнце давно село, Нагорная сторона, где

возвышается острый купол собора, озаряется бледными блесками луны, а тихое

Заречье утонуло в теплой мгле. По пловучему мосту, соединяющему обе стороны

города, изредка проходят одинокие фигуры. Они идут спешно: ночь в тихом

городке рано собирает всех в гнезда свои и на пепелища свои. Прокатила

почтовая телега, звеня колокольчиком и перебирая, как клавиши, мостовины, и

опять все замерло. Из далеких лесов доносится благотворная свежесть. На

острове, который образуют рукава Турицы и на котором синеет бакша

кривоносого чудака, престарелого недоучки духовного звания, некоего

Константина Пизонского, называемого от всех "дядей Котином", раздаются

клики:

- Молвоша! где ты, Молвоша!

Это старик зовет резвого мальчишку, своего приемыша, и клики эти так

слышны в доме протопопа, как будто они раздаются над самым ухом сидящей у

окна протопопицы. Вот оттуда же, с той же бакши, несется детский хохот,

слышится плеск воды, потом топот босых ребячьих ног по мостовинам, звонкий

лай игривой собаки, и все это кажется так близко, что мать протопопица,

продолжавшая все это время сидеть у окна, вскочила и выставила вперед руки.

Ей показалось, что бегущее и хохочущее дитя сейчас же упадет к ней на

колени. Но, оглянувшись вокруг, протопопица заметила, что это обман, и,

отойдя от окна в глубину комнаты, зажгла на комоде свечу и кликнула

небольшую, лет двенадцати, девочку и спросила ее:

- Ты, Феклинька, не знаешь ли, где наш отец протопоп?

- Он, матушка, у исправника в шашки играет.

- А, у исправника. Ну бог с ним, когда у исправника. Давай мы ему,

Феклушка, постель постелем, пока он воротится.

Феклинька принесла из соседней комнаты в залу две подушки, простыню и

стеганое желтое шерстяное одеяло; а мать протопопица внесла белый пикейный

шлафрок и большой пунцовый фуляр. Постель была постлана отцу протопопу на

большом, довольно твердом диване из карельской березы. Изголовье было

открыто; белый шлафрок раскинут по креслу, которое поставлено в ногах

постели; на шлафрок положен пунцовый фуляр. Когда эта часть была устроена,

мать-протопопица вдвоем с Феклинькой придвинули к головам постели отца

Савелия тяжелый, из карельской же березы, овальный стол на массивной тумбе,

поставили на этот стол свечу, стакан воды, блюдце с толченым сахаром и

колокольчик. Все эти приготовления и тщательность, с которою они

исполнялись, свидетельствовали о великом внимании протопопицы ко всем

привычкам мужа. Только устроив все как следовало, по обычаю, она

успокоилась, и снова погасила свечу, и села одиноко к окошечку ожидать

протопопа. Глядя на нее, можно было видеть, что она ожидает его неспокойно;

этому и была причина: давно невеселый Туберозов нынче особенно хандрил целый

день, и это тревожило его добрую подругу. К тому же он и устал: он ездил

нынче на поля пригородных слобожан и служил там молебен по случаю стоящей

засухи. После обеда он немножко вздремнул и пошел пройтись, но, как

оказалось, зашел к исправнику, и теперь его еще нет. Ждет его маленькая

протопопица еще полчаса и еще час, а его все нет. Тишина ненарушимая. Но вот

с нагорья послышалось чье-то довольно приятное пение. Мать протопопица

прислушивается. Это поет дьякон Ахилла; она хорошо узнает его голос. Он

сходит с Батавиной горы и распевает:

Ночною темнотою

Покрылись небеса;

Все люди для покоя

Сомкнули очеса.

Дьякон спустился с горы и, идучи по мосту, продолжает:

Внезапно постучался

Мне в двери Купидон;

Приятный перервался

В начале самом сон.

Протопопица слушает с удовольствием пение Ахиллы, потому что она любит

и его самого за то, что он любит ее мужа, и любит его пение. Она замечталась

и не слышит, как дьякон взошел на берег, и все приближается и приближается,

и, наконец, под самым ее окошечком вдруг хватил с декламацией:

Кто там стучится смело?

Сквозь двери я спросил.

Мечтавшая протопопица тихо вскрикнула: "Ах!" и отскочила в глубь покоя.

Дьякон, услыхав это восклицание, перестал петь и остановился.

- А вы, Наталья Николаевна, еще не започивали? - отнесся он к

протопопице и с этими словами, схватясь руками за подоконник, вспрыгнул на

карнизец и воскликнул: - А у нас мир!

- Что? - переспросила протопопица.

- Мир, - повторил дьякон, - мир. Ахилла повел по воздуху рукой и

добавил:

- Отец протопоп... конец...

- Что ты говоришь, какой конец? - запытала вдруг встревоженная этим

словом протопопица.

- Конец... со мною всему конец... Отныне мир и благоволение. Ныне

которое число? Ныне четвертое июня; вы так и запишите: "Четвертого июня мир

и благоволение", потому что мир всем и Варнавке учителю шабаш.

- Ты это что-то... вином от тебя не пахнет, а врешь.

- Вру! А вот вы скоро увидите, как я вру. Сегодня четвертое июня,

сегодня преподобного Мефодия Песношского, вот вы это себе так и запишите,

что от этого дня у нас распочнется.

Дьякон еще приподнялся на локти и, втиснувшись в комнату по самый по

пояс, зашептал:

- Вы ведь небось не знаете, что учитель Варнавка сделал?

- Нет, дружок, не слыхала, что такое еще он, негодивец, сотворил.

- Ужасная вещь-с! он человека в горшке сварил.

- Дьякон, ты это врешь! - воскликнула протопопица.

- Нет-с, сварил!

- Истинно врешь! - человека в горшок не всунешь.

- Он его в золяной корчаге сварил, - продолжал, не обращая на нее

внимания, дьякон, - и хотя ему это мерзкое дело было дозволено от исправника

и от лекаря, но тем не менее он теперь за это предается в мои руки.

- Дьякон, ты врешь; ты все это врешь.

- Нет-с, извините меня, даже ни одной минуты я не вру, - зачастил

дьякон и, замотав головой, начал вырубать слово от слова чаще. - Извольте

хорошенько слушать, в чем дело и какое его было течение: Варнавка

действительно сварил человека с разрешения начальства, то есть лекаря и

исправника, так как то был утопленник; но этот сваренец теперь его жестоко

мучит и его мать, госпожу просвирню, и я все это разузнал и сказал у

исправника отцу протопопу, и отец протопоп исправнику за это... того-с,

по-французски, пробире-муа, задали, и исправник сказал: что я, говорит,

возьму солдат и положу этому конец; но я сказал, что пока еще ты возьмешь

солдат, а я сам солдат, и с завтрашнего дня, ваше преподобие, честная

протопопица Наталья Николаевна, вы будете видеть, как дьякон Ахилла начнет

казнить учителя Варнавку, который богохульствует, смущает людей живых и

мучит мертвых. Да-с, сегодня четвертое июня, память преподобного Мефодия

Песношского, и вы это запишите...

Но на этих словах поток красноречия Ахиллы оборвался, потому что в это

время как будто послышался издалека с горы кашель отца протопопа.

- Во! грядет поп Савелий! - воскликнул, заслышав этот голос, Ахилла и,

соскочив с фундамента на землю, пошел своею дорогой. Протопопица осталась у

своего окна не только во мраке неведения насчет всего того, чем дьякон

грозился учителю Препотенскому, но даже в совершенном хаосе насчет всего,

что он наговорил здесь. Ей некогда было и раздумывать о нескладных речах

Ахиллы, потому она услыхала, как скрипнули крылечные ступени, и отец Савелий

вступил в сени, в камилавке на голове и в руках с тою самою тростью, на

которой было написано: "Жезл Ааронов расцвел".

Протопопица встала, разом засветила две свечи и из-под обеих зорко

посмотрела на вошедшего мужа. Протопоп тихо поцеловал жену в лоб, тихо снял

рясу, надел свой белый шлафор, подвязал шею пунцовым фуляром и сел у окошка.

Протопопица совершенно забыла про все, что ей за несколько минут пред

этим наговорил дьякон, и потому ни о чем не спросила мужа. Она пригласила

его в смежную маленькую продолговатую комнатку, которая служила ей спальней

и где теперь была приготовлена для отца Савелия его вечерняя закуска. Отец

Савелий сел к столику, съел два сваренные для него всмятку яйца и, помолясь,

начал прощаться на ночь с женой. Протопопица сама никогда не ужинала. Она

обыкновенно только сидела перед мужем, пока он закусывал, и оказывала ему

небольшие услуги, то что-нибудь подавая, то принимая и убирая. Потом они оба

вставали, молились пред образом и непосредственно за тем оба начинали

крестить один другого. Это взаимное благословение друг друга на сон грядущий

они производили всегда оба одновременно, и притом с такою ловкостью и

быстротой, что нельзя было надивиться, как их быстро мелькавшие одна мимо

другой руки не хлопнут одна по другой и одна за другую не зацепятся.

Получив взаимные благословения, супруги напутствовали друг друга и

взаимным поцелуем, причем отец протопоп целовал свою низенькую жену в лоб, а

она его в сердце; затем они расставались: протопоп уходил в свою гостиную и

вскоре ложился. Точно так же пришел он в свою комнату и сегодня, но не лег в

постель, а долго ходил по комнате, наконец притворил и тихо запер на крючок

дверь в женину спальню.

- Отец Савелий, ты чего-то не в светлом духе? - спросила через стенку

протопопица, хорошо изучившая все мельчайшие черты мужнина характера.

- Нет, друг, я спокоен, - отвечал протопоп.

- Тебе, отец Савелий, не подать ли на ночь чистый платочек? -

осведомилась она, вскочив и приложив нос к створу двери.

- Платочек? да ведь ты в субботу дала мне платочек!

- Ну так что ж что в субботу?.. Да отопритесь вы в самом деле, отец

Савелий! Что это вы еще за моду такую взяли, чтоб от меня запираться?

Протопоп молча откинул крючок, а Наталья Николаевна принесла чистый

фуляровый платок и, пользуясь этим случаем, они с мужем снова начали

прощаться и крестить друг друга тем же удивительным для непривычною человека

способом и затем опять расстались. Дверь теперь оставалась отворенною:

объяснилось, зачем старик непременно хотел ее припереть. Отцу протопопу не

спалось, и он чувствовал, что ему не удастся уснуть: прошел час, а он еще

все ходил по комнате в своем белом пикейном шлафоре и пунцовом фуляре под

шеей. В старике как бы совершалась некая борьба. При всем внешнем

достоинстве его манер и движений он ходил шагами неровными, то несколько

учащая их, как бы хотел куда-то броситься, то замедляя их и, наконец, вовсе

останавливаясь и задумываясь. Это хождение продолжалось еще с добрый час,

прежде чем отец Савелий подошел к небольшому красному шкафику, утвержденному

на высоком комоде с вытянутою доской. Из этого шкафа он достал Евгениевский

"Календарь", переплетенный в толстый синий демикотон, с желтым юхтовым

корешком, положил эту книгу на стоявшем у его постели овальном столе, зажег

пред собою две экономические свечи и остановился: ему показалось, что жена

его еще ворочается и не спит. Это так и было.

- Будешь читать, верно? - спросила его в эту минуту из-за стены своим

тихим заботливым голоском Наталья Николаевна.

- Да, я, друг Наташа, немножко почитаю, - отвечал отец Туберозов, - а

ты, одолжи меня, усни, пожалуй.

- Усну, мой друг, усну, - отвечала протопопица.

- Да, прошу тебя, пожалуй усни, - и с этими словами отец протопоп,

оседлав свой гордый римский нос большими серебряными очками, начал медленно

перелистывать свою синюю книгу. Он не читал, а только перелистывал эту книгу

и при том останавливался не на том, что в ней было напечатано, а лишь

просматривал его собственной рукой исписанные прокладные страницы. Все эти

записки были сделаны разновременно и воскрешали пред старым протопопом целый

мир воспоминаний, к которым он любил по временам обращаться.

Очутясь между протопопом Савелием и его прошлым, станем тихо и

почтительно слушать тихий шепот его старческих уст, раздающийся в глухой

тиши полуночи.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

Похожие:

Первая iconКнига первая часть первая
Охватывает; без постижения существования невозможно постичь истину
Первая iconМарк Леви Первая ночь Серия: Первый день. Первая ночь 2 «Первая ночь»
Эдриен летит в Китай и находит Кейру. Несмотря на нависшую над ними опасность, они вновь отправляются в путь. Разгадка тайны все...
Первая iconКнига первая глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Первая iconКнига первая (А) глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Первая iconЗапертый в Клетке. Часть Первая (из Трех). Множество ретроспектив....

Первая iconМетафизика книга первая глава первая
И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств содействует нашему познанию и обнаруживает много различий [в вещах]
Первая iconУчебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и...
Врожденная привязанность или социальный конструкт? (споры о природе этнического) 7
Первая iconJohann Wolfgang von Goethe
Фауст. Первая часть трагедии. Первая часть «Фауста» печатается без «Посвящения», «Театрального вступления» и «Сна в Вальпургиеву...
Первая iconПриказ Минздравсоцразвития России №51н от 31. 01. 2011 Национальный...
Первая вакцинация против дифтерии, коклюша, столбняка, полиомиелита. Первая вакцинация против гемофильной инфекции
Первая iconПервая. Основное деление
Первая. Основное деление аристотель (Eth. Nicom L, 8) разделил блага человеческой
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница