Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет»


НазваниеКнига повествует о принятом им предложении совершить «первый полет»
страница10/15
Дата публикации11.04.2013
Размер2.32 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Музыка > Книга
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
ГЛАВА 21.

Большую часть денег, которые я заработал в Барселоне, я передавал на хранение моему почетному опекуну, доктору Кироге. Я оставлял себе только то, что было необходимо для моих ежедневных расходов, которые в то время были не слишком велики, так как я обедал у Куирога.

Мое благосостояние позволило мне сменить квартиру и из указанного на улице Конде де Асальто переехать в более привлекательный на улице Фернандо. Теперь у меня была большая комната с балконом, выходящим на улицу, просторная кровать, широкий и крепкий стол для моих нот и книг, книг, подаренных мне этим благословенным господином в Валенсии, и кресло, которое при других обстоятельствах могло бы считаться сидением пыток, но которое при настоящем положении дел казалось вершиной роскоши и комфорта.

Однажды, войдя в комнату, я застал там двух юношей, которые пришли туда во время моего отсутствия и вынули гитару из футляра. Один из них неуклюже бренчал что-то на ней. Я возмутился.

- Что это? Какая наглость! Если бы я знал, что в этом доме есть такие бездельники, то запирал бы свою дверь. Убирайтесь!

- Мы товарищи по пансионату, - говорили они, - мы не думали, что Вы будете иметь что-либо против.

- Это не оправдание! Разве вы можете понять, что значит для меня этот инструмент? Вон! - крикнул я.

Я, было, схватился за здоровый кувшин с водой, стоявший на туалетном столике, но бедняги, подсмеиваясь надо мной, уже оставили комнату.

Когда я рассказал об этом инцинденте Кироге, они сейчас же предложили в мое пользование большой кабинет доктора и медицинскую библиотеку, которую они превратили в спокойное семейное убежище. Донья Филомена, мать, Донья Пас, жена, и доктор Антонио к этому времени относились ко мне, как к члену свой семьи, так что я безоговорочно принял их предложение. С этого времени я работал и занимался у них дома, а своей комнатой в пансионате пользовался только как спальней.

Мой друг Алехандро Пикер представил меня каталонскому композитору Хауме Пахисса, который, как я слышал, не проявлял интереса к работе над произведениями для сольный инструментов или камерных групп. Он хотел писать музыку только для оркестра. Его дар, которым так восхищались в каталонских музыкальных кругах, заставил меня считать его титаном среди композиторов. Но я хотел знать, оправдывало ли качество его работ, находящейся, вероятно, под влиянием Малера, использование таких гигантских средств выразительности. При встрече с ним я чуть было не попросил извинения, конечно в шутку, за то, что являюсь исполнителем столь незначительной музыки, которую создает мой инструмент. Само собою, разумеется, что я не сделал этого.

Кроме того, что Пахисса имел репутацию очень хорошего музыканта, он был известен своей леностью, вялостью и еще тем, что был полуночник. Он всегда ложился спать с восходом солнца и вставал поздно вечером. Когда он работал? Говорили, что его обеспечивали два богатых, щедрых человека – Камбо и Ровиральта и банковская фирма, известная тем, что помогала пробивающимся артистам.

Пахисса был дружески настроенный, приятный в разговоре человек, высокий, смуглый, с густыми волосами, небольшими пронзительными глазами и искренним сердцем. Он редко проявлял свою высокую культуру и знания, что не вызывало пустой болтовни о его логически построенных теориях эстетики.

Когда нас представили друг другу, Пахисса сказал мне, что его приятель Эухенио Д’Орс, известный каталонский очеркист и художественный критик, написал обо мне комментарий. Этот очерк должен быть скоро опубликован в Барселонском журнале «Веу де Каталуниа». Хотя я был мало знаком с работами этого писателя, но слышал о нем от моих мадридских друзей. Мне очень польстила перспектива быть предметом одной из его статей, и я сказал Пахиссе, что хотел бы лично поблагодарить Д’Орса.

Несколько дней спустя композитор прислал мне письмо со своим другом, который познакомил нас с Алехандро Пикером: мы должны были встретиться в Мезон Доре вечером в одиннадцать часов.

Я пришел, как всегда, точно и, как всегда, Пахисса опоздал. Оглянувшись по сторонам, я заметил человека, делающего мне знак рукой. Это был Эухенио Д’Орс, который указал мне на стул за его столиком.

- Садитесь, - сказал он, улыбаясь, - он найдет нас, если когда-либо доберется сюда.

Я только собрался поблагодарить его за написанный им обо мне очерк, как он прервал меня:

- Что вы думаете о заглавии: «Гитара и теннисная ракетка»?

- Простите меня, - сказал я, - я не вижу связи.

- Обе перетянуты струнами, сделанными из кишки.

- В таком случае, почему теннисист не может заставить свои струны петь так, как это делает гитарист?

Пришел Пахисса и стоял около нас, ожидал, когда Д’Орс окончит свое пиво. Тем временем я рассматривал лицо писателя. Длинные густые брови оттеняли его широкий, благородный лоб. Глаза отражали глубокий интеллект, контрастирующий с непринужденным смехом и легким юмором. Его выразительным изящным рукам были присущи резкие жесты, в противоположность плавным движениям, свойственным большинству жителей побережья Средиземного моря. Говорил он медленно и часто делал замечания, которые подобно замечаниям Гейне, были поэтичными и ироничными. Годами позже я был поражен, насколько изменились его голос и манера разговора. Выражаясь музыкальным языком, они приобрели характер Стаккато с полным отсутствием Легато. Мигель де Унамуно обычно говорил, что Эугенио Д’Орс говорит с иностранным оттенком на всех языках, включая собственный. У всех, кто знал его, создавалось такое же впечатление.

Когда мы вышли из кафе, Д’Орс направился в сторону узеньких улиц и старых зданий, окружающих собор – тех, что пережили манию разрушения, присущим конструкторам города. Мы бродили по готическому кварталу, останавливаясь, чтобы послушать Д’Оро, читавшего свои и чужие стихи. В то время я с трудом понимал каталонский разговорный язык, не говоря уже о литературном, на котором он читал.

Я молча следил за ними, наконец, Пахисса и Д’Орс поняли, что я являюсь чем-то вроде багажа и не могу участвовать в беседе. Тогда они переменили язык и втянули меня в разговор. Кастильский язык Д’Орс был богатым и вполне понятным; язык Пахиссы был менее богат и изобиловал многочисленными каталонскими оборотами. Обрадованный возобновлением моего внимания, они разговаривали теперь только по-кастильски, и, так как слушать Д’Орс было одно удовольствие, то два часа пролетело незаметно. Он рассказывал нам о готическом квартале, по которому мы проходили, описывая историю происхождения зданий и памятников так, как если бы читал поэму. Все повествование его было пересыпано тонким юмором, которым Пахисса и я наслаждались чрезвычайно.

Когда мы приблизились к Плаца Реаль, я предложил пройти немного дальше до Рамбла де Санта Моника и пригласил их выпить сухого хереса с копченым окороком в хорошей таверне Каза Хуан. Мы заняли комнату на втором этаже. Как только мы сделали заказ Д’Орс достал из кармана экземпляр его недавно опубликованной «Ля Бьен Плантада» и тут же написал на ней: «Чародею Сеговия». Это одна из немногих и наиболее прекрасных книг, уцелевших во время гражданской войны. Я сохранил ее благодаря добрым людям, которых я даже не знал, но которые рисковали многим, чтобы спасти некоторые мои книги и картины от тех, кто захватил мой дом в Барселоне.

ГЛАВА 22.

После моего прощального концерта в Палау, мой добровольный опекун доктор Кирога отдал мне деньги, которые я оставлял у него на хранение. Я был приятно удивлен скопившейся суммой.

Моей первой мыслью было мчаться в Севилью и попытаться возобновить мои отношения с Марией де Монтис. Я был уверен, что мои успехи в Барселоне явятся достаточным основанием для того, чтобы она оставила упрямство и вышла за меня замуж. Не было теперь необходимости желать для меня «хорошей» работы, ровно как и ожидать ее совершеннолетия с тем, чтобы я мог вести праздную жизнь за счет ее предстоящего наследства. У меня не было намерения пренебречь предостережением Марциала, латинского поэта: «Тот, кто женится на богатой женщине, становится женой своей жены», мои надежды на то, что я смогу сам обеспечить свою семью, были сильнее, чем когда-либо.

Я сел в поезд, идущий в Севилью, и по прибытию снял комнату в пансионате на улице… Позвольте мне объяснить, что севильские отцы города переименовали некоторые улицы и, во избежание путаницы, распорядились, чтобы старое название стояло на доске над новым. Проказливый член городской управы, которому было поручено проведение в жизнь этой директивы, решил пошутить, используя игру слов, и таким образом улица, где находился мой пансионат, носила название: «Улица короля Альфонса Мудрого, прежде Осла».

Первый человек, которого я встретил на следующее утро, был художник Мигель дель Пино. Я знал, что он стал ежедневным посетителем дома дель Монтис после того, как нарисовал портрет отца Марии. Прежде, чем пойти к ней, я хотел узнать, были ли ее чувства ко мне глубокой и неизменной привязанностью, которую я ожидал. Были ли ее мать, брат и сестра Лусита все так же дружески настроены ко мне, как они были до моего отъезда из Севильи…

Мигель начал запинаться и что-то бормотать, пока я не вспомнил, что стоит страстная неделя. Почему бы нам ни пойти и не подождать на улице Сиерпес, предложил он. Мария со своей дуэньей наверняка будут проходить мимо, направляясь через Плаца Сан Фернандо к семейной ложе на трибуне, чтобы наблюдать за дневной процессией. Мы отправились к этому стратегически размещенному кафе, сели за столик у дверей и стали ждать.

Севилья праздновала свою страстную неделю, празднество столь же языческое, как и христианское. Процессия внушает благоговение из-за своей пышности, красоты и проявленному рвению. Изображения Монтаньеса и других великих скульпторов эпохи Возрождения провозятся по улицам на платформах, которые являются настоящими передвижными алтарями и сопровождаются членами религиозных братств в капюшонах. Величественное зрелище развертывается подобно серии животрепещущих сцен, изображающих искусство и милосердие, которые питают саму душу севильской жизни. Это волнующее празднество описано гораздо красочнее, чем это делаю я.

Ожидая, когда мимо нас пройдет Мария, Мигель и я вспомнили Хуанито Лафита, нашего общего друга, который был знаком с аристократами и нищими, тореро и священниками, дебютантами общества и местными городскими красавицами; действительно, вся Севилья была другом Хуанито. Он обычно рассказывал анекдот об одном, одетом в лохмотья пьянице, который называл себя сторонником коммунизма, видя в этом единственную надежду освобождения от работы, как будто бутылка уже не выполнила эту задачу. Как-то раз, во время страстной недели бездельник наблюдал за процессией, сопровождаемой соборными канонниками, священниками и мирянами, поющими гимны на латинском языке. Неожиданно, охваченный антирелигиозным гневом, он взорвался и заорал: «Смерть латинской расе!»

Предаваясь воспоминаниям, мы не прекращали наблюдений. Внезапно Мигель воскликнул:

- Вот. Она идет.

Никогда еще в жизни я не был так потрясен. Казалось, мое сердце остановилось от полученного удара, на глазах навернулись слезы. Я вонзил ногти в руку Мигеля и едва выдавил слова:

- Почему ты не сказал мне?

Полный сострадания он прошептал:

-Если бы я повел тебя к ней, ты бы не смог скрыть разочарования и от этого было бы еще тяжелее. Каждый раз, когда она читала рецензии о твоих концертах в севильских газетах, она бежала смотреть на себя в зеркало и начинала плакать. Я подумал, что избавлю ее от лишнего огорчения, если дам тебе возможность увидеть ее со стороны.

За те два года, что я отсутствовал, фигура Марии сильно изменилась. Ее бюст, с его мягкими изгибами, остался прежним; прежним осталось и ее лицо с его очаровательными, проказливыми чертами. Небольшая головка, покрытая кружевной мантильей, ниспадала с высокого гребня, грациозно держалась на стройной шее. Но бедра чудовищно раздулись, а также, по-видимому, раздулись и ноги, о чем можно было судить по ее тяжелой, спотыкающейся походке.

К счастью, Мария не видела меня. В этот момент я почувствовал к ней отчаянную нежность. Но, если в юности любовь входит через глаза, то она также и выходит через них. Сознаюсь, мне не хватило самоотверженности не придать ужасному изменению, происшедшему с ней и принять ее такой, какой она была.

В эту ночь, с достойной порицания поспешностью я бежал из Севильи в Мадрид.

Через Рамиреса, мастера гитар, мой друг Гаспар Кассадо, виолончелист, узнал, что я в Мадриде. Он сразу пришел ко мне, чтобы сообщить новость: Эрнесто де Кесада организовал Концертос Даниэль, первую и единственную в то время, насколько я помню, в Мадриде фирму по ведению концертов. Гаспар представил меня владельцу, генеральному директору, конторскому служащему, рассыльному – все в одном лице – самому Кесада. В тот же момент, как мы произнесли слово «гитара», он остановил нас.

- Я не знаком с этим инструментом и ничего не могу сделать для Вас, - сказал он мне.

Тон его был настолько категоричен, а жест настолько решителен, что я повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Бедный Гаспар остался, пытаясь защитить гитару и ее любителей, но безуспешно. Ему не доставало авторитетности и, кроме того, Гаспар, волнуясь, начинал заикаться и не мог связать воедино пять-шесть слов. Единственно, что он «выудил» у импресарио, так это то, что ему следует быстрее распрощаться. Вывеска над столом Кесада гласила об этом. Кесада слишком занят. Он не заинтересовался и т.д. и т.д.

Но двумя днями позднее мой рот раскрылся от удивления, когда Гаспар с Кесада вошли ко мне в комнату. Услышав о количестве прошедших с успехом концертов, которые я дал в Барселоне, Кесада позволил моему другу убедить себя организовать мой пробный концерт в Мадриде. Он ничего не будет мне стоить, но я тоже не получу гонорара. Фактически это будет род публичного экзамена, так как концерт, который я дал несколько лет назад в Атенео, в расчет не принимался. Я должен был начинать в столице заново. С целью принести свои извинения за нелюбезный прием, оказанный мне в его конторе, Кесада лично пришел ко мне в пансион, чтобы обсудить дату, программу и место проведения концерта.

Я остался очень доволен его выбором места – танцевальный зал отеля Ритц, который не был очень большим, но мог привлечь избранную публику. Арендная плата не должна быть слишком высокой – хотя, в данном случае это соображение меня не касалось. Дата концерта была установлена в пределах пятнадцати – двадцати дней. Когда все вопросы были согласованы, Эрнесто Кесада покинул мою комнату.

Снова Гаспар сделал все зависящее от него для продвижения моей карьеры. Какой друг! – подумал я, обнимая его.

ГЛАВА 23.

Это было тогда, когда я встретил Клариту Л. Она была уже зрелой женщиной и, если фигура выдавала ее возраст, то, казалось, она все еще сохранила свою юношескую красоту в оживленном лице и улыбающихся глазах, в звонком голосе и приятных открытых манерах.

В течение нескольких десятилетий Кларита состояла в интимной связи с герцогом Х. Не совсем без причин, вдовствующая герцогиня всеми силами противилась возможному браку своего сына с очаровательной девушкой. Сначала Кларита сама советовала герцогу не нарушать запрещение матери, но после нескольких лет спокойной любовной связи, попросила герцога тайно жениться на ней. Герцог согласился и, таким образом, оказывая внешнее уважение к требованиям своей матери, узаконил длительную связь со своей возлюбленной.

Кларита и я встретились не раз в то время, когда она терпеливо и со всей деликатностью ожидала смерти старой вдовствующей герцогини, что дало бы ей возможность воспользоваться, наконец, высоким положением и богатством, которые соответствовали титулу ее мужа. Действительное положение дел было известно родственникам герцога и, смею утверждать, даже его матери, но старая герцогиня не смягчилась и не признала их брака. Кларита и герцог разделили свою молодость, и теперь вместе старели.

Кларита очень любила музыку, особенно оперную, и, когда услышала мою игру, стала поклонницей гитары. Она уговорила многих из своих друзей и знакомых придти на мой предстоящий концерт в Ритц; она хотела собрать самую изысканную аудиторию, хотя, думаю, согласилась бы и на любую, могущую обеспечить полный сбор. Кларита сделала для меня даже больше, чем могла.

Хорошо разбиравшаяся в светских правилах Мадрида, она заставила своего Тристана просить герцогиню Санто Мауро ходатайствовать перед королевой Викторией Эухенией об оказании мне чести играть перед нею. Кларита считала, что это было необходимым шагом на пути моей карьеры; она, по своей наивности, была убеждена, то я волшебник, могущий превратить инструмент, на котором играют в тавернах и который слышим в пьяных компаниях, в классическую гитару, признанную в концертных зала людьми «комм иль фо» /порядочными – фр./.

Последователи монархических традиций считали, что для завоевания музыкантом высшего престижа и, как неизбежная ступень на лестнице артистической карьеры, необходимо быть принятым и услышанным Их Высочествами. То, что король и королевы были способны судить о достоинствах артиста, не имело значения. Все еще существовали пережитки того времени, когда музыканты, поэты, художники и композиторы были простыми мастеровыми, готовыми к услугам и исполнению капризов королей. В настоящее время благосклонность королей заменена преданностью тысяч людей, которые поддерживают артистов, посещая их концерты, приобретая картины и скульптуры, покупая книги. Однако, часто артист, освобожденный от королевского рабства, оказывается добычей хорошо организованной тирании агентов, импресарио, торговцев художественными изделиями. Я принадлежу к той небольшой счастливой группе, которая имела хороших друзей и истинных экспертов среди коммерческих деятелей, помогавших ей в достижении карьеры.

Концертос Даниэль делало приготовление к моему концерту в Мадриде, надеясь больше на устную рекламу, чем на прессу, хотя сообщения об этом событии были помещены в некоторых газетах.

Мои друзья обеспечили присутствие на концерте в отеле Ритц свыше двухсот зрителей. Остальная публика была, видимо, привлечена теми немногочисленными объявлениями, которые появились в прессе.

Господин Кесада, импресарио, казался совершенно безучастным /это состояние он сохранил до конца концерта/, но у него был тонкий нюх на все, что сулило выгоду. Он обратил внимание на аплодисменты, которыми с энтузиазмом наградила меня публика, и сделал свои выводы. Одобрительные рецензии, появившиеся на следующий день в газетах, подействовали на его мнение относительно моего будущего, и он сразу же предложил мне заключить многолетний контракт. Я не подписал его. В этом не было необходимости. До самого того времени, когда я оставил поле своей деятельности, до 1956 года, мы действовали совместно, по добровольному соглашению. Свыше сорока лет дружбы и сотрудничества.

Королевский план Клариты также был успешным. Письмо с монограммой из дворца, полученное мною в скромном пансионате Марласка, ставило меня в известность о том, что я удостоен чести играть в августейшем присутствии Ее Величества Королевы. Я сбежал низ и вскочил в трамвай, чтобы ехать к Кларите, поблагодарить ее и ее Тристана и показать им королевский вызов. Кларита указывала на герцога, а он на нее и каждый называл другого, как заслуживающего моей благодарности. Молоденькая племянница герцога, присутствовавшая при этом, смеялась над такого рода игрой в пинг-понг.

- Все в порядке, дорогие друзья, - сказал я, - Кларита выдвинула эту идею, Вы, Ваша светлость, привели ее в исполнение, а я пользуюсь Вашими благодеяниями. Но имеется еще лицо, которое обратилось с просьбой непосредственно к Ее Величеству. Я должен выразить свою благодарность всем, кто помог мне. Постараюсь играть перед королевой как никогда раньше.

- Я думаю, ей было бы приятно, если бы Вы сегодня играли арию из какой-нибудь оперы, - сказал Тристан.

- Боже мой! – воскликнул я, - у меня нет ничего такого в репертуаре.

Но у меня имелась еще более важная проблема, которую следовало разрешить. Придворный этикет требовал, чтобы артист был одет во фрак и имел белый галстук. У меня не было такой официальной одежды. До сих пор я выступал на концертах, включая и послеобеденные, в смокинге, одолженном мне одним приятелем, который был выше и полнее меня. Эта вещь вздымалась вокруг меня так, как, если бы дул сильный ветер. Костюм этот я занял несколько лет тому назад для моего концерта в Атенео и приятель, по своей доброте, оставил его в мое пользование. Я его ненавидел.

Конечно, я был очень обеспокоен этим и как-то вечером в кафе Гато Негро рассказал об этом своим друзьям. Какой-то незнакомец, присоединившийся к нашей группе в этот вечер, сказал:

- Вы молодой артист, не так ли? Мы с Вами примерно одного роста и одинаковой комплекции. Не хотите ли примерить мой фрак?

Я был покорен его дружелюбием и приятными манерами. Не ожидая ответа, он представился:

- Я Альберто Ромеа, актер, не такой великий, конечно, как Дон Хулиан. У меня менее эффектные роли и я играю все, что мне дают и драматург и режиссер. Я также любитель гитары, но и здесь я не проявил способностей. Всего лишь дилетант. Но у меня есть фрак, и я слышал вас в Атенео и недавно в Ритце. Я буду рад помочь вам.

Мы вышли из кафе вместе и на следующий день он сам принес мне в пансион фрак, а также белую рубашку и галстук, зная наверняка, что у меня их нет.

К сожалению, у нас не было возможности продолжить эту многообещающую дружбу. Причиной тому были мои частые отлучки из Мадрида, а затем моя поездка за границу. После шестнадцати лет, проведенных в Америке, я вернулся в Испанию и навестил его. У нас было несколько теплых и дружеских встреч, но вскоре добрый старый Ромеа умер.

Маэстро Эмилио Серрано приехал за мной в королевский дворец. По-видимому, ему было поручено инструктировать посещающих дворец артистов по правилам дворцового этикета, требующегося в присутствии ее Высочества: поклон, говорить только, когда с вами разговаривают, ограничиваться только ответом на вопросы, отходить обратно, снова поклон и т.д.

Мы прибыли во дворец, прошли краткий осмотр /очевидно, власти у ворот были уже информированы/ и поднялись по лестнице, уставленной по бокам цветами. Нас встретила очень старая, горбатая, морщинистая фрейлина и сделала нам знак подождать. Мы очутились в приемной. Фрейлина исчезла, но когда она открывала и закрывала за собою дверь, мы услышали смех и щебетание в соседней комнате.

Я заметил на стене портрет королевы Марии Луизы, жены Карлоса IV и, указав на него маэстро Серрано, тихонько сделал замечание о возможно республиканском настроении художника. Он, казалось, выразил свои политические взгляды, подчеркнув каждую уродливую черту в лице царственной дамы.

Мертвенно бледный Серрано заставил меня замолчать, и предупредил меня, что если я скажу еще хоть одно слово, он должен будет отменить королевскую аудиенцию. Ошеломленный, я повиновался.

Через несколько минут к нам присоединился тенор Тито Схипа. В то время он был одним из высокооплачиваемых певцов мира. С ним приехал маэстро Сако дель Валле, пианист, который должен был аккомпанировать ему.

Мне совсем не улыбалось разделить внимание королевы с таким знаменитым артистом, как Схипа. Очевидно, мои надежды, вернее надежды Клариты, должны рухнуть. Королева будет в восторге от оперных арий Схипы и окончится все это ни чем иным, как пренебрежением, если не презрением к моей гитаре… Я был так огорчен, что почувствовал желание возобновить в более громких выражениях мои комментарии о возможно антимонархических настроениях художника, рисовавшего портрет Марии Луизы и таким образом заставить маэстро Серрано выполнить свою угрозу и удалить меня.

В этот момент появилась та же фрейлина и проводила нас четверых в соседнюю комнату.

Я был поражен красотой королевы Виктории, ее величественной осанкой и оригинальностью. Жестом, который мог быть одинаково равнодушным и дружелюбным, она приветствовала нас и поблагодарила за посещение. Ее испанский язык, хотя и беглый, носил следы очаровательного британского акцента.

Я не могу удержаться, чтобы не вспомнить рассказанную мне Кларитой забавную историю о первом посещении королевой Севильи в те дни, когда она еще не полностью понимала испанский, не говоря уже о типичных андалузских выражениях, которые употребляют в Севилье. Вернувшись в королевскую резиденцию после короткой прогулки по центральным улицам города, королева, заметно растроганная сказала:

- Это так прелестно, что севильцы, когда видят меня, вспоминают мою мать…

Она не была знакома с типичным для андалузских улиц комплиментами, которые делают красивым женщинам: “Бог да благословит мать, создавшую такое личико!”

Конечно, это было выражением неподдельного восхищения и уважения без какого-либо намека на непочтительность, подумал я теперь, стоя перед нею.

Она сначала приветствовала Схипа, сказав ему, как часто она наслаждалась его исполнением в Театро Реаль – любезный комплимент, который Схипа неловко принял, заикаясь и бормоча: “Спасибо, сеньора, спасибо”, причем кланялся так низко, что его тело образовывало прямой угол с негнущимися ногами.

Затем королева обратилась ко мне.

- Откуда Вы, молодой человек? – спросила она.

Только чтобы не быть похожим на суетливого Схипа, я отбросил предосторожность и, пренебрегая правилами этикета, ответил:

- Из округа Испании, где особенно восхищались Вашим Величеством.

Она улыбнулась, но продолжала смотреть на меня , ожидая ответа.

Я отбросил уже всякую предосторожность:

Конечно, нелегко сказать какой округ Испании восхищается Вашим Величеством больше остальных – и, поклонившись, но не так низко как Схипа, добавил: - Я андалузец, мадам! Из Линареса.

Маэстро Сако дель Валле, пианист, предложил мне открыть концерт, предоставив, таким образом, Тито Схипа почетное место в программе. Я нашел это вполне естественным. Схипа был всемирно известный тенор, а я начинающий артист, о котором едва слышали только в Испании; он был приглашен в королевский дворец после бесконечных успехов в самых значительных театрах Европы; его репертуар изобиловал ариями из знаменитых опер, а мой содержал произведения, которые, возможно, не были даже известны такой избранной публике.

Следуя указаниям улыбающейся королевы, я взял гитару и сыграл короткую программу из пьес, которые, как я думал, должны понравиться моей царственной слушательнице и ее маленькой свите. Когда я кончил, королева подошла ко мне, тепло улыбаясь.

- Молодой человек, Вы играете как… как… - она остановилась в поисках слов, которые могли бы наилучшим образом выразить удовольствие. Я ждал и, наконец, она нашла их, - …Как музыкальная шкатулка!

Я поклонился, улыбаясь про себя, но, сознавая, тем не менее, что это является деликатным комплиментом.

- Я еще должен достичь этой вершины совершенства, Ваше Величество, - сказал я.

- Какой скромный! – воскликнула королева.

Я хотел проявить учтивость по отношению к Схипа и остаться послушать его, но трусливый маэстро Серрано, опасаясь, что я смогу снова произнести слово “республика” в присутствии королевы, подал мне знак, что аудиенция окончена, и я должен идти за ним. Я отошел к двери, следуя правилам этикета, сделал прощальный поклон перед церемониймейстером и покинул комнату. За дверью та же самая фрейлина, которая принимала нас, вложила в мою руку маленький сверток – подарок от Ее Величества.

Мы расстались с Серрано на улице, я кликнул экипаж, в то время в Мадриде еще не было такси, я дал остроумному и болтливому кучеру адрес резиденции графа и графини Каза Миранда на улице Листа.

Я познакомился с этой семьей через Клариту, у которой как-то, вскоре после моего приезда в Мадрид, встретился с Хеленой Гилинской, двоюродной племянницей графа и графини. Это была прелестная, белокурая девушка, полька, с улыбающимися небесно-голубыми глазами, которые могли внезапно становиться меланхоличными или мечтательными в зависимости от того, вспоминала ли она прошлое или мечтала о будущем. Она хорошо говорила по-испански, хотя часто очаровательно путала некоторые идиоматические выражения.

Нам не нужно было много времени, чтобы стать друзьями. Кларита сказала мне, что Хелена хорошо поет, особенно произведения итальянских классиков и немецких романтиков. Я так хотел ее послушать, что девушка, наконец, послала за своим аккомпаниатором. Я, в свою очередь, послал за гитарой и, таким образом, она пела для меня, а я играл для нее. Артистический обмен перешел во взаимное влечение, которое после нескольких недель встреч и частых посещений должно было перерасти в глубокую привязанность. Это произошло уже тогда, когда печальные последствия севильских общений с моей бедной Марией начали постепенно блекнуть.

На другой день после нашей первой встречи у Клариты, Хелена привела меня в свой дом и представила родным. Розита, графиня Каза Миранда, была дочерью бывшего испанского посла во Франции. Она вышла замуж за Фреде де ля Карсель, выдающегося человека и горячего поклонника искусства, в особенности музыки. Война – это было в 1917 году - заставила их закрыть свой дом в Париже и вернуться обратно к Испании и к миру. У Фреде де ля Карселя было бесчисленное множество историй о своей дружбе с Крейслером, Годовским, Мишей Эльманом и другими музыкантами, о которых он мне рассказывал. Он знал и восхищался Хосе Итурби, которому предсказывал блестящее будущее, а также восхищался тем, что молодой валенсианский пианист ругался, как извозчик, когда пальцы на клавиатуре не подчинялись его приказам.

Каза Миранда тепло приняла меня в своем доме, и из королевского дворца я прямо поехал к ним. Они очень хотели узнать, как прошел мой концерт перед королевой. Хелена настаивала, чтобы я рассказал об этом событии со всеми подробностями. Я исполнил ее просьбу и описал все происшедшее сцену за сценой: испуг, который я сообщил моему руководителю при дворе, высказав свое мнение о портрете республиканского художника; мое впечатление о спокойной красоте королевы, королевское поведение и обдуманное радушие, ее забавные поиски подходящего комплимента для меня и чистосердечное – и озорное – решение, к которому мы пришли оба с нашей “музыкальной шкатулкой”. Мы развернули маленький сверток, который я получил во дворце. В нем оказалась золотая булавка для галстука с инициалами Р.В. /Виктория Регина/ в обломках бриллиантовых камешков, оканчивающихся вариантом королевской короны в красных самоцветах – прелестный подарок, который скорее мог считаться сувениром, чем ценной вещью. Хелене он очень понравился, а граф с графиней учтиво похвалили его.

Позднее, когда Хелена прощалась со мной у входной двери, я отдал ей эту маленькую булавку. Сначала она отказывалась принять ее, но я настаивал. Наконец, она согласилась и наградила меня поцелуем, который зажег все мое существо.

Через много лет Тито Схипа и я встретились на океанском лайнере, идущим из Генуи в Нью-Йорк. На борту корабля проходило благотворительное представление, сбор от которого поступал в фонд моряков. Схипа пел в ту ночь, но голос его уже менее походил на колокольчик, чем тогда, когда он пел перед королевой. На отвороте его пиджака я заметил булавку, подобную моей, но больше, инкрустированную крупными сверкающими алмазами и рубинами. Какая разница! Придворный этикет и тут сделал различие между нашими артистическими репутациями.

Я напомнил Схипа об этом концерте.

- Они ничего не дали Вам, не так ли? – спросил он, улыбаясь.

- Ничего, - ответил я.

Кесадо, мой новый импресарио, хотел познакомиться с профессиональной концертной аудиторией и убедил меня согласиться на небольшую поездку по самым «музыкальным городам» Испании. Он хорошо знал, что главенствующие музыкальные общества вычеркнули мое имя из списка выступающих артистов скорее из-за своего предубеждения против гитары, чем из-за нерасположения ко мне, в чем немалую роль сыграли объединенные усилия маэстро Арбоса и Фернандеса Бордаса – директора Мадридской консерватории. Оба были скрипачами, хотя ни один из них не сохранил и следа исполнительской виртуозности. Сеньор Кесада рассчитывал на посещение моих концертов стихийной публикой, а не членами и последователями музыкальных обществ.

Кесада был достоин восхищения за то, то рисковал своими капиталовложениями. Траты на мое путешествие были значительны: арендная плата за залы и театры, расходы на публикацию, гонорар, дорожные расходы, оплата «продвигающегося человека», который должен был путешествовать со мной и, наконец, расходы на мою жизнь, хотя и весьма скромные. Я был очень благодарен ему.

Мы начали турне, я и молодой дель Рио, самый верный и усердный служащий Кассадо. Если я не ошибаюсь, нашей первой остановкой был город Бильбао в Стране Басков.

Исход первого концерта был многообещающим и сияющий дель Рио телеграфировал о подробностях своему боссу. Кесада ответил поздравлением.

Молодой дель Рио был дружелюбным, живым и занятным спутником. Он решил, что его короткая фигурка не должна мешать ему жить, хотя частенько подтрунивал над собой. Если бы мне пришлось рассказывать о всех наших приключениях и о всех людях, которых мы встречали за время нашего путешествия, на это потребовалась бы целая книга. Но есть, однако, один инцидент, о котором мне хотелось бы вспомнить. Он произошел со мной в галицийском городе Виго в северо-западной Испании.

То ли я потерял, то ли какой-то вор-карманник украл у меня бумажник, но только я лишился всей вырученной от моих концертов суммы, правда не слишком значительной, но которая составляла все, что я имел.

Я был очень расстроен, рассержен, даже впал в ярость. Каким образом я смогу приобрести железнодорожный билет, если я даже не в состоянии уплатить за комнату или дать на чай носильщику, чтобы он перевез на вокзал мои вещи! Будучи «продвигающимся человеком», дель Рио уже уехал к следующему месту назначения; в его обязанности входило предшествовать мне несколькими днями и подготавливать все к следующему концерту, который значится в нашем расписании. Я не решился сообщить ему о моем затруднительном положении, боясь расстроить его и помешать ему в приготовлениях к моему приезду. У меня не было знакомых в Виго, а также не было возможности дать концерт еще раз. Я находился в отчаянном положении.

Обдумывая снова и снова сложившуюся ситуацию, я решил израсходовать оставшуюся у меня в карманах мелочь и телеграфировать старому приятелю в Мадриде, генеральному консулу Латиноамериканской республики. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не собираюсь «растрогать» его ради получения милостыни. Я кратко объяснил ситуацию и просил его перевести мне телеграфом пятьсот песет.

Прошла неделя, а ответа все не было. Я до сих пор помню мое мучительное состояние при безнадежности сидеть на мели. Не таким уж безнадежным, как оказалось, в конце концов. Дель Рио, который ожидал меня в Бургосе, стал беспокоиться из-за моей задержки и позвонил по телефону в Виго. Мне ничего не оставалось, как рассказать ему о случившемся. Он телеграфировал боссу в Мадрид, и проблема была решена.

Теперь начинается самая интересная часть рассказа. Я был оскорблен и возмущен тем, что мой приятель, консул в Мадриде, не обратил внимания на мою срочную телеграмму. Но скоро возмущение сменилось ликованием, когда мне в голову пришел некий план, который, как я считал, будет лучшим способом упрекнуть его за невнимание к моему несчастью.

Из всей доли дохода от трех или четырех концертов, которые я дал в Бургосе, я отослал пятьсот пезетас, сумму, которую я просил у него, но не получил, как если бы я «возвратил» долг, на самом деле не существующий. Я послал ему денежный перевод вместе с саркастической запиской, в которой благодарил его за быстроту, с которой он пришел мне на помощь, когда я оказался на мели в Виго.

Его реакция была еще более странной, чем его молчание на мой SOS. Он не вернул деньги и не сознался, что получил что-либо от меня телеграфом или письменно. Я никогда не имел от него известий. Полагаю, что попытка вернуть обратно мои деньги, была бы только удвоенным идиотизмом, который я проявил, послав ему эти пятьсот пезетас.

После этот человек, генеральный консул своей страны, жил в одном из городов Латинской Америки, в котором я должен был дать свой широко рекламированный концерт. Он попытался связаться со мной по телефону. Когда он позвонил, рядом был мой импресарио сеньор Кесада. Я попросил передать ему следующее: «Андрес Сеговия высоко оценил бы Вашу любезность, господин консул, если бы Вы соблаговолили подтвердить возвращение вам денег, которые Вы так быстро и великодушно прислали ему, когда он телеграфировал вам из Виго».

Он даже не ответил и повесил трубку, что усилило мое негодование. Я оставил город, так и не поговорив с ним.

Но положение обязывает. Со временем он выпутался из этого неприятного положения следующим образом. В 1938 году он был послом своей страны в Бразилии. Там в Рио-де-Жанейро он услышал, что в Монтевидео у меня родилась дочь Беатрис. Через дипломатические каналы он прислал мне тяжелый золотой крест, инкрустированный алмазами и тяжелую золотую цепочку с такой запиской: «Беатрис, неси этот крест, когда вырастешь. И вспоминай того, который имел несчастье поссориться с твоим отцом и потерять его дружбу».

Стоимость подарка во много раз превышала ту сумму, которая вызвала раскол между нами, но своевременный и деликатный жест был бесценным.

Излишне говорить, что я сразу же написал ему, предлагая забыть неприятный инцидент и возобновить нашу старую дружбу.

Он не мог прочесть мое письмо. Вскоре после взлета коммерческий самолет, на котором он летел в Рио-де-Жанейро, столкнулся в воздухе с частным и рухнул на землю. У него была полная приключений жизнь. Он был культурным человеком, посредственного таланта писателем и хорошо образованным любителем музыки и искусства. Его имя почти забыто и, я полагаю, что мне не следует называть его, особенно после того, о чем я рассказал выше.

ГЛАВА 24.

Спустя десять дней после начала гражданской войны в Испании – 28 июля 1938 года, если быть точным, я покинул родину, чтобы вернуться только через шестнадцать лет. Вскоре я услышал, что мой дом в Барселоне разграблен. Все, что вандалы не считали коммерческой ценностью, было уничтожено. Я потерял рукописи знаменитых испанских и зарубежных композиторов, мою переписку с прославленными друзьями, труды по искусству, книги с автографами.

По сведениям, полученным от соседей, невежественные грабители продали ценные вещи и первичные издания за жалкие гроши. То, что они не смогли продать, было сожжено. Бедняги! Если духовный свет этих сокровищ не мог просветить их умов, то, по крайней мере, костры, которые они устроили из них, согревали их тела. Так моя библиотека послужила под конец их политическим целям.

Множество сбереженных сувениров, привезенных из моих поездок на Дальний Восток, в Перу, Мексику и другие страны – восточные шелка, гобелены, серебряные изделия, посуда и т.п. – попали на общественные рынки и переходили из рук в руки при сделках на глухих улицах, и нет ничего удивительного в том, что любого покупателя этого имущества могли посетить сомнительные личности, называющиеся членами какой-либо революционной группировки или политического комитета и, запугав его, под видом законности конфисковать его покупку. Этот тип черни процветает при всякой войне и унижает любой флаг. Четырнадцать раз в своей жизни я возводил дом заново: три раза до гражданской войны и одиннадцать после нее. Я не имею в виду местных переездов из одного квартала в другой в том же городе. Я имею в виде дома в Женеве, Барселоне, Монтевидео, Нью-Йорке, Мадриде… И, наконец, в провинции Гранада, в деревенской усадьбе, окруженной оливковыми деревьями, толстыми соснами и ивами на фоне гор под открытым небом и отдаленным видом на море.

Таким образом, я потерял большинство своих нот и записей и должен теперь всецело полагаться на память, которая все еще превосходна во всем, что касается музыки, довольна хороша на лица, события и места. И… ужасна, как всегда, на даты. Все же я значительно превосхожу моего друга, привыкшего горько жаловаться на свою постепенно ухудшающуюся память, отсутствие которой особенно раздражает его в следующих случаях: «Первое – говорил он, - я почти не могу запомнить имена и лица; второе, я не запоминаю то, что читаю и третье… Что третье? О Боже, я уже забыл».

Один из моих друзей, Рамон Гойи де Сильва, взял меня с собой в студию госпожи Схильнеровой, чехословацкой художницы, приехавшей в Мадрид несколькими месяцами раньше. Она проводила долгие часы в музее Прадо, неутомимо копируя работы Веласкеса. Ее целью было придать большую гибкость своей кисти и развить ощущение линий и оттенков, хотя она прекрасно понимала, что не сможет скопировать гения, присутствующего в этих картинах.

Не будучи в расцвете молодости и утратив частично свою красоту и женственность, Схильнерова обладала живым характером, великодушием и отзывчивостью, что критики, которые до знакомства с ней строго осуждали ее работы, после того, как узнавали ее лично, меняли свои критические замечания на дружеский совет. Я сам видел подобное изменение «Хуана де Энсина», ведущего мадридского артистического критика. Я также видел это в Веге, писателе-лекторе, по прозвищу было «Одоль», так как его согнутая шея походила на кривую бутылку с известной всем водой для полоскания рта. Лекции и конференции, устраиваемые Веге, приносили ему не всегда справедливые насмешки со стороны агрессивно настроенных мадридских артистов.

Схильнерова спокойно и благодушно переносила неприятности, доставленные ей критиками. Она совершенно откровенно рассказывала об ужасе, который испытала при посещении ее пражским критиком, пришедшем к ней в студию по просьбе одного из ее влиятельных покровителей. Он молча рассматривал одну за другой ее работы. Ни замечания, ни похвалы, ни порицания. Когда он направился к двери, то увидел чистый холст, натянутый на мольберт, ожидавший первых мазков. Схильнерова, улыбаясь, но с оттенком горечи закончила свой рассказ.

Показав пальцем на холст, критик посоветовал ей:

- Дорогая моя, не прикасайтесь к нему больше.

Схильнерова пригласила к себе в дом и стала учить живописи в своей студии русскую студентку, барышню Малиновскую. Эта странная девушка была увенчана массой пепельных волос, которые она держала в диком беспорядке. Ее огромные голубые глаза отражали ее переменчивое настроение. Временами ее маленькое лицо казалось спокойным и привлекательным; в следующую секунду черты его искажались, оно становилось растерянным и безобразным.

Изменения, которые происходили с Малиновской, были странны, а порою очень забавны. Она была живым примером противоречивого и стремительного характера, присущего славянам. Так, вместе с обычным женским непостоянством в ней было что-то, что было интересно наблюдать. Я, который часто навещал их, не мог удержаться от смеха, при ее ни с чем не сравнимых поступках и сменах настроения.

Горничные-испанки научили обеих дам многим непристойным словам и выражениям, подцепленным в трущобах Мадрида. Схильнерова была достаточно благоразумна, чтобы не повторять их, но юная Малиновская не считала предосудительным выпалить их при посторонних. При этом она закрывала лицо руками и восклицала:

- О, как мне стыдно быть такой бесстыдной!

Со временем госпожа Схильнерова приобрела хороших друзей среди писателей, музыкантов и художников. Ее приемы, устраиваемые каждые две недели, посещали самые избранные интеллектуалы Мадрида. На первом таком собрании я встретил братьев Зубьаурре, которые были процветающими художниками, особенно Валентин; художника Бароха, брата писателя Пио Бароха; талантливого писателя Хасинто Грау и его редактора-апологета Рикардо Баэса; «сестру» Энрике Диес-Канедо, чей высокий голос с мелодичным тембром заработал ему прозвище «монахиня», но это не вредило его солидной репутации одного из лучших переводчиков итальянских, французских и английских стихов на испанский язык. Он был человеком необъятных культурных ресурсов, умеющий находить наиболее верные и точные эквиваленты для невероятно отдаленных образов в языке оригинала.

На этом приеме у Схильнеровой я встретил двух знаменитостей тех дней, дружбой с которыми я наслаждался до самой их смерти – поэта и драматурга Эдуардо Маркина и художника-новеллиста Сантьяго Рисиньоля. Хорошо оплачиваемое искусство драматурга вызывало зависть и Маркина его коллег и критиков. У него была возможность награждать артистов, как герольдов, высокопарными репликами, вроде «Героическая Испания», но все же собрание его поэм, Элегиос, упрочило ему славу первоклассного поэта своего времени.

В этот же день на приеме присутствовал знаменитый испанский писатель Хосе Ортега и Гассет, к которому вскоре присоединился его брат Эдуардо. Я уже скрестил мечи с Доном Хосе, осмелясь противоречить ему по некоторым вопросам, затронутым им в его очерке «Музикалиа». С этого времени он вычеркнул меня из числа тех, кто относится к человеческой расе. Если он разговаривал с друзьями, с которыми разговаривал и я, то вел себя так, как будто меня и не существовало. Полагая, что мы еще не знакомы, госпожа Схильнерова попыталась представить нас друг другу. Я вежливо остановил ее и повернулся к бесконечно милому Сантьяго Русиньолю.

Все любили и восхищались Доном Сантьяго и не только за его знания и понимания во всех областях литературы и искусства. Он всегда был в добром и веселом расположении духа; всегда любезен и доступен. Существовали бесчисленные истории о его богемной жизни – надежно обеспеченной хорошим заработком. Он не обращал внимания на неизбежную зависть, которую вызывал его талант. Он был слишком хорошим человеком, чтобы это могло затронуть его.

Я сел рядом с ним и начал рассказывать, как много лет назад, еще мальчиком, я наблюдал за ним на расстоянии, когда он рисовал в саду Генералифе, поглощенный своей работой и, забыв обо всем, что делается вокруг. Даже самозванный король цыган Хорро-Хумо /пускающий струю дыма/ не был способен отвлечь его, когда приблизился с кошачьей осторожностью и протянул руку за подаянием. Едва оторвав глаза от работы, Дон Сантьяго запустил руку в карман, достал монету и отдал ее «Его Величеству», который тут же убежал, в поисках более богатой добычи среди приближающейся группы туристов.

Однажды, вместе с Рамоном Касасом – другим превосходным журналистом Сантьяго Русиньоль совершил незабываемое путешествие в каталонское пуеблос. Некоторые считали, что путешествие должно проходить при помощи осла, другие, что должна быть использована тележка. Когда Сантьяго попросили внести ясность в отношении средства транспортировки, он ответил:

- Оба варианта правильны. Осел потянет тележку.

Два друга-художника остановились в пуэбло /деревню/, пошли на рынок, расстелили на мостовой темную ткань и положили на нее маленькие стопочки монет в пять песет, прекрасные серебряные дурос тех дней. Затем они стали продавать свой товар: «Дуро за восемнадцать реалов!» – Дурос стоил двадцать реалов, как кварта стоила двадцать пять центов.

Это был ловкий прием, чтобы попытать сельских жителей. Охотники сделок останавливались, подымали дуро, взвешивали его на руке, кусали его, старались согнуть пальцами и… В конце концов, бросали его и уходили с подозрением и разочарованием в глазах. Никто из них не принял вызов шутников. Подлинные, законные дурос, прямо на окошечке кассира местного банка!

Сантьяго Русиньоль… Я не могу удержаться, чтобы не вспомнить его портрет в стихах, написанный латиноамериканским предвестником современной испанской поэзии, Рубеном Дарио. Вот его свободный перевод:

Добрый каталонец, который смягчал свет,

Садовник мысли и солнца…

Да будут прославлены его кисть, его борода и смех,

Всем этим Русиньоль приносил нам радость.

Мы с самого начала сделались друзьями, Русиньоль и я. Он посещал мои концерты в Барселоне и как-то вечером, после одного из них пригласил меня провести несколько дней у него в доме «Кау Феррат», в Ситгесе, где в настоящее время устроен музей каталонских картин и ценных работ из стали и цветного стекла.

Однажды утром в Кау Феррат, когда я практиковался и проигрывал вновь полученные транскрипции для гитары, неотесанный, но зажиточный каталонский крестьянин из соседнего пуеблос пришел навестить Русиньоля. Мой хозяин, который сидел рядом со мной, сделал ему знак, чтобы он подождал, пока я окончу пьесу, которую я играл. Я заторопился, чтобы дать им возможность поговорить и, когда заканчивал последний такт, крестьянин совершенно серьезно разразился на типично каталонском диалекте сельского жителя:

- Бог мой! Как этот парнишка играет! Вот жалость, что он не слепой. Какие деньги он бы зарабатывать, играя на улицах!

Еще одним другом из салона Схильнеровой, заслуживающим восхищение и признательность, была прелестная Маргот Каллеха. Ей было немногим более двадцати и, как говорил Фредерико Гарсиа Лорка, в ней был дуенде – «изюминка» – этот невыразимый шарм. Гонгора мог бы обратиться к ней со своими знаменитыми стихами:

Многие столетия красоты

Сжаты в нескольких годах.

Маргот не была подобна обыкновенным «красавицам» – пустым, самонадеянным, вызывающим. Напротив. Она, казалось, совсем не придавала значения своему шарму и всегда поступала с утонченным благоразумием, в меру веселая, с нежной открытой улыбкой, маленькой фигуркой и в скромно-элегантном платье. Я потерял ее из виду, когда уехал в заграничное путешествие, но слышал о ее замужестве с немецким дипломатом. Позднее были получены трагические известия, которые мне не удалось проверить: наци обнаружили, что арийское происхождение ее мужа находится под сомнением, и отправили его в концентрационный лагерь. Я все еще не нашел родственников или друзей, которые могли бы опровергнуть или подтвердить это сообщение.

ГЛАВА 25.

Также в студии Схильнеровой я встретил знаменитого очеркиста Макса Нордау. Я уже читал его весьма спорные работы «Вырождение» и «Общепринятая ложь нашей цивилизации». В первой из них он предпринял атаку против подлинных и артистических ценностей своего времени. К сожалению, Нордау не обладал пророческим даром от Бога, которое позднее незаконно захватил Нострадамус. Я уверен, что он бы найти массу более достойных целей для своих атак – разрушителей искусства, поэзии и моральных устоев этой бурной эпохи. Что касается его второй книги, то он выразил в ней великую мировую истину. Но и там он говорит это крайне резким саркастическим тоном.

Нордау был маленького роста, но выделялся из толпы из-за своего огромного двойного подбородка – базедова болезнь деформировала его шею и заставила носить, подобно клоуну, большие отложные воротники. Он впадал в ярость по самому безобидному поводу. Возможно, такая раздражительность вызывалась его уродством. Он хорошо и очень быстро говорил по-французски. Мы восхищались ясностью, четкостью и разносторонностью его мыслей.

Нордау, который родился в Будапеште, бежал из Парижа, когда военные силы Франции и Центральной Европы объединились, и началась война. Он не чувствовал себя в безопасности до тех пор, пока не добрался до Испании. Жил он с женой и двумя дочерьми на узкой улице Пласа де Ориенте в центре Мадрида. Госпожа Нордау была высокая, сухая, апатичная, малоразговорчивая женщина. Лили, их старшая, долговязая неуклюжая девушка-переросток, с голосом щебечущей птички и таким же рассудком, всегда сидела, скорчившись, скрещивая руки и ноги в такт своим словам, с безнадежной нетерпеливостью старой девы. Копия своей матери и дефективная в придачу.

Макса, младшая, была полной противоположностью. Улучшенный вариант своего отца: коротенькая и полная. Ни мысли, ни чувства, казалось, не оставляли следа на ее гладком широком лбу. На ее чувственных пухлых губах всегда порхала улыбка, отражаясь в равной степени в улыбающихся глазах. Единственной чертой, портящей ее, в общем-то, привлекательное лицо, был большой крючковатый нос. Подобно своему отцу, она была умна и говорила быстро и четко. Она очень скоро стала говорить по-испански так же свободно, как и по-французски.

Макса была студенткой, получившей хорошую подготовку, и надеялась найти в Мадриде солидного преподавателя искусств. Это и привело ее и ее отца в студию Схильнеровой в тот день, когда мы встретились. Пока девушка обходила студию и рассматривала картины, остальные уселись вокруг ее отца. Нордау тепло приветствовал меня и удивил, сказав, что присутствовал на моем втором концерте в Атенео.

- Вот что любопытно, - говорил он, - Я думал, что услышу фламенко - пение, танцы, постукивание с соответствующими олес и хересом. В респектабельном Атенео! А Вы всю программу для гитары составили из Баха, Моцарта и Гайдна. В общем, это заинтересовало меня так, что я решил пойти. Однако то, что Вы играли и как играли, произвело на меня большое впечатление.

После того, как я поблагодарил его, он продолжил:

- Следя за Вашей игрой, я думал, как бы хорошо могли эти бедные французские солдаты использовать Ваши проворные пальцы, чтобы чесаться в этих ужасных окопах.

Мы засмеялись, а Гойи де Сильва, всегда раздраженный и не обладающий чувством юмора, отозвал меня в сторону и шепнул на ухо:

- Ты не можешь чувствовать себя польщенным при таком безумном предложении использовать твою великолепную технику.

Я пожал плечами, сделал одобряющий жест и вернулся к остальным слушать рассуждения философа.

Макса присоединилась к нашей группе. Отец, указывая на меня, сказал:

- Вот это молодой человек, которого мы слышали в прошлом году в Атенео. Помнишь?

- Конечно, помню! воскликнула она, - Но удивительно, что я сразу подумала, что где-то Вас видела раньше.

Спокойно и сдержанно, не выказывая пренебрежения к картинам Схильнеровой, которые она только что рассматривала, Макса рассказала мне о своей задаче: она хочет заниматься с
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Похожие:

Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига написана увлекательно, живым языком, она прочитывается бук-...
Перед вами необыкновенная книга. Думаю, что ее странное, на первый взгляд, название "Гуманная пуля" станет со временем всем понятным...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconСокращало число конкурирующих предприя­тий и повышало возможность...
В 1900 г состоялся первый полет дирижабля конструкции Ф. Цеппелина (Германия), а спустя три года братья У. и О. Райт (сша) создали...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconСокращало число конкурирующих предприя­тий и повышало возможность...
В 1900 г состоялся первый полет дирижабля конструкции Ф. Цеппелина (Германия), а спустя три года братья У. и О. Райт (сша) создали...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига знакомит читателей с правилами дворянского этикета пушкинского...
Повествует о гастрономических пристрастиях русской аристократии. В книгу включены документальные источники и материалы из периодических...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconОгненная бездна
Эта книга повествует о духовной практике, относящейся к древней йогической традиции
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига по домашнему чтению «Summer of my German soldier»
Тип синтаксемы и ее функция в предложении: по home-reading смешанная синтаксема (МЯ+ГЯ), предложное дополнение
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconОбратите внимание, что как и в русском языке, существительное, играющее...
Если в оборотах со страдательным залогом указан производитель действия, то в русском языке он обозначается творительным падежом,...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconРешение поставленной задачи. В составе службы управления персоналом ОАО «Полет»
Мансуров Р. Е. «Настольная книга директора по персоналу» / Изд-во Юрайт, М., Isbn 978-5-9916-2018-5; 2012 г
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconРовно 51 год назад Юрий Гагарин совершил виток вокруг Земли
Первый и единственный полет продолжительностью 17 суток 17 часов 25 минут 58 секунд совершил в феврале 1977 года в качестве бортинженера...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига вторая
Это стадии развития нашего внутреннего «Я», которое движется к высшей идентичности. От подсознательного к самосознанию и сверхсознанию...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница