Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет»


НазваниеКнига повествует о принятом им предложении совершить «первый полет»
страница2/15
Дата публикации11.04.2013
Размер2.32 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Музыка > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
ГЛАВА 2.

Через несколько дней после свадьбы Энкарнасьон я оставил Гранаду и вернулся в материнский дом в Кордове.

Я был воспитан моим дядей Эдуардо и, когда внезапно оказался лицом к лицу с укладами материнской семьи, столкновение было неизбежно. Мой брат и я не смогли ужиться, и мирное совместное существование оказалось невозможным.

Я решил снять маленькую комнату на Плаца Майор: обстановка состояла из кровати, стола и двух стульев.

Я перенес туда мою гитару, ноты, книги и обрел, наконец, тишину и покой, необходимые для моей работы.

В скором времени я приобрел в Кордове новых друзей. Фермин Гарридо, известный в Гранаде врач, написал обо мне своему родственнику Томасу, любителю-гитаристу и ревностному хранителю рукописей и изданий Тарреги и других композиторов.

Он великодушно предоставил мне свою коллекцию и, благодаря ему, я смог расширить свой репертуар. Это, в свою очередь, повлекло за собой новые проблемы, связанные с моей недостаточной подготовкой.

Из каждого трудного пассажа я извлекал новые знания и усложнял его для того, чтобы создать усовершенствованные упражнения. Это, в свою очередь, помогло мне преодолеть более обобщенные проблемы.

Устав от работы, я выходил из дома и бродил по городу, наслаждаясь его красотой. Жизнь, казалось, создала для себя в Кордове безмятежное убежище. Все было мирно, поэтично и мудро.

Исключая главной улицы, все остальные были узкие и кривые. Дома наклонялись один к другому подобно старухам, помогающим друг другу выдержать тяжесть столетий. Зачастую сквозь железные решетки дверных проемов мне удавалось увидеть мельком эти незабываемые внутренние дворики Кордовы, полные растений, цветов, фонтанов и птичьего пения, прелестные маленькие сады Рая, временами даже населенные гуриями, обещанными пророком своим верующим.

В наши дни, как и в дни Сенека, жители Кордовы говорят кратко и выразительно. Около двух тысяч лет тому назад истинного кордовца посетил молодой римлянин, который очень много говорил о себе. Андалузский патриций остановил его повелительным жестом:

- Молчите, молодой человек. Я хочу узнать вас.

В свою очередь, известного кордовского тореро Гуэррита однажды неосторожно спросили: - Кто по-вашему лучший тореро?

- Я лучший тореро. После меня пустое место. После пустого места Лагартийо - ответил он многозначительно, называя имя своего ближайшего соперника.

Не могу вспомнить, кто из моих друзей первым привел меня в дом Монсеррат. В семье были три сестры: Эльвира, Рафаэла и Лаура, ни декресчендо в соответствии с возрастом. Старшая училась играть на рояле под руководством своей сестры. Музыка не побудила в ней практических или эмоциональных чувств, хотя она сама была способна вызвать эти чувства в сердцах тех, кто пристально глядел в ее глубокие зеленые глаза, сверкающие таинственным блеском. Ее губы всегда готовы улыбаться, образуя ямочки на щеках.

Благодаря Лауре я начал понимать, какие дисциплины необходимы для изучения такого большого и сложного инструмента, как рояль. Внимательно следил я за движением ее пальцев, за их независимостью, силой и беглостью. Придя обратно в свою комнату, я пытался применить свои наблюдения к гитаре. С неописуемой радостью я обнаружил, что система, которую я разработал, помогла мне увеличить силу, гибкость и беглость моих пальцев. Временами я бывал так взволнован этими успехами, достигнутыми благодаря настойчивости, что делал передышку и благодарил Бога за его помощь.

Я хотел бы указать гитаристам, которые может быть прочтут эти строки, что аппликатура моих немногих диатонических гамм и других упражнений относится к описанному периоду и, хотя они не опубликованы, используются преподавателями и студентами в наши дни. Мне никогда не приходилось менять или видоизменять их с того времени; мой опыт, приобретенный за многие годы тренировок, основан на моих ранних работах. Обладая интуицией и желанием работать в области искусства, каждый может найти непредвиденные возможности для облегчения тернистого пути ученичества.

Другим подарком, полученным из тонких, будто вылепленных пальцев Лауры, были впервые услышанные мной в ее исполнении произведения Бетховена, Шумана, Брамса, Мендельсона. Я до сих пор храню в памяти вечера, когда Лаура разбирала отрывки из произведений этих композиторов. Ее пальцы становились тяжеловатыми в наиболее трудных пассажах и более быстрыми в легких; ее нога часто слишком долго задерживалась на педали и чаще, чем следовало бы, она ошибалась при чтении с листа. Все это, однако, не уменьшало моего упоения музыкой в ее исполнении. Я жаждал ее. Эта музыка будила в моей душе мечты, надежды, желания и одновременно, по непонятной мне причине, радость и печаль. Блестящие глаза Лауры глядели прямо в мои и затуманивались, когда она замечала мое возбуждение. Она знала, что в этот момент причиной моего душевного волнения явилась не ее маленькая, очаровательная особа: - поэтическое таинство музыки волновало тогда меня. Я был молод и пылок; она мила и прекрасна. Мы обручились. Суровый испанский обычай - исчезнувший в наши дни, как если бы он был обут в сапоги-скороходы - не разрешал молодым влюбленным встречаться друг с другом наедине; эти свидания должны были происходить под бдительным оком матери, сестры или какого-либо другого доверенного лица, получившего прозвище «дробовик». Жених и невеста должны были воздерживаться от проявления своих чувств и выражать страсть только глазами и оттенками голоса.

Лаура и я сидели в гостиной, шепча друг другу нежные слова в то время, как Рафаэла читала последние послеобеденные новости в местной газете. Единственное проявление смелости, которое разрешала мне скромная девушка, это взять ее руку и покрыть ее поцелуями, в то время, как ее милостивая сестрица делала вид, что дремлет.

Молодежь наших дней, слишком скоро и слишком просто приходящая к сексуальным удовольствиям, лишает сама себя утонченного наслаждения и неуловимых оттенков эротизма из-за того, что предпочитает «атаковать», вместо того, чтобы «осаждать». Сведение любви к функции, а функции к минимуму, грубо и унизительно для женщины. У госпожи Ламберг есть мудрый совет женщинам ее времени: «Скромность должна присутствовать даже в момент, предназначенный для ее утраты».

В последующие месяцы я добился поразительных успехов. В мои руки попала книга «Учебник гармонии» старого испанского музыканта Хилариона и я мгновенно поглотил ее. После этого проблема самостоятельной работы стала более ясной. Мне не всегда удавалось транспонировать четырехголосные гармонии. Я делал таинственные усилия, чтобы слышать в уме все голоса. Временами я брал гитару и проигрывал каждую ноту поочередно, пытаясь установить внутренним слухом взаимосвязь между ними. Делая это, я подвергал свою память изнурительному напряжению: полностью воспроизвести все предыдущие звуки. Измученный я шел к Лауре и просил ее поиграть на рояле. Удовольствие слышать отчетливые созвучия, которые создавали эти проклятые басы, было само по себе достаточной компенсацией за мой тяжелый труд.

Существенное влияние на мои успехи в то время оказала также дружба с Луисом Серрано. Он был хорошим пианистом, с живым, но недисциплинированным умом, остроумный, любящий шутку. Его отец, круглолицый маленький человек, с астматическим дыханием и с сильным андалузским акцентом, был посредственным органистом и довольно опытным преподавателем гармонии. Луис часто замещал его в его работе в церквях и школах города. Луис также был моим искусным гидом в сложных и чудесных дебрях музыки. Жаждя слышать ее, я часто приходил к нему домой, зная, что не буду помехой в его собственной работе. Вместе с ним мы смогли пробежать «Хорошо Темперированный клавир» и несколько прекрасных хоралов Баха. Его величие ошеломило нас. Он походил на гигантское дерево, с которым какой-то остряк из Хереса, мастерски владевший свойственным видалузцам преувеличением, сказал: «Это дерево такое высокое, что необходимо смотреть на него двоим: когда один устает, приходит другой и продолжает смотреть до тех пор, пока не доберется до верхушки». Гайдна мы находили умным и нежным. Что касается Моцарта, то он был для нас корифеем. Мы возвращались к нему после любого музыкального экскурса, независимо от дальности, чтобы насладиться очарованием необычайного изящества композитора, так созвучного нашей молодости.

Меня глубоко огорчало, что гитара, инструмент, имеющий такие богатые оттенки и особо подходящий для выражения настроения и фантазии композиторов, так нуждается в прекрасных произведениях, подобных тем, о которых говорилось выше. Необходимо заметить, что в сравнении с другими инструментами, гитара является тем же, чем ария в опере или квартет в оркестре. Рояль, который превосходит все другие инструменты по количеству написанных для него произведений, тем не менее наиболее нейтрален. Музыка оседает в нем подобно воде в прозрачном бесцветно-кристаллическом сосуде.

В скрипке смычек дает возможность усилить звуки, придавая им лирическое богатство, душа музыки вибрирует с человеческими акцентами в нижних регистрах, в то время, как в верхних она звучит подобно чудесным сплетениям небесных звуков. Вспомните божественно-переливчатую фразу в Анданте Бетховена концерта для скрипки с оркестром. Более величественной мелодии никогда не было построено на таких обычных гармониях. Оркестр, благодаря разнообразию его инструментов и своему пространственному положению, заставляет нас чувствовать себя свидетелями создания мира звуков, в котором все находится в идеальном порядке, благодаря магической палочке кудесника, стоящего перед ним.

И все же, из-за богатства своего тона, гитара, а я часто говорю это, подобна оркестру, если на него смотреть в перевернутый бинокль маленькому и лирически сплоченному. Через бинокль оркестр выглядит более изящным и сжатым, подобно сотне ароматов в маленьком флаконе.

Один писатель, мой друг, бывало весело говорил: «Гитара является идеальным инструментом для того, чтобы вести разговор с любимой женщиной. Если она обманывает вас, воспользуйтесь виолончелью, чтобы рассказать другу о своей скорби, а если и друг тоже предает вас, обратитесь к органу, чтобы передать Богу о своем горе».

Ограниченный репертуар серьезных произведений для гитары заставил меня искать средства одарить инструмент большими техническими возможностями, проложить более глубокий и широкий путь, по которому могли бы литься мощные потоки музыки. Многое из этого мне предстояло достигнуть несколько позже, освободив гитару от произведений, написанных исключительно гитаристами и сделав ее интересной для хороших композиторов симфонической музыки, не знакомых с техникой гитары.

В доме Луиса я встретил молодого севильца Рафаэля де Монтиса, который жил в Германии и имел счастье учиться игре на рояле у знаменитого Эугенио д’Альберта. Хотя он бесспорно обладал умением и талантом, было очевидно, что ему не хватает терпения, необходимого для того, чтобы заниматься длительной и непрерывной работой. Когда он садился за рояль, то был воплощением каприза. Он никогда не заканчивал пьесу, а порхал, как бабочка, по несвязным пассажам, технически трудным или передающим глубокие чувства больше того, чтобы испробовать их технику, а не оценить их артистическое достоинство. Однако справедливость требует отметить, что его мнение о музыке и музыкантах считалось у нас авторитетным.

Ранним вечером значительную часть времени де Монтис тратил на исправление аппликатуры, синхронности и выразительности в игре Луис, к великому неудовольствию его отца. Г-н Серранто пригласил группу музыкантов и друзей семьи для встречи с г-ном де Монтисом, не зная наперед, как оценит и похвалит ли игру Луис молодой севильский органист. Дело обернулось совсем не так, как того ожидал. Однако, де Монтис не ошибся во мнении о прекрасном артистическом таланте Луиса:

- Вам необходимо приобрести больше опыта и больше совершенствоваться в технике - сказал он. - В любом случае вы все еще нуждаетесь в хорошем преподавателе.

Пытаясь сгладить неловкость, вызванную резким суждением де Монтиса, отец Луиса указал на меня и сказал:

- Этот молодой человек играет на гитаре настоящую музыку, и добавил шепеляво с двусмысленной улыбкой: - и не менее, чем прелюдии и мазурки Шопена, короткие пьесы Шумана и Мендельсона. Он даже замахивается на Баха!

Понимая намерения своего отца, Луис, который любил меня, ответил с энтузиазмом:

- Эти отдельные пьесы прекрасны для гитары и Андрес играет их с величайшим вкусом.

Без малейшего колебания Луис вошел в свою комнату и принес оттуда гитару. Нет необходимости описывать мое нежелание играть. Я чувствовал себя подавленным и хотел ускользнуть. Компания настаивала и некоторые - не без сарказма. Луис упорствовал из своих хороших побуждений. Г-н Монтис молчал.

Я был достаточно осторожен, чтобы не выбрать какую-либо из пьес, упомянутых отцом Луис, которые не были написаны для рояля и могли подвергнуть меня еще более пренебрежительной оценке, чем та, которая была дана его сыну. Я начал играть с си-минорного этюда Сора. За ним последовала коротенькая прелюдия Таррега и его арпеджио этюд Ля-мажор. Затем я остановился, чтобы перевести дух. Рафаэль де Монтис был приятно удивлен.

- Хорошо, молодой человек, хорошо.

Я полагал, что привыкши к резкому звуку гитары фламенко, ее произвольной аппликатуре и импровизации с металлическим оттенком, де Монтис находился под благоприятным впечатлением мягкого тона нежного голоса гитары, когда она пела мелодично, поддерживаемая логичной гармонией.

- Сыграйте что-либо из пьес, которые упоминал г-н Серрано - попросил он.

Дрожа, едва управляя своими пальцами, я сыграл транскрипцию Таррега - Бурре Баха в си-минор из второй сонаты соло для скрипки. Я окончил и остался недоволен собой.

- Если позволите, я сыграю ее еще раз.

Не дожидаясь ответа, я сыграл все снова и чисто. Рафаэль де Монтис улыбался.

- Играли ли вы когда-нибудь на публике? - спросил он.

О, нет, сударь, - воскликнул я и добавил: -Некоторые друзья просили меня сыграть там в Гранаде в Художественном Центре, и я теперь работаю над программой.

- Поезжайте в Гранаду, а затем приезжайте в Севилью и разыщите меня - сказал он ко всеобщему огромному удивлению.

Слова Рафаэля де Монтиса не давали мне покоя много ночей подряд. За исключением Лауры и Луиса, все те, кто слышал мою игру в Гранаде и Кордове, были людьми, чье музыкальное суждение не было достаточно квалифицированным. Таким образом я был глубоко взволнован, как такая важная персона, эксперт по оценке таланта знаменитых иностранных артистов как г-н де Монтис, благосклонно отозвался о бедном выскочке, каким был я, что особенно ценно, но высказывался пренебрежительно о гитаре, как об инструменте.

Уверенность, на которой должно быть основано свершение, поднималось из самой глубины моего существа.

Мне было шестнадцать или семнадцать лет. Я оставил занятия в средней школе и написал Мигелю Серон, прося его организовать концерт в Художественном Центре Гранады. Концерт был назначен на конец 1909 года, и через день после первого в моей жизни публичного выступления в Нотисьеро Гранадино появилась рецензия, написанная Альберто Альваресом Сьенфуэгесом. Читая ее, я чувствовал себя мировой известностью. Внезапно я решил быть апостолом гитары. И двинулся твердыми большими шагами.

ГЛАВА 3.

Вскоре после моего концерта в Гранаде я вернулся в Кордову и через две недели выезжал в Севилью. Лаура хотела ехать вместе со мной, но осталась, вняв моим неопровержимым доводам и своему здравому смыслу. Для нее целью нашего отъезда была женитьба: нам предстояло пробраться кратчайшим путем в церковь, между тем, как я был обеспокоен тем фактом, что аудитория в Художественном Центре в Гранаде могла состоять в основном из приверженцев гитары и что оказываемый любезный прием не мог быть ничем иным, как выражением симпатии к юноше, которого все знали и которого большинство считали другом; а также дразнил себя мыслью, что встречу холодный прием незнакомой со мной аудитории, реакция которой будет как объективной, так и непосредственной. Помня предложения Рафаэля де Монтиса, молодого севильского пианиста, я уехал в Севилью.

Рафаэль сдержал свое обещание и не пожалел для меня трудов. Он пригласил к себе домой сливки севильского музыкального мира и кое-кого из своего аристократического круга, которые хотя и не очень интересовались музыкой, но были друзьями. Я играл ... Я играл со всем пылом неопытного артиста, страстно желавшего для себя заработать - и в этом случае с таким же успехом для своего инструмента - скорее признание, чем похвалу. Отец Торрес, хормейстер кафедрального собора, «узаконил» мнение всех присутствующих. Они будут содействовать организации публичных и частных концертов, от которых я могу получать некоторый гонорар, в чем я очень нуждался.

Заметно растроганный старый д-р.Санчес Сид, пожизненный поборник и пропагандист гитары, подошел, чтобы поздравить меня. Он выдержал немало жестоких битв за гитару, но не приобрел большого числа единомышленников среди скептически настроенных любителей музыки, которые только из уважения к нему присутствовали на его собраниях. Когда он пытался показать красоту гитары, его пальцы не слушались, и он делал такие непростительные ошибки даже в самых легких пассажах, что его друзья прекращали смеяться над его усилиями и приписывали гитаре пороки, которые возникали исключительно из-за недостатка сноровки в руках доброго доктора.

- Теперь эти неверующие увидят, как я был прав - убеждал он меня. Понизив голос, он продолжал: - У меня болезнь сердца. Если радость, которую я испытал, слушая Вас сегодня вечером, укоротит мою жизнь, то хвала Господу!

Вечеринка в доме Рафаэля де Монтиса кончилась очень поздно. Когда я пошел взять пальто, то нашел приколотую к лацкану гвоздику. Ее приколола Мария, младшая сестра Рафаэль. Это был знак ее одобрения.

Я скрыл свое удивление, подозревая, что тот, кто сделал это, находится где-то поблизости и оценит мою осторожность.

Во время пребывания в Кордове Рафаэль много рассказывал о своей семье: матери-инвалиде и двух сестрах. Лусита, старшая, была хорошенькая, серьезная, разумная и спокойная, говорил он, тогда как Мария была красавица, веселая, капризная и остроумная. Я подумал о ней, увидев гвоздику.

Когда на следующий день я пришел к ним, Мария сказала:

- Мой брат так много говорил о Вас, что надоел мне и заставил возненавидеть Вас. Поэтому я не хотела сидеть прошлый вечер в гостиной. Я слушала Вас в темноте соседней комнаты.

Следует верить в любовь с первого взгляда. По крайней мере не тратиться даром; это несомненно. Я был сразу же очарован добротой ее лица севильянки, ее непринужденным мелодическим смехом и типичными для андалузски добродушным подшучиванием.

- Смотря на Вас, - задумчиво сказал я, - я как будто вспоминал народную балладу, которая могла быть написана под влиянием Ваших чар.

- Правда? Ну что же, я хочу послушать ее.

Чем вы моете ваше личико?

Оно выглядит таким прелестным.

Я мою его чистой водой

И ... затем Господь добавляет остальное.

- Вы льстец. Это прекрасно, как если бы исходило от Вашей гитары.

Со времени моего первого посещения дома де Монтис я сделался другом Мигеля Анхеля Пино. Он сердился на своих родителей за данное ему имя Микельанджело, которое он находил экстравагантным, тем более, что сам был художником. Шутя он говорил, что если его имя войдет в историю искусств, то только имя Микельанджело Маларроти - в противоположность великого художника Буонарроти; Густаво Бакарисос, несмотря на значительную разницу наших лет, тоже с самого начала дал мне почувствовать, что я являюсь его другом. Я часто ходил к Каза де лос Эстудиес повидаться там с моими друзьями, сплошь художниками, молодыми и старыми, которые имели свои студии в Каза; некоторые из них были известны не только в Севилье, но и по всей Испании и даже за границей. Это было там, где Гомес Гиль нарисовал свои морские пейзажи, и о котором ходили слухи, что для того, чтобы создать для него ощущение волн, один студент устраивал шторм в ведре с водой. Там был также Рико Сейюдо, который искусно и в превосходной манере мурлыкал фламенко сегуиригас, солеарис и турантас и заставлял нас тихо сидеть и слушать. Любезный граф Агуйар тоже имел студию в Каза и, если память мне не изменяет, то имел ее и высокомерный, строгий Гонсало Бильбао. Молодые люди Мартинес, Гроссо и сам дель Пино совершенствовали там свое мастерство, все веселые и сердечные друзья.

Мигель Анхель дель Пино польстил мне, выразив желание сделать мой портрет во время игры на гитаре, но т.к. я никогда этого не позировал, то каждый сеанс превращался для нас в длинные, мучительные часы. В абсолютной неподвижности, которую художник требовал от меня, мои черты теряли свое естественное выражение, что сердило его. Забыв, что я позирую, я начинал играть; это также раздражало его. Чтобы его ругань и мои резкие ответы не сделались слишком накаленными, мы решили отложить наш проект на некоторое время. Портрет был написан в 1926 году, когда мы оба жили в Париже. Это один из лучших написанных им портретов и, без сомнения, лучший мой портрет, который мог быть написан каким либо художником.

У Мигеля Анхеля я нашел внимание и поддержку. Наша дружба развивалась ровно и продолжалась неомраченной все последующие годы. Со времени этих восхитительных дней в Севилье мы разделяли печаль и славу в Мадриде, Париже, Риме, Буэнос-Айресе и Монтевидио. Если я не следовал его доброму совету в артистических или сердечных делах, то только потому, что подобен лукавому жителю Гранады, чей обычный ответ своим ответчикам был: «Пожалуйста извините меня, если я не следую вашему совету. Я предпочитаю делать свои собственные ошибки!».

Густаво Бакарисас также работал в Каза. Это был безупречный джентльмен, но весьма не романтически настроенный, скучный человек. Его искусство было очень «частным», он был артистом только в пределах четырех стен своей студии. Превосходно одетый, сдержанный в движениях, вежливый и приятный в разговоре, он был всегда добр к младшим. Без намерения оскорбить, он сохранял определенную дистанцию между собой и собеседником, относясь равнодушно и несколько высокомерно. Он был не очень высоким, довольно неуклюжим, но красивым.

И он и его работа произвели на меня сильное впечатление. В то время он заканчивал свою картину ля Солеа, сцену праздника в Севилье, изображенную на одной из фресок. Казалось, что мягкая гамма света, с помощью которой он так поэтично оттенил центральную женскую фигуру, исходит из источника более эфемерного и менее материального, чем горящее, ослепительное солнце Севильи. Говорили, что Густаво был влюблен в «Ля Солеа», цыганскую девушку из Макарена, прекрасную, грациозную, меланхоличную, в чьих глазах отражались мудрость веков. Эту изумительную картину можно видеть в наши дни в Севильском музее.

Как-то вечером Густаво попросил меня принести гитару в его студию: он хотел увеличить число моих приверженцев прежде, чем будет объявлен мой первый концерт. Многие из его друзей были там: аргентинцы Роберто Лавильер и Родольфо Франко, первый дипломат, второй художник; Луис Багариа, остроумный и популярный, несмотря или благодаря своему знаменитому каталонскому акценту - официальному виду речи, менее принятому в Севилье, чем где-либо в другом месте Пиренейского полуострова. Местное восприятие этого акцента было таково, что существует анекдот об одном андалузском муже, который возвращается вечером домой, чтобы приветствовать свою жену странно корректным поцелуем: «Добрый вечер, моя дорогая». Жена, которая по общему мнению обладает тонким слухом и испанским региональным наречием, немедленно восклицает: «Та разговаривал с каталонкой!».

Присутствовал также мавританский поэт Хосе Муньос Сан Роман, закоренелый лентяй и популярная певица Тортола Валенсия, в то время стройная, привлекательная и колоритная. Др. Санчес Сид пришел послушать меня снова, вопреки разрешению своего врача, и вел себя как непослушный маленький мальчик. Также поэт Хуан Рамон Хименес со своим мягким отрывистым смехом, настолько коротким, что черты его лица мгновенно принимали прежнее выражение поэтической меланхолии и покоя. И конечно дель Пико и другие друзья из Каза де Лос Эстудиос, Рафаэля де Монтиса в тот день не было в Севилье.

Пребывание среди такого множества артистов делало меня стеснительным. До тех пор, пока меня не попросили играть. Густаво подал Морилесу вино, которое подогрело общество и развязало языки.

Экстравагантное поведение Тортолы Валенсии смущало меня. Она была дерзка и агрессивна. Говоря на смеси испанского и английского, она согласно Родольфо Франко, не была сильна ни в одном из этих языков и использовала слова, собранные со всех доков Гвадалквивира и Темзы. Хотя Родольфо усиленно ухаживал за ней, казалось, что ею завладел Багариа.

- Слушайте, невежда, если Вы высмеете меня в одном из тех эскизов, над которыми хохочут люди, я разрежу вас на куски и не пойду с Вами сегодня вечером. Подумайте над этим - кричала ему она по английски.

Багариа продолжал рисовать, не обращая внимания.

- С такой красивой головой, как Ваша, мы могли бы делать удивительные вещи. А на самом деле Вы ничто иное, как буффон с карандашом - добавила она.

- Лафита, - вмешивался дель Пино, - Правда ли, что Вы послали своим родителям в день рождения открытку, поздравив их с тем, что они имели честь произвести Вас на свет?

- В чем дело, Сан Роман - крикнула Лафита через все комнату. - Почему вы такой молчаливый и задумчивый?

- Я почувствовал себя усталым, когда встал.

- Может Вам снилось, что вы работали?

-Вы не всегда так остроумны, как Вы воображаете, Лафита.

Подобные колкости носились по комнате, пока внезапно голоса не смолкли.

- Когда-нибудь, когда Вы приедете повидать его, - сказал, кто-то, говоря о навязчивой идее Хуана Рамона Хименеса обеспечить себе тишину, - человек, который откроет дверь, приложит палец к губам и, указывая глазами на второй этаж, скажет умоляющее: «Пожалуйста, пожалуйста не шумите. Хуан Рамон пишет поэму».

Несвязная болтовня, шутки и смех, дерзость Тортолы, в целом атмосфера вечеринки отбили у меня охоту играть. Густаво я хотел предложить отложить музыку и встал, чтобы сказать об этом, но он сразу же догадался в чем дело. Сунув пальцы между губами он призвал всех к тишине.

- Друзья, - сказал он. - Я пригласил вас сюда сегодня вечером послушать молодого артиста, который начинает свою карьеру. Так как он был достаточно смелым, чтобы выбрать инструмент с неважной музыкальной репутацией, то ему будет очень трудно добиться успеха. Я прошу вашего внимания, чтобы послушать его ... и немного великодушия, чтобы помочь ему.

Все глаза устремились на меня, усиливая мою застенчивость.

- Я не хочу быть человекам, отравляющим другим удовольствие - сказал я. - Я сыграю в другой раз, если позволите.

Но я играл, и многие из слушавших меня в тот вечер стали друзьями вдвойне: друзьями гитары и моими. Роберто Лавильер, аргентинский писатель-дипломат, которого привел Густаво, выразил свое удивление, слушая классическую музыку, исполненную на этом инструменте.

Аргентина - вторая родина гитары, даже если мы не играем на ней с таким артистизмом, как Вы. Я уверен, что Вы будете превосходно приняты там. Не надо откладывать поездку в мою страну. Вы можете рассчитыватьна мою помощь в получении визы и на знакомство с друзьями, которые смогут помочь Вам там.

Я пробыл в Севилье свыше года, плененный черными глазами Марии де Монтис. Я выходил из ее дома так, как если бы это был мой дом. Мать Марии была добра ко мне, а Лусита, ее сестра, притворилась, что не замечает наших отношений. Хотя мы не были официально помолвлены. «Марикилья» была очаровательным тираном моей жизни. Она требовала, чтобы я занимался в ее присутствии и таким образом тормозила мое продвижение вперед. Она часто оставляла меня то завтракать, то обедать. Зная о моей дружбе с Мигелем Анхелем дель Пино и Бакарисасом, а также об удовольствии, которое доставляет мне общение с друзьями, она пошла даже на то, чтобы убедить мать разрешить Мигель сделать ее портрет. Я бы не разрешил ей видеть его. В то время, как она позировала для портрета, мы болтали в комнате, выбранной под студию. Бакарисас, отец Торрес, Хуан, Лафита, д-р. Санчес Сид и другие, которые бывали там почти ежедневно, настаивали, чтобы я, создавал музыкальный фон для кисти Мигеля, так, как однажды какой то музыкант, играющий на лютне, создавал его для Тинторетто. Хотя Мигелю не удалось схватить живость и выразительность лица Марии, я все же был рад, что эта комиссия досталась ему. Со времени смерти своего отца Мигель геройски поддерживал мать и двух сестер исключительно своей живописью. Его младший брат уклонялся от каких-либо обязательств и сбежал в Аргентину, где выгодно женился в Буэнос-Айресе и не помогал своей семье в Севилье. Всю ответственность он возложил на Мигеля.

После выступления в доме Рафаэля де Монтиса и в студии Бакарисаса я дал благотворительный концерт в Атенео и более чем пятнадцать публичных и частных концертов в театрах, клубах, частных домах и был вознагражден более щедро, чем этого заслуживал начинающий артист. С деньгами в кармане и окруженный замечательными друзьями я пребывал в лучшем из всех миров. Поэты восхваляли меня в стихах ... а женщины улыбались мне.

Мое юношеское желание путешествовать по свету задремало на ласковых коленях Севильи при появлении первых ростков моей славы. Севильцы сами наказали меня за то, что я слишком долго оставался в городе. Но это естественный порядок вещей: артист должен немедленно исчезнуть, как только его миссия окончена. Почитатели могут встречаться с ним, но только на очень короткое время и очень большими промежутками.

Странствующие попутчики в искусстве: при поездках никогда не делайте привала в городе, который вы уже посещали, какой бы привлекательный и подходящий не казалась эта остановка, если только вы не чувствуете необходимости основать там свое гнездо. Если вы решили остановиться здесь и сделаться местным жителем, забудьте о той аудитории, которая воспевала вашу славу в первое ваше посещение и не ищите сближения с ней, чтобы ваше разочарование не было слишком горьким. Вспомните, что случилось с известным поэтом Хосе Зориллья в Гранаде, где город венчал поэта славой и площади сверкали празднествами в его честь. Ослепленный многочисленными лаврами, которыми забросали его щедро жители Гранады, он отложил свой отъезд на некоторое время. О, превратности судьбы! На стенах домов города начала появляться, написанная большими буквами надпись: «Бард, убирайся!».

После четырнадцати месяцев отдыха, предоставленного мною публике, я решил выступить снова. Ни один из двух концертов не собрал прежней аудитории. На первом было несколько друзей, даже они не присутствовали на втором.

- Никто не пришел на первый концерт, Андрес, но еще меньше пришло на второй - Лафита был верен своей манере все обращать в шутку.

Не желая отпускать меня в Кордову в подавленном состоянии, мои севильские друзья отправили меня в другие города Андалузии: Хуэлву, Кадис, Херес, щедро снабдив рекомендательными письмами. Мой концерт в Хуэлве прошел почти в домашней обстановке. Маленький салон в клубе, где я играл, был почти пуст. Один дряхлый человек храпел, другой читал газету. Шесть или семь слушали, выражая при этом презрение и полное равнодушие к моей игре. Один, захваченный ритмом танца, занялся тем, что начал отбивать такт ногами и руками. В конце концов я бросил играть и покинул зал. В дверях консьерж вручил мне маленький конверт, в котором я нашел десять дорос - пятьдесят песет.

В Кадисе Франсиско Гарсия Арболейя и писатель Альфонсо Хернандес Ката, кубинский консул в Кадисе, организовали два публичных концерта, но, к великому их разочарованию, расходы поглотили весь сбор.

Путь в искусство полон препятствий, но как немного надо, чтобы обескуражить молодого артиста!

В Хересе я провел пятнадцать дней и этот прекрасный город более радушно открыл передо мной свои двери. Луис Перес Лила, в своей великолепной попытке представить меня в кратчайший срок возможно большему числу своих друзей, вовлек меня в вихрь посещения частных домов, баров, чайных и даже отдаленных загородных поместий. От публичных и частных концертов я смог отложить около пятисот песет, баснословную сумму для такого молоденького мальчика, каким был я. С этой финансовой поддержкой и полный надежд я отправился обратно в Севилью, обещая самому себе не откладывать моего отъезда в Мадрид, что было целью моей жизни в то время.

Я вернулся в Севилью я снова увидел кафедральный собор, улыбнулся башне Гиральда и искупал свою душу в тишине Плаца де Санта Круз. Бредя по берегу Гвадалквивира, я вспомнил стихи Лопе де Вега:

О, река Севильи,

как ты прекрасна

в белых парусах

и зеленых мачтах:

Я предупредил Марию, что увижу ее на заходе солнца в направлении к улице Конде де Тойяр, где жила ее семья. Подойдя к решетчатому окну, которое подобно маленькому саду утопало в растениях и цветах, я увидел среди них маленькое личико Марии. С первого взгляда я заметил, что лоб ее нахмурен и настроение ее, обычно лучезарно-счастливое, было в тот вечер подавленным.

- Что такое, Мария ? - спросил я. - Тревога так изменила твое лицо, что я подумал, что ошибся окном.

- Когда ты уезжаешь ? - сразу же спросила она.

- Завтра. Я остановлюсь в Кордове, а затем поеду в Мадрид, - и после некоторого колебания я продолжал: - Мария, ужасно тяжело оставлять тебя в Севилье, но я должен принести эту жертву. Здесь мне делать нечего. Публика охладела ко мне и мало надежды вернуть обратно ее расположение. Мадрид - центр искусства Испании, и я хочу добиться признания именно там. Если, с Божьей помощью, я смогу заставить слушать себя мадридский критиков и любителей музыки, то провинциальные города примут меня и мое положение изменится.

- Пожалуйста, останься, Андрес. Не уезжай ! - ее голос дрожал, глаза смотрели тревожно и сделались влажными. - Письма, которые я получала от тебя за время твоих все удлиняющихся разъездов, принесли мне больше горя, чем радости; казалось, они приходят издалека ... и тем не менее, ты был так близко. Я перечитывала их вслух неоднократно и чувствовала, что раздражаюсь от своего собственного голоса. Да, да, я узнала из них, что не занимаю существенного места в твоем сердце. Твои слова, полные любви, не были ложью, но они звучали подобно кампана райя, надтреснутому колоколу. Как ты был счастлив, сообщая мне о своем успехе, о благоприятном отзыве в газете, описывая людей, которых ты встречал, или свои впечатления о городах, которые ты посетил ... но слова эти были чужими, вроде деревенских жителей в большом городе. Я знаю, у тебя нет другой женщины: это подсказывает мне мое сердце. Но это то, что ты называешь искусством, для меня всего лишь оправдание для того, чтобы бродить по свету в поисках успеха ...потому, что даже никогда не покидая меня, ты можешь стать таким же великим артистом, как любой другой. Не уезжай, Андресилльо! Мои родные помогут тебе найти постоянную работу - ты будешь иметь достаточно средств. Когда же мы станем старше, через два или три года мы сможем пожениться. Забудь о путешествии вокруг света с гитарой: ты сможешь играть в нашем маленьком доме и никто, никто не наградит тебя больше, чем я.

Я старался нежно убедить ее, что эти две вещи совместимы, что нет противоречия между нашей любовью и моим искусством и, как говориться в народной балладе:

Разлука подобна ветру,

Она тушит маленькое пламя

И раздувает большой огонь.

- Наверно я люблю тебя больше, чем ты меня, - сказал я ей. - Я уверен, что мы можем быть счастливы, не пуская крови в родную почву, а расправив наши крылья. Постоянная работа! Для артистов нет лучшей работы, чем упорный труд, к которому они приговорены своим искусством. Наш удел от рождения быть поэтами, художниками или музыкантами и, если мы попытаемся изменить это, мы погибшие люди. Вместо того, чтобы стать рабом занятия, к которому совершенно непригоден и к которому не имел склонности, я собираюсь посвятить эти годы ожидания усовершенствованию моего искусства и, с Божьей помощью, сделать мое имя известным и любимым. Тогда я приеду, чтобы получить тебя. Вместе мы полетим на все четыре стороны.

Вдруг, как бы осознав всю непреклонность моего решения, она изменила тон. Стараясь уколоть меня гневными словами, она перед тем, как захлопнуть окно, бросила мне цыганское ругательство: «Ойяла те куедес манко!». Она пожелала мне лишиться рук.

Я уехал из Севильи на следующий день. Тому, кто никогда не жил в этом прекрасном городе Андалузии или никогда не любил здесь, будет трудно понять, как горестно покидать Севилью.

С того дня прошло шестьдесят с лишним лет, и смутная печаль охватывает меня, когда я вспоминаю свой отъезд. Я писал Марии, но мои письма остались без ответа, просил друзей вступиться за меня, но не получил ответов на мои послания, ни малейших намеков на надежду.

Житейские печали со временем расцветают в сердце артиста и наполняют его творчество сильным ароматом. «Поэт не должен плакать ... но он должен был плакать когда-то», сказал один бард Андалузии.

Это Мария научила меня понимать тончайшие оттенки красоты и, возможно, тоже помогла мне выразить их.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Похожие:

Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига написана увлекательно, живым языком, она прочитывается бук-...
Перед вами необыкновенная книга. Думаю, что ее странное, на первый взгляд, название "Гуманная пуля" станет со временем всем понятным...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconСокращало число конкурирующих предприя­тий и повышало возможность...
В 1900 г состоялся первый полет дирижабля конструкции Ф. Цеппелина (Германия), а спустя три года братья У. и О. Райт (сша) создали...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconСокращало число конкурирующих предприя­тий и повышало возможность...
В 1900 г состоялся первый полет дирижабля конструкции Ф. Цеппелина (Германия), а спустя три года братья У. и О. Райт (сша) создали...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига знакомит читателей с правилами дворянского этикета пушкинского...
Повествует о гастрономических пристрастиях русской аристократии. В книгу включены документальные источники и материалы из периодических...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconОгненная бездна
Эта книга повествует о духовной практике, относящейся к древней йогической традиции
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига по домашнему чтению «Summer of my German soldier»
Тип синтаксемы и ее функция в предложении: по home-reading смешанная синтаксема (МЯ+ГЯ), предложное дополнение
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconОбратите внимание, что как и в русском языке, существительное, играющее...
Если в оборотах со страдательным залогом указан производитель действия, то в русском языке он обозначается творительным падежом,...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconРешение поставленной задачи. В составе службы управления персоналом ОАО «Полет»
Мансуров Р. Е. «Настольная книга директора по персоналу» / Изд-во Юрайт, М., Isbn 978-5-9916-2018-5; 2012 г
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconРовно 51 год назад Юрий Гагарин совершил виток вокруг Земли
Первый и единственный полет продолжительностью 17 суток 17 часов 25 минут 58 секунд совершил в феврале 1977 года в качестве бортинженера...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига вторая
Это стадии развития нашего внутреннего «Я», которое движется к высшей идентичности. От подсознательного к самосознанию и сверхсознанию...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница