Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад»


НазваниеИэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад»
страница4/10
Дата публикации17.05.2013
Размер1.44 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Медицина > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

4



Однажды жарким днем я нашел на земле кувалду, оплетенную длинными сорняками. Это случилось в саду заброшенного блочного дома, где я бродил, не зная, куда себя деть. Само строение сгорело еще с полгода назад. Я стоял в почернелой гостиной с разрушенным потолком и выгоревшим полом. Одна перегородка осталась цела: в центре ее виднелось сервировочное окошко, соединяющее гостиную с кухней. Одна деревянная дверца его еще висела на петлях. На кухне у стены чернели остатки водопроводных труб и розеток, на полу лежала разбитая раковина. И во всех комнатах пробивались сквозь щели, борясь друг с другом за свет, сорные травы. В большинстве брошенных домов все, кроме мебели, осталось в порядке на своих местах, и каждый предмет словно говорил тебе: вот здесь люди ели, здесь спали, здесь сидели. Но на этом пепелище порядка не было – все исчезло. Бродя по зияющей, выжженной пустоте, я пытался представить себе паркет, шкафы, картины, стулья, швейную машинку. Мне нравилось, какими мелкими и незначительными кажутся сейчас эти предметы. В одной комнате между почернелыми, обугленными балками застрял матрас, и над ним нависал полуобвалившийся потолок. Люди, спавшие на этом матрасе, думал я, воображали, что они в спальне. И верили, что всегда так будет. Мне представилась моя собственная спальня, спальня Джули, матери – что, если с ними случится то же самое?

Размышляя об этом, я забрался на матрас, а с него – на край обрушенной стены и тут заметил в траве ручку кувалды. Я спрыгнул вниз и подобрал ее. Под увесистой железной головкой ее жили мокрицы: теперь они в слепом смятении бегали взад-вперед по своему крошечному клочку вселенной. Я опустил на них молоток и ощутил, как сотряслась земля под моими ногами.

Должно быть, его потеряли здесь пожарные или рабочие, сносившие квартал. Отличная находка. Я взвалил его на плечо и понес домой, прикидывая, что бы такое им раздолбать. Каменная горка в саду осыпалась и разрушалась без посторонней помощи. Мощеные дорожки никто не подновлял, они потрескались, из щелей лезла трава. Но оставалась цементная дорожка – пятнадцать футов в длину и пара дюймов в толщину. Никакой пользы от нее не было. Я разделся до пояса и принялся за дело. С первого удара от дорожки отлетел маленький обломок бетона, но следующие не принесли ничего – даже трещин. Я передохнул и начал бить снова. На этот раз, к моему удивлению, в камне появилась глубокая трещина, и вполне приличный кусок бетона откололся и отлетел в траву. Он был тяжелым, примерно двух футов в ширину. Я оттащил его к забору и уже собирался снова поднять молоток, но тут за спиной у меня послышался голос Джули:

– Хватит.

На Джули был ярко-зеленый купальник. В одной руке она держала журнал, в другой – солнечные очки. С этой стороны дома царила глубокая тень. Я поставил кувалду между ног, опираясь на ручку.

– Вот еще! – сказал я. – С чего это?

– Мама просила.

Я поднял молоток и со всей силы жахнул им по дорожке. Затем оглянулся на сестру – та пожала плечами и пошла прочь.

– Почему нельзя-то? – крикнул я ей вслед.

– Она плохо себя чувствует, – не поворачиваясь, ответила Джули. – У нее голова болит.

То, что теперь мама почти не вставала с постели, я принимал как должное. Она слегла так постепенно, что мы этого почти не заметили. Кажется, она не поднималась с моего дня рождения – а с того времени прошло уже две недели. Мы приспособились к новой жизни. По очереди носили наверх поднос с едой. Джули по дороге из школы заходила за продуктами, Сью помогала ей готовить, а я мыл посуду. Мама лежала, обложенная журналами и библиотечными книгами, но я ни разу не видел, чтобы она читала. Чаще всего она дремала сидя, а когда я заходил, как-то удивленно-испуганно открывала глаза и говорила что-нибудь вроде: «Ох, кажется, я вздремнула немного». Гостей у нас не бывало, никто не спрашивал, что с ней, и я сам не задавал себе этот вопрос. Джули, как потом выяснилось, знала гораздо больше. Каждое субботнее утро она отправлялась в аптеку и возвращалась оттуда с полным коричневым пузырьком. Доктора к маме не приходили. «Навидалась я докторов, – говорила она, – и анализов столько сдала – на весь остаток жизни хватит». Такая причина казалась мне вполне существенной.

Ее спальня стала центром дома. По вечерам мы теперь сидели с ней, болтали или слушали радио, пока она дремала. Несколько раз я слышал, как она говорит Джули, что купить или во что одеть Тома, всегда быстро, мягко и вполголоса. Слова «когда мама встанет» превратились в обозначение некоего неопределенного, но близкого будущего, когда в доме восстановится прежний порядок. Джули хранила сосредоточенный, деловой вид, но я подозревал, что она пользуется своим положением, что ей нравится мной командовать.

– Пора бы тебе убраться у себя в комнате, – сказала она мне как-то на выходных.

– Это еще зачем?

– Тут страшный беспорядок, да еще и воняет чем-то.

Я промолчал. Джули продолжала:

– Приберись, пожалуйста. Так мама сказала.

Я полагал, что, раз мать больна, ее надо слушаться. В комнате, правда, все равно не убрался, но эта мысль сильно испортила мне настроение. Однако мама ни разу не заговаривала со мной о комнате, и я начал подозревать, что и Джули она ничего не говорила.

Минуту или две я смотрел на свою кувалду, а потом пошел на задний двор. Стояла середина июля, через неделю начинались каникулы, уже полтора месяца нас мучила страшная жара. Казалось, дождя никогда больше не будет. Джули не терпелось загореть, и она расчистила себе местечко на вершине каменной горки. Каждый день после школы она отправлялась туда, расстилала полотенце и лежала ровно час, раскинув руки, а каждые десять минут или около того переворачивалась на живот и приспускала бретельки купальника. Ей нравилось, какой эффект создают загорелая кожа и белизна школьной блузки.

Когда я появился из-за угла, она как раз устроилась на своем месте: лежала на животе, положив голову на скрещенные руки, повернув лицо в сторону соседнего пустыря, где умирали от жажды развесистые заросли крапивы. Рядом с ней между темными очками и тюбиком крема для загара стоял миниатюрный серебристо-белый транзистор, из него доносились дребезжавшие мужские голоса. По обе стороны от нее горка круто уходила вниз, стоит ей чуть подвинуться влево, подумал я, и она скатится к моим ногам. Кусты и трава здесь давно пожухли, единственным пятном зелени, ярким и сияющим, был ее купальник.

– Послушай-ка, – сказал я ей, повысив голос, чтобы перекричать радио. Она не поворачивала голову в мою сторону, но я знал, что она меня слышит. – Когда это мама попросила тебя сказать мне, чтобы я не шумел?

Джули не отвечала и не шевелилась. Я обошел горку, чтобы заглянуть ей в лицо. Глаза у нее были открыты.

– Ты же не заходила домой…

И тут Джули сказала:

– Будь так добр, пожалуйста, натри мне спину кремом.

Я начал карабкаться на горку. Большой камень сорвался из-под моей ноги и с грохотом рухнул наземь.

– Осторожнее, – сказала Джули.

Я встал на колени между ее ног и выдавил из тюбика на ладонь бледный вязкий крем.

– Сначала шею и плечи, – попросила Джули, – они сильнее всего обгорают.

Мы были всего в каких-нибудь пяти футах над землей, но казалось, что здесь веет легкий освежающий ветерок. Втирая крем в ее плечи, я заметил, какими бледными и безобразными кажутся мои руки на фоне ее загорелой кожи. Бретельки купальника были спущены и лежали на земле, стоит чуть сдвинуться в сторону – и я увидел бы ее груди, скрытые в глубокой тени тела. Когда я закончил, она бросила через плечо:

– А теперь ноги.

На этот раз я втирал крем так быстро, как только мог, почти зажмурившись. Мне было жарко и слегка мутило. Джули снова опустила голову на руки, дыхание ее стало ровным и медленным, словно у спящей. По радио писклявый голос с какой-то зловещей монотонностью излагал результаты скачек. Наконец я все сделал и спрыгнул с горки.

– Спасибо, – сонно проговорила Джули.

Я бросился в дом, наверх, в ванную. Молоток я в тот же вечер забросил в подвал.
Три дня в неделю я водил Тома в его школу. Вытащить его из дома всегда было нелегкой задачей. Порой он вопил и брыкался, и мне приходилось волочить его силком. Однажды утром, незадолго до конца четверти, пока мы шли, он довольно спокойно сообщил мне, что в школе у него есть враг. Это слово в его устах звучало на редкость неуместно, и я спросил, о чем это он. Том объяснил, что его достает один мальчик постарше.

– Говорит, что голову мне разобьет, – добавил он с каким-то изумлением в голосе.

Я не удивился. Том был как раз из тех ребят, на которых все шишки валятся: маленький и слабый для своих шести лет, бледный, слегка лопоухий, с дурацкой улыбкой и густой черной челкой, едва не закрывающей глаза. Что еще хуже, он умел и поспорить, и съязвить – в общем, идеальная жертва.

– Скажи мне, кто это, – сказал я, распрямляя сутулые плечи, – и я с ним разберусь.

Мы остановились у школьного забора и вгляделись во двор.

– Вон тот, – сказал он наконец и показал в сторону деревянного домика.

Враг Тома был на пару лет его старше, костлявый, рыжий и веснушчатый. Знаю я таких типов, подумал я. Быстрым шагом я пересек площадку, схватил мальчишку одной рукой за куртку, а другой за горло и как следует приложил о стену домика. Лицо парня начало наливаться кровью. Мне хотелось вопить от радости – так я наслаждался своей силой.

– Еще хоть пальцем тронешь моего брата, – прошипел я, – ноги оторву!

Затем отпустил его и ушел.
Из школы в этот день Тома забирала Сью. Домой он явился без одного ботинка, рубашка, порванная на спине, висела клочьями. Поллица покраснело и распухло, угол рта разорван. Коленки измазаны кровью и грязью, ноги в потеках засохшей крови. Левая рука распухла и болела при прикосновении, словно по ней проскакал табун лошадей. Едва войдя в дом, Том издал какой-то звериный вой и бросился к лестнице.

– Не пускайте его к маме! – закричала Джули.

Мы бросились за ним, словно стая гончих за раненым зайцем, утащили в ванную и заперли дверь. Вчетвером в ванной было тесновато; от воплей Тома, отражавшихся от стен крошечной комнатушки, звенело в ушах. Мы с Джули и Сью сгрудились вокруг него, целуя, лаская, осторожно раздевая. К концу процедуры Сью сама чуть не плакала.

– Ох, Том, – повторяла она снова и снова, – бедный наш маленький Том!

Даже сейчас я умудрился позавидовать Тому. Джули присела на край ванны, а он, голый, стоял между ее ног, прижавшись к ней: одной рукой она стирала кровь с его лица, другой обнимала за живот, прямо над пахом. Сью прижимала к его пострадавшей руке холодный компресс.

– Это тот рыжий? – спросил я.

– Нет, – прохныкал Том, – Это его друг.

Вымытый, Том выглядел уже совсем не так страшно, и чувство трагедии испарилось. Джули завернула его в полотенце и понесла наверх, а мы со Сью пошли подготовить к этому зрелищу маму. Она, должно быть, что-то услышала – встала, накинула халат и собиралась идти вниз.

– Том подрался в школе, – сказали мы. – Ничего страшного, сейчас с ним все в порядке.

Она снова легла, и Джули принесла к ней Тома. Некоторое время все мы сидели вокруг ее постели, пили чай и обсуждали случившееся. Том, все еще укутанный в полотенце, скоро заснул.

Однажды вечером, после ужина, мы сошли вниз. И Том, и мама уже спали. В тот день мама попросила Джули саму отвести Тома в школу и поговорить с учительницей о том, что его обижают большие ребята, и мы говорили об этом. Вдруг Сью сказала, что Том недавно сказал ей «ужасную странную вещь», и посмотрела на нас, ожидая вопросов.

Полминуты прошло в молчании.

– И что же он такого сказал? – устало спросил я наконец.

Сью хихикнула:

– Он просил никому не говорить.

– Тогда и не говори, – отрезала Джули.

Но Сью было уже не остановить.

– Он пришел ко мне в комнату и спрашивает: «Сью, а хорошо быть девчонкой?» Я говорю: «Мне нравится, а что?» Тогда он сказал, что устал быть мальчиком и теперь хочет побыть девочкой. Я ему говорю: «Но ты же мальчик, значит, не можешь быть девочкой». А он: «Нет, могу. Если захочу, то могу». Я говорю: «А почему ты хочешь стать девочкой?» А он: «Потому что девчонки не дерутся». Я ему говорю: «Да нет, иногда бывает», – а он: «Неправда, они не дерутся». Я говорю: «Как же ты станешь девочкой, если все знают, что ты мальчик?» А он: «Буду носить платье, отращу волосы, как ты, и стану ходить в девчачий класс». Я сказала, что у него ничего не выйдет, но он ничего слушать не хотел, только говорит: «Нет, я все равно хочу быть девочкой, я хочу…»

Тут Сью, а вместе с ней и Джули покатились со смеху. Я даже не улыбнулся: ее рассказ ужаснул меня и в то же время как-то заворожил.

– Бедняжка! – сказала Джули. – Может, разрешим ему стать девочкой, раз уж он так хочет?

Сью в восторге захлопала в ладоши:

– Ага, оденем его в мое старое платье. Ему пойдет, он такой миленький.

Они переглянулись и снова рассмеялись. В этом смехе чувствовалось странное возбуждение.

– Вид у него будет чертовски дурацкий, – сказал я вдруг.

– Правда? – холодно спросила Джули. – И почему ты так думаешь?

– Ты прекрасно знаешь почему.

Наступило молчание. Я чувствовал, как в Джули нарастает гнев. Она сидела, положив на стол обнаженные загорелые руки, почти черные при электрическом свете.

– Потому что он будет выглядеть глупо, – сказал я наконец, чувствуя, что лучше было бы помолчать. – Вы же сами будете над ним смеяться.

– Значит, ты считаешь, что девочки выглядят глупо и по-дурацки? – негромко спросила Джули.

– Да нет же! – воскликнул я.

– Ты считаешь, что унизительно выглядеть как девочка, потому что унизительно быть девочкой.

– Для Тома – да, потому что он – мальчик.

Джули глубоко вздохнула и заговорила так тихо, что мне пришлось прислушиваться, чтобы разобрать слова.

– Девочкам можно носить джинсы, и рубашки, и ботинки, и коротко стричься, потому что мальчиком быть хорошо. Если девочка выглядит как мальчик, она как будто поднимается на ступеньку выше. Но ты считаешь, что для мальчика обидно выглядеть как девочка, потому что втайне веришь, что обидно быть девочкой. Почему еще ты можешь считать, что для Тома унизительно надеть платье?

– Потому что так и есть, – с угрюмым упорством ответил я.

– Но почему? – хором спросили Джули и Сью.

И прежде чем я успел ответить, Джули продолжила:

– Если я завтра надену в школу твои брюки, а ты наденешь мою юбку, сам понимаешь, над кем из нас двоих будут смеяться, на кого будут показывать пальцем.

Изображая, как это все происходило бы на самом деле, она перегнулась через стол и ткнула в меня пальцем:

– «Вы только посмотрите на него! На кого он похож! Он выглядит как… как… Как девчонка!»

– «И посмотрите на нее, – подхватила Сью, указывая на Джули, – В этих брюках она выглядит как… как… как настоящая красавица!»

Тут мои сестры расхохотались так, что рухнули друг другу в объятия.

Спор наш так и остался теоретическим. Вскоре после этого Том однажды, вернувшись из школы, вручил нам длинное письмо для мамы от своей учительницы. Пока мы со Сью втаскивали в ее спальню обеденный стол, мама читала нам отдельные фразы из этого письма. «Том – украшение нашего класса». Эту фразу она с гордостью повторила несколько раз. Еще ей понравилось: «Он прекрасно воспитан и, несомненно, одарен».
В тот день мы решили перенести мебель из столовой в спальню, раз уж все равно здесь едим. Кроме стола я принес наверх два маленьких кресла, теперь в спальне оставалось совсем мало места. Чтение письма утомило маму, она откинулась на подушки, сжимая в руке очки, и письмо соскользнуло на пол. Сью подобрала его и положила обратно в конверт.

– Когда я встану, – сказала ей мама, – мы, прежде чем нести мебель обратно, все в столовой переделаем.

Сью присела к ней на кровать, и они заговорили о том, какие цвета больше подойдут к столовой. Я сидел, облокотившись на стол. Жара стояла страшная, хотя время перевалило далеко за полдень. Оба окна в спальне были широко распахнуты. Снаружи доносились голоса детей, играющих в лабиринте заброшенных домов дальше по дороге, – невнятный гомон, порой прерываемый пронзительным выкрикиванием чьего-нибудь имени. По комнате кружились мухи, одна из них ползла по ручке моего кресла. Джули загорала у себя на горке. Том играл где-то на улице.

Мама заснула. Сью взяла у нее из руки очки, спрятала их в футляр, положила его на прикроватную тумбочку и тихо вышла. Я сидел, прислушиваясь к дыханию спящей матери. Во сне она тихонько посвистывала носом. То, что обеденный стол оказался в спальне, было для меня слишком необычно – я не мог просто так уйти. В первый раз я заметил на его крышке под темным лаком черные древесные кольца. Я положил руки на его прохладную поверхность. Здесь стол казался каким-то особенно реальным, я уже не мог вообразить его внизу. На кровати мать коротко, с каким-то всхлипом сглотнула, словно ей снилось, что хочется пить.

Наконец я встал и, зевая, подошел к окну. Надо было еще сделать домашнее задание, но совсем скоро начинались летние каникулы, и о школе я больше не думал. Даже не знал, пойду снова в школу осенью или, может быть, займусь чем-нибудь еще. Снаружи Том с каким-то своим ровесником тащили по улице старую шину от грузовика, они завернули за угол и скрылись из виду. Меня удивило, что они тащат ее, а не катят, и от этой мысли я вдруг почувствовал, что очень устал.

Я уже хотел снова сесть за стол, когда меня вдруг позвала мать. Я подошел и присел к ней на кровать. Она улыбнулась и коснулась моей руки. Я отдернул руку и спрятал ее между коленей. Было страшно жарко, я не хотел, чтобы меня трогали.

– О чем думаешь? – спросила она.

– Ни о чем, – вздохнув, ответил я.

– Ты поел?

Я кивнул.

Она попыталась погладить меня по плечу, но я сидел слишком далеко.

– Надеюсь, ты найдешь себе работу на каникулах и заработаешь немного карманных денег.

Я проворчал что-то невнятное и на миг повернулся к ней. К ее глубоко запавшим глазам я уже привык, но только сейчас заметил, что они окружены огромными темными кругами. Волосы у нее поседели и поредели, несколько волосков лежало рядом на подушке. На ней была ночная рубашка, а поверх нее – серовато-розовый кардиган, один рукав его вздулся на запястье: в рукавах мама держала носовые платки.

– Сядь поближе, Джек, – попросила она. – Я хочу тебе кое-что сказать – так, чтобы никто больше не слышал.

Я придвинулся поближе, и она положила руку мне на плечо.

Минута или две прошли в молчании. Я ждал со скукой и подозрением, опасаясь, что ничего хорошего не услышу: пожалуй, снова заговорит о том, как я выгляжу, или о пинтах потерянной крови. Если так, я просто встану и уйду. Но наконец она сказала:

– Скоро мне придется уехать.

– Куда? – машинально спросил я.

– Лечь в больницу. Уж не знаю, что со мной такое, но, может быть, там этому положат конец.

– И надолго?

Она помолчала, взгляд ее оторвался от моего лица и устремился куда-то в стену.

– Может быть, надолго. Вот почему я хочу с тобой поговорить.

Мне хотелось узнать поточнее, сколько же времени она собирается провести в больнице – сколько свободы мне достанется. Но она уже говорила о другом:

– Это значит, что вы с Джули останетесь в доме хозяевами.

– Это Джули будет хозяйкой, а не я, – угрюмо возразил я.

– Нет, вы оба, – настаивала она. – Несправедливо все взваливать на нее.

– Тогда скажи ей, что я тоже хозяин!

– Кто-то должен следить за домом, Джек, и за Томом. Вам нужно будет убираться в доме и все здесь держать в порядке. Иначе сам знаешь, что может случиться.

– А что?

– Тома заберут под опеку, а может быть, и вас со Сьюзан. Джули не сможет жить здесь одна. Дом будет стоять пустым, люди об этом услышат и очень скоро сюда залезут, вынесут все ценное, а все остальное перевернут вверх дном. – Она сжала мое плечо и улыбнулась: – Вот выйду я из больницы – и получится, что идти-то мне и некуда. – Я кивнул. – Я открыла на почте счет на имя Джули, на него будут поступать деньги из моих сбережений. На сколько-то вам хватит. По крайней мере на то время, пока я буду в больнице.

Она откинулась на подушки и прикрыла глаза. Я встал.

– Ладно, – сказал я. – А когда ты ложишься в больницу?

– Через неделю или две, не раньше, – ответила она, не открывая глаз. И, когда я уже стоял в дверях, добавила: – Думаю, чем быстрее, тем лучше.

– Ага.

Она открыла глаза. Я стоял у двери, готовый уйти.

– Как же я устала, – сказала она. – Как устала лежать и ничего не делать изо дня в день.

А три дня спустя она умерла. Это обнаружила Джули, когда вернулась из школы в пятницу, в последний день перед каникулами. Сью водила Тома в бассейн, а я вернулся на несколько минут позже Джули. Подходя к дому, я увидел, что Джули смотрит на меня из окна маминой спальни, но мы не поздоровались и не помахали друг другу. Я не стал сразу подниматься наверх: сначала скинул пиджак и ботинки и, зайдя на кухню, налил себе из-под крана холодной воды. Заглянул в холодильник в поисках съестного, нашел там кусок сыра и сжевал его с яблоком.

В доме было очень тихо, и меня угнетала мысль о том, что впереди несколько тоскливых недель. Работу я еще не нашел, да, честно сказать, и не искал. Хоть это было и не в моих привычках, я решил зайти наверх поздороваться с матерью. Джули стояла перед дверью маминой спальни. Увидев меня, она захлопнула дверь и заперла ее на ключ, затем повернулась ко мне, сжимая ключ в кулаке. Я заметил, что она дрожит.

– Она умерла, – ровным голосом сказала Джули.

– Как умерла? Откуда ты знаешь?

– Она умирала уже несколько месяцев. – И Джули подтолкнула меня к лестнице. – Не хотела, чтобы ты знал.

«Кто не хотела?» – глупо подумал я.

– Я хочу посмотреть, – сказал я. – Дай мне ключ.

Джули покачала головой:

– Пойдем лучше вниз и поговорим, пока не вернулись Том и Сью.

На миг я подумал о том, чтобы отнять у нее ключ, но затем повернулся и пошел вниз следом за сестрой. Голова у меня кружилась, и горло щекотал кощунственный смешок.

5



Когда я вошел в кухню, Джули, стянув волосы в хвост, стояла у раковины со скрещенными руками на груди, опираясь на одну ногу и выставив колено вперед.

– Где ты был? – спросила она.

Я не понял, о чем она спрашивает.

– Я хочу посмотреть, – сказал я.

Джули молча покачала головой.

– Мы оба теперь за старших, – продолжал я, обходя кухонный стол. – Она так сказала.

– Она умерла, – сказала Джули. – Сядь. Ты что, не понял? Она умерла.

Я сел.

– Я теперь тоже за старшего! – сказал я.

И разревелся, потому что почувствовал себя обманутым. Мать ушла, ничего не объяснив Джули. И ушла не в больницу, а навсегда, и теперь уже ничего не докажешь. В какое-то мгновение я понял: она вправду умерла, и что-то сжало мне горло, и плач стал сухим и болезненным. Но в следующий миг я подумал: вот сидит мальчик, у которого умерла мать, – и слезы вновь полились легко и свободно. Джули положила руку мне на плечо. Едва почувствовав это, я вдруг увидел нас со стороны, словно картину в раме кухонного окна: один сидит и плачет, другая стоит и утешает его, и на какие-то полсекунды задумался о том, который из этих двух – я. Казалось, это кто-то другой рыдает рядом со мной. Я не знал, с какими чувствами Джули положила руку мне на плечо – с нежностью, с нетерпением, или же, быть может, она совсем и не думает обо мне. По ощущению от руки этого нельзя было понять. От этой неуверенности я перестал плакать и повернулся, чтобы взглянуть ей в лицо, но она уже отошла и снова заняла свое место у раковины.

– Скоро придут Том и Сью, – сказала она.

Я вытер лицо и высморкался в кухонное полотенце.

– Надо будет сказать им, как только они придут.

Я кивнул, и около получаса мы провели на кухне в молчании.
Пришла Сью. Джули сообщила ей новости, и обе, рыдая, кинулись друг другу в объятия. Тома все не было. Я не сводил глаз с плачущих сестер; мне казалось, что будет невежливо смотреть куда-то еще. Мне в их горе не было места – впрочем, я и не рвался к ним присоединяться. В какой-то момент я положил руку на плечо Сью, как Джули – на мое плечо, но ни та ни другая, поглощенные собой и друг другом, словно борцы в клинче, меня не заметили. Сквозь слезы они бормотали какую-то бессвязицу – то ли друг дружке, то ли самим себе. Хотелось бы и мне забыться в горе так же, как они, но меня не оставляло ощущение, что за мной кто-то наблюдает, и все хотелось пойти взглянуть на себя в зеркало. Вбежал Том, девочки оторвались друг от друга и повернулись к нему. Он потребовал лимонада, выпил и убежал, а мы со Сью пошли вслед за Джули наверх. Пока перед дверями маминой спальни она возилась с ключом, мне вдруг представилось, что мы со Сью – супружеская пара, остановившаяся на ночь в гостинице, и ждем, пока отопрут наш номер. Я громко рыгнул, Сью хихикнула, а Джули шикнула на нас обоих.

Занавески были не задернуты – «чтобы не вызывать подозрений», объяснила потом Джули, – и спальню заливал солнечный свет. Мама лежала на подушках, руки ее скрывались под одеялом. Я думал, что она будет смотреть широко открытыми глазами в потолок, как мертвецы в кино, но глаза ее были полуприкрыты, словно она собиралась вздремнуть. На полу у кровати лежали ее книги и журналы, на прикроватной тумбочке все еще тикал будильник, стоял стакан с водой и лежал апельсин. Мы со Сью встали в изножье кровати, а Джули, взявшись за одеяло, попыталась накрыть им мамино лицо. Одеяло зацепилось за что-то и не поддавалось, потом дернулось и рывком поползло вверх, обнажив босые ноги матери – синевато-белые, с растопыренными пальцами. Мы со Сью снова хихикнули. Джули натянула одеяло на ноги, но тут наружу снова вылезла мамина голова. Теперь мы оба смеялись вовсю. Смеялась и Джули – сквозь стиснутые зубы, содрогаясь всем телом. Наконец она сумела накрыть маму полностью, отошла и встала рядом с нами. Одеяло окутало маму, словно статую, сквозь него прорисовывались очертания головы и плечей.

– Выглядит просто смешно, – сказала Сью.

– Ничего смешного! – отрезала Джули.

Сью потянулась вперед, чтобы откинуть одеяло и посмотреть на маму, но Джули ударила ее по руке и крикнула:

– Не трогай!

В этот миг позади нас распахнулась дверь и в спальню влетел Том, раскрасневшийся и запыхавшийся, – он был прямо с улицы.

Мы с Джули почти машинально схватили его за руки.

– Я хочу к маме! – потребовал он.

– Мама спит, – прошипели мы хором, – смотри, она спит!

Том, извернувшись, вырвался из наших рук.

– А почему вы тогда кричите? Ничего она не спит, правда, мам?

– Она спит очень-очень крепко, – попыталась объяснить Сью.

На миг мне подумалось, что так мы сможем объяснить Тому, что произошло, смерть – это просто очень глубокий сон. Но сами мы знати об этом не больше Тома, и он сразу почувствовал, что что-то не так.

– Мам! – завопил он и рванулся к кровати.

Я схватил его за руки.

– Нельзя! – сказал я.

Том пнул меня ногой, высвободился и проскользнул мимо Джули к изголовью кровати. Здесь он потерял равновесие, едва не упал, оперся о мамино плечо, скинул ботинки и бросил на нас торжествующий взгляд. Такие сцены случались и раньше, и порой Тому удавалось добиться своего. Я уже не рвался его оттаскивать: ладно, пусть сам все поймет, думал я, – мне просто было интересно, как это случится. Но едва Том откинул одеяло и полез к матери на кровать, Джули бросилась вперед и схватила его за плечо.

– Пойдем, – мягко проговорила она и потянула его с кровати.

– Не хочу! – взвыл, как обычно, Том и схватился за рукав маминой ночной рубашки.

Джули потянула сильнее, мама каким-то жутким, деревянным движением перевернулась на бок. Голова ее стукнулась о тумбочку, будильник и стакан с водой слетели на пол. Мамина голова повисла между кроватью и тумбочкой, и теперь мы увидели одну ее руку. Том умолк, застыл и безропотно, как слепой, позволил Джули увести себя прочь. Ушла и Сью – я не заметил когда. Я помедлил с минуту, думая, что, наверное, надо уложить тело на спину и прикрыть одеялом, как было. Я даже шагнул вперед, но мысль о том, что придется к ней прикоснуться, наполнила меня ужасом. Я выбежал из спальни, захлопнул за собой дверь, запер ее и сунул ключ в карман.

Том плакал, пока не уснул на диване внизу. Мы укрыли его полотенцем – подниматься наверх за одеялом никому не хотелось. Остаток вечера мы провели в гостиной, почти не разговаривая. Раз или два Сью начинала плакать и останавливалась, словно плач требовал от нее слишком больших усилий.

– Наверное, она умерла во сне, – произнесла Джули.

Мы со Сью кивнули, и пару минут спустя Сью прибавила:

– Значит, ей было не больно.

Теперь мы с Джули что-то пробормотали в знак согласия.

После долгого молчания я спросил:

– Есть не хотите?

Обе помогали головами. Я умирал от голода, но не хотел ужинать в одиночку – мне сейчас не хотелось ничего делать одному. Наконец они согласились что-нибудь съесть, и я принес хлеб, масло, мармелад и две пинты молока. За едой наконец завязался разговор. Джули сказала, что все узнала за две недели до моего дня рождения.

– Это когда ты стояла на руках, – сказал я.

– А ты пел «Зеленые рукава», – подхватила Сью. – А я что делала?

Этого мы не помнили, и Сью повторяла:

– Но я же помню, я тоже что-то сделала!

Пока я не сказал ей:

– Ну ладно, хватит.

Вскоре после полуночи наше маленькое стадо поднялось наверх. Джули шла первой, я нес на руках Тома. На первом этаже мы остановились, сгрудились в кучку и постарались побыстрее и потише проскользнуть мимо маминой двери. Было так тихо, что, казалось, можно расслышать тиканье будильника, и я радовался, что дверь заперта. Мы уложили Тома в постель – он даже не проснулся. Девочки по молчаливому обоюдному согласию легли в одной спальне. Я ушел к себе, лег в кровать и с полчаса вертелся с боку на бок, пытаясь прогнать одолевающие меня мысли и картины. Наконец я отправился в спальню к Тому, взял его на руки и понес к себе. В спальне Джули все еще горел свет. Я уложил брата к себе в постель, обнял его и заснул.
Вечером следующего дня Сью спросила:

– Наверное, надо кому-то рассказать?

Мы сидели вокруг каменной горки. Весь день мы провели в саду: жара стояла страшная, к тому же нас пугал дом за нашими спинами, хмурый фасад которого словно окутывала уже не задумчивость, а тяжелый сон. С утра мы поругались из-за купальника Джули. Сью считала, что после всего случившегося нехорошо загорать в купальнике.

– Какая разница, – сказал я.

Сью сказала:

– Раз Джули надела купальник, значит, ей наплевать, что мама умерла.

Том снова заревел, а Джули вернулась в дом и переоделась. Я весь день листал старые комиксы, свои и Тома. Порой мне казалось, что мы сидим в ожидании чего-то ужасного, и тут же я вспоминал, что ужасное уже случилось. Сью листала свои книжки, иногда принимаясь тихо всхлипывать. Джули, сидя на верху горки, собирала в горсть камешки, подбрасывала их и ловила. Ее раздражал Том: он то хныкал и требовал внимания, то принимался играть, как будто ничего не случилось. Один раз попытался забраться к Джули на колени, и я услышал, как, сталкивая его, она говорит тихо: «Уйди. Пожалуйста, уйди!» Тогда я подозвал его к себе и стал читать ему вслух комикс.

Когда Сью задала этот вопрос, Джули быстро подняла на нее глаза и отвернулась.

– Если мы кому-нибудь скажем… – начал я и замолчал.

– Надо сказать, чтобы ее похоронили, – сказала Сью.

Я покосился на Джули. Она смотрела мимо нас, мимо сада – вдаль, через пустырь, на квартал блочных многоэтажек.

– Если мы кому-нибудь скажем, – снова заговорил я, – то нас заберут под опеку и отправят в приют или еще куда-нибудь. А Тома вообще могут усыновить. – И я сделал драматическую паузу.

– Не может быть! – в ужасе проговорила Сью.

– Дом останется без присмотра, – продолжал я, – сюда залезут воры и все вынесут.

– Но если мы никому не скажем, – нерешительно проговорила Сью, – что же нам тогда с этим делать? – И она слабо махнула рукой в сторону дома.

Я покосился на Джули и заговорил громче:

– Придут ребята из многоэтажек, залезут в дом и все здесь разнесут.

Джули, не поворачивая головы, бросила свои камешки через забор.

– Нельзя оставлять ее в спальне, – сказала она. – Она скоро начнет пахнуть.

– Какие ты гадости говоришь! – возмутилась Сью.

– Значит, ты считаешь, не надо никому говорить? – спросил я у Джули.

Не отвечая, она соскользнула с горки и пошла к дому. Сквозь кухонное окно я видел, как она вошла, повернула кран и сунула голову под холодную воду. Долго, несколько минут, стояла так, затем выключила воду, вытерла полотенцем мокрое лицо и волосы. Вернулась к нам. На голых плечах ее блестели капельки воды. Снова сев на горку, она сказала:

– Если мы решим никому не говорить, значит, нам придется все сделать самим. И быстро.

– Что же мы можем сделать? – со слезами в голосе спросила Сью.

Джули немного помолчала, подкидывая на ладони камешки, затем ответила очень тихо:

– Похоронить ее, разумеется.

Она очень старалась держаться, но голос у нее дрожал.

– Точно, – согласился я, содрогаясь от ужаса. – Сью, мы ведь можем устроить тайные похороны!

Теперь моя младшая сестренка рыдала в голос. Джули обняла ее за плечи и бросила на меня укоризненный взгляд. Разозлившись на них обеих, я вскочил и пошел искать Тома.

Брата я нашел перед домом, у ворот: он вместе с другим мальчиком играл на куче песка. Они рыли в песке сложную систему тоннелей шириной с кулак.

При моем приближении приятель Тома покосился на меня и проговорил насмешливо:

– А вот он говорит, что у него вчера мама умерла! Врет, правда?

– Нет, не врет, – ответил я. – Она и моя мама тоже. И она правда вчера умерла.

– Ну вот, получил? – торжествующе воскликнул Том, погружая обе руки в песок.

Его приятель на секунду задумался.

– Ага, значит, у тебя теперь нет мамы. А у меня есть!

– А мне плевать, – пробормотал Том и углубился в свой тоннель.

– У него умерла, а у меня нет! – повторил его приятель, уже мне.

– И что? – спросил я.

– У меня есть мама, а у него нет! – выкрикнул мальчишка. – У меня есть, а у него нет!

Я состроил сурово-скорбное лицо, опустился на колени в песок и сочувственно положил руку мальчишке на плечо.

– Я тебе сейчас кое-что скажу, – негромко начал я. – Я только что был у тебя дома, и твой папа мне рассказал. Твоя мама умерла. Она пошла тебя искать, и ее сбила машина.

– Что, получил? У тебя тоже нет мамы! – фыркнул Том.

– Неправда, есть! – прошептал мальчик.

– Точно тебе говорю! – прошипел я. – Я только что оттуда. Твой папа очень расстроен и страшно на тебя сердится. Твою маму сбила машина, потому что она пошла тебя искать.

Мальчишка вскочил. От лица его отхлынула кровь.

– На твоем месте я бы домой не возвращался, – продолжал я. – Отец тебя просто убьет!

Парень вскочил и бросился бежать к нашему дому, затем, вспомнив, круто развернулся и кинулся назад, начиная реветь на бегу.

– Ты куда? – крикнул Том.

Но его друг, не останавливаясь, затряс головой. Скоро он скрылся из виду.

Когда стемнело и все мы вернулись домой, Том снова сделался испуганным и несчастным. Он заревел, когда мы попытались уложить его в постель, и нам пришлось оставить его внизу, надеясь, что скоро он сам заснет на диване. Он хныкал и ревел из-за каждого пустяка, и нам никак не удавалось заговорить о том, что же теперь делать. В конце концов пришлось начать разговор прямо у него над головой, на повышенных тонах, чтобы перекричать его вопли. Пока Том орал и топал ногами из-за того, что у нас кончился апельсиновый лимонад, а Сью пыталась его утихомирить, я быстро спросил Джули:

– Где мы ее закопаем?

Она что-то ответила, но вопли Тома заглушили ее голос, и мне пришлось переспросить.

– В саду, под каменной горкой! – повторила она.

Позже Том заплакал снова – на этот раз просто по матери, – и, успокаивая его, я видел, как Джули что-то говорит Сью, а та кивает и трет глаза. Я старался отвлечь Тома разговором про его тоннели в песке, и вдруг мне пришла идея. Я сбился с мысли, замолчал, и Том тут же завопил еще громче. Он заснул лишь после полуночи, и только тогда я смог рассказать сестрам, что пришло мне в голову.

– Хоронить в саду – не слишком хорошая идея, – сказал я. – Придется копать глубокую яму, это займет много времени. Если делать это днем, кто-нибудь может нас увидеть, а если ночью – понадобятся факелы, и из многоэтажек увидят свет. И потом, как скрыть все это от Тома?

Тут я умолк, чтобы насладиться произведенным эффектом. Несмотря ни на что, я наслаждался собой. Меня всегда восхищали гениальные преступники в кино – элегантные джентльмены, с изящным безразличием обсуждающие идеальный способ убийства. Я нащупал в кармане ключ от спальни, и на миг к горлу подступила тошнота, но я уверенно договорил:

– И разумеется, если все выйдет наружу, полиция первым делом перекопает весь сад. В газетах о таких вещах каждый день пишут.

Джули смотрела на меня очень внимательно, кажется, она наконец начала принимать меня всерьез. Когда я закончил, она спросила:

– И что же делать?

Сью мы оставили с Томом на кухне. Моя идея не рассердила ее и не испугала: кажется, ей было уже все равно. Она только устало качала головой, словно скорбная старуха. Снаружи ярко светила луна, и мы быстро нашли тачку и лопату. Подкатили тачку к воротам, наполнили песком, отвезли к угольной яме и сбросили в подвал – и так шесть раз. Затем немного поспорили из-за воды: я говорил, что воду придется носить в подвал ведрами, а Джули возражала, что где-то там есть кран. Действительно, кран нашелся в той кладовке, где были свалены старая одежда и игрушки. До спальни отсюда было далеко, так что в подвале я чувствовал себя спокойнее, чем в доме. Мне смутно казалось, что кидать песок и смешивать цемент – моя работа, но Джули уже взяла лопату и, не успел я опомниться, соорудила песочную горку. Затем вскрыла один из мешков с цементом и остановилась, ожидая, что я подолью воды. Работала она удивительно быстро: через несколько минут песок и цемент смешались в густую серую грязь. Я поднял крышку огромного оловянного сундука, и Джули принялась лопатой кидать цемент туда. Он лег на дно слоем дюймов в пять. Мы решили сделать еще порцию, побольше: теперь я смешивал, а Джули подливала воды. В этот момент я не задумывался о том, что и зачем делаю. Смешивать цемент – самое обычное дело, ничего такого в этом нет.

Вот и вторая порция легла в сундук: мы работали уже три часа. Мы поднялись на кухню попить воды. Сью спала в кресле, а Том – лицом вниз на диване. Мы накрыли Сью пальто и вернулись в подвал. Сундук был уже наполовину полон. Мы решили, что, прежде чем класть ее сюда, заготовим побольше цемента. На этот раз работа шла медленно. Кончился песок, и нам пришлось снова идти к воротам – вдвоем, поскольку лопата-то была всего одна. Небо на востоке уже серело. Мы сделали пять ходок с тачкой.

– Интересно, – сказал я, – что мы скажем Тому, когда он выйдет поиграть и увидит, что от его кучи песка ничего не осталось.

– Скажем, налетел ветер и унес весь песок, – ответила Джули, и оба мы устало засмеялись.

Закончили мы уже в пять часов утра. Последний час работали, не глядя друг на друга и не обменявшись ни словом. Я достал из кармана ключ, и Джули сказала:

– Надо же, я думала, что потеряла его. А он, оказывается, все это время был у тебя.

Мы поднялись на кухню, отдохнули, попили еще воды. В гостиной отодвинули к стенкам кое-какую мебель, распахнули дверь и подперли ее ботинком. Наверху я повернул ключ в замке и толкнул дверь, но первой в комнату вошла Джули. Хотела включить свет, потом передумала. Голубовато-серый полумрак придавал спальне какой-то плоский двухмерный вид, словно на старой фотографии. На кровать я старался не смотреть. Воздух здесь был влажный, затхлый, словно несколько человек спали в комнате, не открывая окон, и поверх этой затхлости плыл слабый и острый запах, ощущавшийся в самом конце вдоха. Я старался дышать часто и неглубоко. Она лежала так же, как мы ее оставили, – тот же образ, что являлся мне всякий раз, стоило закрыть глаза. Джули стояла в изножье кровати, обхватив себя руками. Я подошел ближе и тут же понял, что не смогу поднять маму, просто не смогу к ней прикоснуться. Я ждал, что будет делать Джули, но она не шевелилась.

– У нас ничего не выйдет, – сказал я.

Джули заговорила быстро, высоким напряженным голосом, с какими-то театрально-бодрыми нотками:

– Все нормально. Сейчас завернем ее в одеяло, и все будет нормально. Просто пойдем и все быстро сделаем. Все будет нормально. – Но, сказав это, она не двинулась с места.

Я присел за стол, спиной к постели. Джули вдруг разозлилась.

– Ну да, – быстро сказала она, – давай, свали все на меня. Может быть, сам сделаешь?

– Что сделаю?

– Завернешь ее в одеяло. Ты же все это придумал, так?

Глаза у меня слипались от усталости. Я прикрыл их и тут же ощутил, что падаю. Я схватился за край стола и встал.

– Вот что: давай расстелем одеяло на полу и положим ее на него, – уже мягче сказала Джули.

Я шагнул к матери, стянул с нее одеяло и начал расстилать его на полу. Оно ложилось медленно, лениво, словно во сне, со множеством складок и загнутых углов, которые мне пришлось расправлять, ползая по полу. Затем я взял мать за плечи и, прикрыв глаза и стараясь не смотреть ей в лицо, уложил ее обратно на кровать. Казалось, что она сопротивляется, мне пришлось надавить ей на плечи обеими руками. Теперь она лежала на спине: руки изогнуты под странными углами, тело перекручено – так же, как было позавчера. Джули взяла ее за ноги, а я – под мышки. На одеяле у наших ног она выглядела такой слабой и жалкой, как птичка со сломанным крылом, что впервые за эти дни я заплакал не о себе, а о ней. На кровати после нее осталось большое коричневое пятно, уже начавшее желтеть по краям. Джули, тоже со слезами на глазах, опустилась на колени по другую сторону ее тела, и вместе мы стали заворачивать маму в одеяло. Это оказалось нелегко – в слишком неестественной позе она лежала.

– Не получается! – выдохнула в изнеможении Джули.

В конце концов нам удалось кое-как несколько раз обернуть одеяло вокруг нее. Теперь, когда мы ее не видели, стало немного легче. Мы подняли ее и понесли прочь из спальни.

По лестнице мы спускали ее медленно, ступенька за ступенькой, а внизу, в холле, остановились, чтобы поправить сбившееся одеяло. От напряжения у меня болели руки. Мы не произносили ни слова, но и так было понятно, что через гостиную ее лучше пронести не останавливаясь. Уже у двери в кухню я взглянул налево, туда, где спала Сью, и увидел, что она не спит, а сидит, прижимая пальто к груди, и смотрит на нас. Я хотел что-то ей сказать, но не успел придумать что – мы уже прошли через кухню, уже спускались в подвал. Здесь, в нескольких футах от сундука, мы наконец опустили ее на пол. Я налил в ведро воды, чтобы увлажнить нашу гору цемента. Поднял голову и увидел, что Сью стоит в дверях. На миг мне показалось, что она хочет нас остановить, но, когда мы с Джули снова взяли мать за плечи и за ноги, Сью молча подошла, встала между нами и взялась за тело посередине. Уложить маму было нелегко – выгнутая и перекрученная, она едва уместилась в сундук, на дюйм или два погрузившись в цемент. Я хотел взяться за лопату, но ее уже держала Джули. Когда она бросила маме на ноги первую порцию цемента, Сью громко всхлипнула. А затем, когда Джули снова наполнила лопату, Сью бросилась к цементной горке, захватила в обе горсти столько цемента, сколько могла удержать, и тоже бросила в сундук. И снова, и снова – не останавливаясь, так быстро, как только могла. Джули тоже все быстрее работала лопатой, швыряя в сундук новые порции цемента и бегом возвращаясь за следующими. И я погружал руки в цемент и бросал в сундук пригоршни серой грязи. Мы работали как одержимые. Скоро сквозь цемент виднелось лишь несколько белых клочков одеяла, а через несколько минут исчезли и они. Но мы не останавливались. Слышался лишь скрежет лопаты и наше тяжелое дыхание. Наконец от горки цемента не осталось ничего, кроме влажного пятна на полу, а сундук был полон до краев. Прежде чем подняться наверх, мы немного постояли вокруг него, глядя на то, что сделали, и восстанавливая дыхание. Крышку сундука мы решили не закрывать, чтобы цемент затвердел быстрее.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconИэн Макьюэн Цементный сад Иэн Макьюэн Цементный сад Часть первая 1
Я не убивал своего отца. И все же порой мне кажется, что я подтолкнул его к гибели. Хотя его смерть случилась в период моего взросления,...
Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconИэн Макьюэн Суббота Scan: Ronja Rovardotter; ocr&SpellCheck: golma1 «Суббота»
Однако однажды утром он попадает в историю, которая имеет неожиданное и трагическое продолжение. Дорожное происшествие, знакомство...
Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconАлекс Гарленд Тессеракт Scan: Ronja Rovardotter, ocr&SpellCheck: golma1 «Тессеракт»
«Тессеракт» – еще одно произведение Алекса Гарленда, известного широкой публике по бестселлеру «Пляж»
Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconТесс Герритсен Хранитель смерти Серия: Джейн Риццоли и Маура Айлс...
Роман «Хранитель смерти» – седьмой в серии произведений американской писательницы Тесс Герритсен о полицейских и врачах, вступивших...
Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconКэтрин Стокетт Прислуга Scan: Ronja Rovardotter; ocr&SpellCheck: golma1 «Прислуга»
Джексон, где никогда ничего не происходит. Она мечтает стать писательницей, вырваться в большой мир. Но приличной девушке с Юга не...
Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconКамилла Лэкберг Письмо от русалки Серия: Патрик Хедстрём 6 Scan:...
Кристиана, в том числе и Магнус. Но на все вопросы оставшиеся в живых наотрез отказываются отвечать. Чем вызвано их странное молчание?...
Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconШарлотта Бронте Учитель Scan: Ronja Rovardotter, ocr&SpellCheck:...
«Джейн Эйр», «Шерли», «Городок», которые вот уже более полутора столетий неизменно пользуются читательской симпатией. Роман «Учитель»...
Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconДон Делилло Космополис Scan: Ronja Rovardotter; ocr&SpellCheck: golma1...
Дон Делилло (р. 1936) – знаковая фигура в литературном мире. В 1985 г его роман «Белый шум» был удостоен Национальной книжной премии...
Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconИэн Макьюэн Искупление Иэн Макьюэн Искупление Посвящается Анналине
Исцеленная им Арабелла на сей раз поступает благоразумно, за что вознаграждается примирением с семьей и союзом с врачующим принцем....
Иэн Макьюэн Цементный сад Scan: Ronja Rovardotter; ocr: golma1 «Цементный сад» iconБернхард Шлинк Три дня Scan, BookCheck: Ronja Rovardotter; ocr, Вычитка: Аноним
Но может, это и была настоящая жизнь и впереди только жалкое прозябание? Или прошлое было чудовищной ошибкой, и значит, все жертвы,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница