Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет»


НазваниеКнига повествует о принятом им предложении совершить «первый полет»
страница6/15
Дата публикации11.04.2013
Размер2.32 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Музыка > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
ГЛАВА 12.

Однажды вечером мой очаровательный и неугомонный гид Педро Чакон повел меня в знаменитое кафе де Леванте, где собирались писатели, художники, музыканты и другие артисты. Некоторые были стары и прославлены, другие юны и еще неизвестны. Все, однако, были ярки, остроумны и приправляли свои спичи изобилием сквернословия. Общество разбивалось на враждебные друг другу отдельные группы.

Мои глаза провинциала искали и с радостью узнавали лица, постоянно появляющиеся в печати. У одного столика, за которым председательствовала известная в литературе фигура Велле Тиклан, сидели: художник Хулио Ромеро де Торрес и его брат Энрике, писатели Перес де Айала, Мойя дель Пино и второстепенные репортеры газет и журналисты, подбирающие крошки, падающие с этого празднества интеллекта.

Треугольная голова Хасинто Бенавенте, окруженная поклонниками, была видна за другим столиком. Около него находился незнакомый гибкий молодой человек, приятной внешности и с изящными манерами.

Дон Хасинто, как драматург, был на вершине своей славы и его пьеса «Ла Малкерида» /страстный цветок/ окончательно утвердила его славу, как в Испании, так и в Латинской Америке; города соперничали друг с другом за честь принять его; газеты – за право перепечатывать эти блестящие столбцы, которые появлялись по понедельникам в Эль Империаль. Каждая поговорка Бенавенте передавалась из уст в уста. Огромный ленивец, который подписывал свои статьи «Эль Кабальеро Аудес» /Дерзновенный рыцарь/, но чье настоящее имя было Хосе Карретеро Повилло, очень часто был жалом эпиграмм Дона Хасинто.

- Он прав, называя себя кучером /карретеро/, так как он уже перевалил возраст молодого бычка, – сказал однажды дон Хасинто.

Как обычно, «Эль Кабальеро Аудес» отреагировал. Как-то после обеда они встретились при входе в кафе Гато Негро. Взбешенный журналист остановился перед хрупким Доном Хасинто.

  1. Я никогда не пущу сукиного сына вперед меня! – крикнул он.

  2. А я пущу, - ответил Дон Хасинто, шагнув в сторону.

Конечно, Бенавенте и сам частенько становился мишенью для врагов и завистников. Я не могу вспомнить, когда именно он поставил «Леди», но не могу забыть, что через несколько часов после первой постановки местный поэт заставил хохотать весь Мадрид над такими строками:

Дон Хасинто Бонавенте

Впервые показал «Леди»,

Народ говорит:

«Как же он это сделал своевременно!»

Повсюду в кафе молодые люди, иконоборцы, большей частью с короткими руками, длинными нечесанными волосами, а некоторые с нечистой совестью, привлекали всеобщее внимание своими громкими голосами и яростными нападками на работы известных людей. До того, как слава выдала им свое благоволение и избавила их от неизвестности, эти, преждевременно озлобленные люди, поносили всех, кто добился успеха; немногие избежали их саркастических замечаний. Но счастье, я не пошел в ногу с моими сверстниками. Почему-то жизнь не была слишком сурова ко мне и, возможно, поэтому я был способен перейти от юности к зрелости без особо растущего чувства огорчения, глядя одинаково на успехи друзей и врагов с удовлетворением и внутренним спокойствием.

Местная буржуазия также посещала кафе и глазела на готовых к борьбе политиков – главным образом левых убеждений – и на выдающихся людей театрального мира. Все без исключения понижали свои голоса и усаживались послушать Корвино или Бальса, из которых первый был пользующийся большим уважением скрипач Мадридского симфонического оркестра, а последний – посредственный пианист. Оба исполняли в кафе каждый вечер серьезную музыку. В это время в кафе устанавливалась напряженная тишина, за исключением тех случаев, когда присутствовал знаменитый писатель Рамон дель Валье Инклан; его равнодушие к музыке, свойственное большинству людей литературы Испании, было известно всем. Он чувствовал тайное удовлетворение, привлекая к себе гневные взгляды и шумные требования тишины со стороны любителей музыки, находящихся в кафе. Он отвечал на это едкой остротой и этим переносил центр внимания на себя /возможно, это было его целью/. Нечего говорить, что музыканты чувствовали себя оскорбленными этим величественным, болтливым и нелепым врагом музыки.

ГЛАВА 13

Однажды безлунной и теплой майской ночью Пепе Чакон сделал эксцентрическое предложение группе друзей, собравшихся в моей комнате: перенести наше собрание на заброшенное кладбище на улице Фуэнкаррал, где я должен буду продолжать играть для них. План был принят с энтузиазмом; мы были в том возрасте, когда все, что противоречит здравому смыслу, кажется интересным. Только Маноло де Убеда отнесся к этому неодобрительно, но так как он возражал всегда и по всякому поводу, мы не вняли его доводам и отправились выполнять нашу затею.

Нас было человек десять. В компании находился и Др. Беренгуэр, который, несмотря на свой возраст, был принят в наш кружок благодаря своим веселым и зачастую плутовским рассказам о дворе Марокканского султана, домашним врачом которого он был.

Двое из нас несли черный футляр с гитарой так, как обычно носят гробы. Остальные следовали сзади в виде похоронной процессии, глубоко вздыхая всякий раз, когда прохожий останавливался посмотреть или, приподнимая шляпу, шепча: «Бедная душа». Некоторые встречные употребляли наиболее характерное мадридское выражение, слышимое на детских похоронах: "Ангелы небесам, а живущим шоколад».

Взобравшись на кладбищенскую стену, мы осмотрелись вокруг, место, где можно было бы расположиться. Тишина и темнота вселяли страх даже в самых храбрых из нас. Когда наши глаза начали привыкать к темноте, мы увидели в отдалении какие-то блуждающие огоньки. Внезапно нас поразила мысль, что мы пришли беспокоить умерших и в течение долгого времени мы сидели неподвижно, ругая себя и друг друга за то, что согласились на эту сумасбродную затею.

Кто-то вынул из футляра гитару и передал ее мне. Тихо, как будто во сне, я заиграл Анданте из четвертой сонаты Бетховена. Великий глухой вложил в это произведение свое глубочайшее и наиболее поэтическое чувство: жалобу и надежду, вопрос и ответ, строгую гармоническую молитву, которая неизбежно, может тронуть небеса тоской человеческой души по прошлому. Короткие печальные фразы, вперемешку с минутами спокойного раздумья, ведут к свободно текущей песне, которая замечательно контрастирует с волнующими интервалами первой темы. Это чудо повторяется в быстрых, мелодических звуках в высоком регистре.

Мы чувствовали себя потрясенными красотой пьесы, ее чистым звучанием, одухотворенным гитарой, жуткой окружающей нас обстановкой. Я обнаружил, к глубокому своему удивлению, что мои пальцы безошибочно извлекают требуемые звуки, несмотря на темноту и мое состояние.

Я кончил и не стал больше играть. Никто также не просил меня об этом. Как бы по молчаливому соглашению мы не хотели нарушать впечатление, произведенное на нас музыкой.

Наступило молчание. Затем Гои де Сильва прошептал:

- Смотрите, смотрите!

Один из маленьких отдаленных огоньков стал увеличиваться в размере и приближаться к нам, но остановился на некотором расстоянии.

- Кто идет? – Голос был хриплым и угрожающим. Полувопросительно, полуумоляюще он повторил:

- Кто идет?

От страха мы не могли вымолвить ни слова. Чакон первым обрел дар речи.

- Это должно быть сторож, - сказал он нерешительно.

- Мы люди мира! – крикнул кто-то из нашей компании, показывая освещенный веками сигнал к добрым намерениям.

Действительно, это был сторож, который услышал нежную неземную музыку и был очень испуган. Обнаружив, что мы состояли из плоти и крови и, судя по нашим голосам, еще и молоды в придачу, он обругал нас, скрывая свои чувства. Однако, мысль, что мы можем быть пьяны или готовы к драке, заставила его снизить тон.

- Если вы не уберетесь немедленно, я свистну и позову полицию.

- Успокойтесь, мой добрый человек, - сказал Фернандо Фортун. Не надо говорить об осквернении или пьяницах. Мы все студенты, артисты, музыканты и мы пришли…

- Часовой, - вмешался Др. Беренгуэр, боясь, что лирические разглагольствования поэта могут плохо кончиться, - Возьмите этот дуро1 и выпейте завтра за наше здоровье. А теперь, пожалуйста, откройте нам ворота.

Рассказ здесь не кончается и, чтобы кончить его, я должен совершить скачок на несколько лет вперед. Гои де Сильва опубликовал в Ла Эстера, мадридском еженедельнике, сообщение об этом ночном приключении и, кроме того, доказал, что его память удивительно точна. Поддавшись своей фантазии, он добавил Тортолу Валенсия, танцующую голой вокруг памятников под прозрачный ноктюрн Шопена, который играл я. Статья появилась за несколько дней до ежегодного бал-маскарада в Барселонском Артистическом Кружке, на котором я присутствовал. Там была и Тортола, центр внимания группы артистов и газетчиков.

- Андрес, - позвала она с ее всегда присутствующим английским акцентом, – Гои де Сильва должно быть выдумал эту историю!

Я посмотрел ей прямо в лицо, не моргнув глазом:

- Но, Тортола, как Вы могли забыть такую ночь?

Она колебалась.

- Конечно, Андрес, как глупо с моей стороны! Как я могла забыть.

Прошло еще несколько лет. В 1923 году я приехал, чтобы дать свой первый концерт в Мехико. Один из этих, преодолевающих все препятствия журналистов, пришел ко мне в отель и попросил интервью.

- В это утро Тортола Валенсия описала в деталях ту ночь, когда она танцевала раздетая под Вашу музыку на мадридском кладбище, - начал он. – Можете ли Вы рассказать мне, что Вы помните об этом инциденте? Было бы интересно дать обе версии в моей статье.

- Я могу рассказать об этом, но только для Вашей собственной информации и, если Вы обещаете не использовать ее, - ответил я.

Он дал мне слово, что в его рассказе не будет упомянуто о том, что он услышит и, что он будет основан на других темах этого интервью.

- В моем рассказе Тортола Валенсия упомянута не будет!

Успокоенный, я описал детально все, что действительно имело место, включая полет фантазии Гои де Сильва и внезапное возвращение памяти Тортолы на бал-маскараде в Барселоне. Мы оба смеялись и, задав несколько шаблонных вопросов, журналист удалился. К концу той же недели он опубликовал статью, которая содержала в себе все то, что он обещал не использовать.

Несколькими днями позднее я снова встретил Тортолу, на этот раз в испанском клубе в Мехико. Она бросилась ко мне.

- Андрес, как Вы могли забыть такую ночь? Возможно ли это? – сказала она, многозначительно делая ударение и, изображая такую бурную ярость, что я испугался, как бы стекла очков не расплавились.

- Конечно, Тортола, как глупо с моей стороны! Ведь это было так много лет тому назад. Как я мог забыть?

ГЛАВА 14.

Я бы хотел сделать небольшой перерыв перерыв и представить некоторых моих друзей и знакомых, которые занимали значительное место в моей жизни во время моего первого пребывания в Мадриде. Они были, или стали, музыкантами, артистами, а некоторые из них в настоящее время пользуются уважением в мире ораторов Испании.

Кое-кто из читателей, знакомых с испанской культурой, может узнать имена, известные в театре и литературе. Они прочно вплетены в мою долгую и разнообразную жизнь, и я считаю своим долгом представить их теперь.

Мы часто встречались в кафедре Леванте. Тертулиа, как называлось это сборище интеллектуалов, заключало в себе Пепе Чакона и его друзей из Атенео, которые помогли мне в организации концерта. Большая часть этого тертулиа была дружественной, веселой и остроумной. Но некоторые, надо признать, были педантичны и даже высокомерны. Нет надобности говорить о том, что я сближался с теми, мысли и чувства которых разделял, избегая, насколько возможно, других.

Из последних наиболее пельмазо, используя андалузийское выражение, был Маноло де Убеда, среднего роста с небольшим брюшком, с бледным, даже бескровным лицом. Он носил чрезвычайно изящное пенсне и через тонкие как яичная скорлупа линзы, был виден его умный, выразительный, высокомерный взгляд. Он был высокообразованным человеком и со временем стал переводчиком, но его работа, хотя и точная, была, на мой взгляд, слишком холодной и сухой. Он добился некоторого признания в литературных кружках и в 1930-х годах, во время республики, занимался дипломатической деятельностью.

Так как семья Манола де Убеда была состоятельной, то он имел возможность в юношеские годы собрать великолепную библиотеку, в которой прятал свои многообещающие идеи. Он часто менял свои увлечения светилами научного мира и бывал настолько захвачен кем-либо из них, что сам Маноло, как мы утверждали, терял самого себя, как Маноло… Это состояние делало его только эхом книг, которые он хранил в своей библиотеке. Он много читал, но воспринимал мало.

Маноло посчастливилось обручиться, а позднее венчаться на чрезвычайно привлекательной, изящной молодой блондинке из Мадрида – Маруйе Монторо. Это был случай исключительного влечения. Так как Маруйя флиртовала с таким серьезным господином, как Гомер, Цицерон, Гете, Гегель и другими. Она гордилась, что может цитировать не каждого. Мне думается, что если бы эти люди были живы, то вполне возможно, что ни один из них, как бы мудр он ни был, не смог бы отказаться от короткого, но приятного перерыва в своих занятиях, чтобы провести время с красивой Маруйя.

Маноло был всегда доволен собой, а также тем, что Маруйя его невеста. Ходили слухи, что однажды, когда они были наедине, он нежно заключил ее в объятия и прошептал ей на ухо: «Я не смею поздравить сам себя с тем, что я самый счастливый человек на свете, но я могу сказать, что я очень близок к тому, кто может это сказать».

Членом нашей повседневной компании был, конечно, Пепе Чакон. Менее часто мы видели Педро Салинаса, с его заумными речами и неприятным голосом, чей поэтический огонь, для меня, по крайней мере, был скорее похож на тлеющие угли, чем на горящее пламя. Часто присутствовал поэт и драматург Франсиско Виллаеспеса, многие советы которого я в то время знал наизусть и едва могу их вспомнить сегодня. Виллаеспеса не отдавал себя полностью Испании и верно, что самым суровым критиком испанского артиста являются критики его собственной страны, особенно, если они принадлежат к кругу его друзей.

- Он действительно умен, - говорили некоторые на этом сборище.

- Кто это? – регулярно задавали вопрос сомневающиеся.

- Такой-то.

- Что вы подразумеваете под словом умен? Он мой друг!

Наконец, к группе принадлежал Хосе Мария Искьердо, который был наиболее достойным, чем любой из нас. Его преждевременная смерть была большой потерей для испанской литературы и то, что он оставил, является лишь слабым отображением его действительного таланта, хотя и служит зеркалом его возвышенной души. Чрезвычайно восприимчивый к искусствам, Искьердо мог понимать хорошую музыку скорее интуитивно, чем по привычке или благодаря своим знаниям. Страсть его голоса, который не обладал выразительными подъемами или спусками, заставляла нас воспринимать его мнения или убеждения.

Время от времени к группе присоединялся сеньор Эгонес, богатый тщеславный дилетант. У него в доме был установлен механический орган, который он приводил в действие нажимом педали, причем, раскручивался ролик с записями произведений Шуберта. Музыкальное увлечение сеньора Эгонеса не шло дальше этого. Я часто встречал Пепито Замора, трагикомическую ошибку природы. Ни он, ни его сестра не соответствовали своему полу. Будучи больше женственным, чем мужеподобным, Пепито обладал голосом, наклонностями и жестами, присущими женщине; его сестра, напротив, имела выдающуюся челюсть, низкий голос и орлиный взгляд, который она бросала на девочек в своей школе. Пепито хорошо делал наброски; следуя своему призванию, и не обращал внимания на возражения семьи, он сделался модельером.

За ним неотлучно следовал Маркиз де Хойос и Винент, посредственный новеллист, так же убежденный, как и Пепито. Когда эта пара присутствовала на нашем сборище, то доводила нас до колик своими остротами. Однажды Пепито рассказал нам, что его сестра крикнула ему: «Эх ты, эльф», на что он ответил ей: «Рядом с тобой всякий будет называться эльфом». Как-то отец Пепито давал ему нагоняй и, грубо тряся за плечи, говорил ему: «Мальчишка, понимаешь ли ты, что я хочу видеть рядом с тобой только сильного, настоящего мужчину?» На что Пепито ответил: «Да, папа. И я хочу».

Когда кафе закрывалось на ночь, мы переносили наше тертулиа в мою комнату в пансионате, где я часто играл до трех или четырех часов утра. Только немногие любители из нашей компании обладали такой выносливостью, чтобы остаться до конца.

Однажды ночью к нам присоединился Корвино, скрипач кафе, который был также вторым скрипачом мадридского симфонического оркестра. Он был арагонцем, то есть искренним, преданным и упрямым. Он слышал мою игру, и гитара стала откровением для него. Он заставлял меня повторять трудные и выразительные пассажи, и даже целые пьесы.

- Завтра после обеда я представлю Вас маэстро Арбос, - заявил он, - Никто не сможет Вам помочь больше, чем он. Коли Вы ему понравитесь, то он может рекомендовать Вас провинциальным музыкальным группам и иностранцам, конечно, если вы решите путешествовать вне Испании. Встретьте меня завтра после концерта у входа на сцену.

Это было для меня неожиданным счастьем. Я истощил весь свой запас денег и из-за беспокойства страдал бессонницей. Особенно мне становилось страшно, когда кто-нибудь в кафе де Леванте указывал на какого-нибудь ободранного художника, поэта или писателя и говорил: «Видите этого человека в углу? Поджаренный гренок и кофе, которое он так жадно поглощает, - единственная его пища за весь день. Он уже много раз занимал у меня и знает, что больше ничего не получит». Перспектива опуститься до того, чтобы занимать или довольствоваться только куском хлеба в день, бросала меня в дрожь, и мои мысли становились черными как сажа.

Когда Корвино сообщил мне, что намерен представить меня Арбос, мои надежды снова воскресли. Арбос был главным жрецом испанского музыкального мира; он безапелляционно одобрял или порицал начинающих и бывалых музыкантов, композиторов, газетных критиков и театральных импресарио. В наших глазах, глазах испанцев, его небольшая голова была окружена ореолом славы. Это действительно было так. После окончания занятий под руководством Монастерио, он был послан королевой Марией Кристиной в Брюссель, где продолжал заниматься скрипкой под руководством Вьетемпа и композицией под руководством Гаваэрта. Позднее было интересно сравнивать строгость и четкость вещей Гаваэрта с пустыми произведениями Арбоса, лучшим из которых было феерическое сасси – танго для скрипки. Возможно, это была единственная пьеса, заслуживающая того, чтобы ее запомнить.

В ту ночь я спал беспокойно. Утром Мариана пришла будить меня.

- Сеньорито, Вы проспали! Уже десять часов, а Ваша гитара молчит.

- Что это у вас там? – спросил я, заметив, что она держит что-то в руке.

- Надушенное письмо. Запах, по-моему, отличный.

- Дайте мне его.

Я вскрыл письмо и улыбнулся. Оно было от Марии Куерол. Уголком глаза я видел, что Мариана наблюдает за мной.

- Его принес мальчик, - сказала она. – Я сказала ему, что сеньорито еще спит, и я не смею будить его, потому что он рассердится и возможно запустит в меня чем-нибудь. Он придет за ответом.

- Зачем Вы отослали его, - закричал я на нее. – Вы лгунья, Мариана. Вы знаете, что я всегда встаю рано и всегда в хорошем настроении.

- О, сеньорито, теперь Вы рассердитесь на меня. Я только пошутила. Я приказала мальчику дожидаться внизу.

Мария Куэрол приглашала меня придти сегодня после обеда в дом ее дядюшки, и я сразу согласился. Сказать по правде, я часто думал о ней.

Две такие удачи в один день подействовали на мою кровь, как шампанское. Я был так взволнован, что не мог ни работать, ни читать; и, перескакивая с мысли на мысль, я больше предавался мечтам, чем работе. Счастливый, я вышел из дому, чтобы подышать свежим воздухом Кастилион плато, который придает силу и укрепляет дух, впитать майское солнце или, если оно слишком жгучее, насладиться влажной тенью тротуаров. Этот день был праздником для моих чувств и радостью для сердца.

Мадрид в те дни был ярким и симпатичным. Современные массивные здания изменили лица европейских городов, а Мадрид сильнее, чем большинство других. Непрерывный поток машин, двигающихся по улицам Алцала, Прада и Касселана, кружащихся в водовороте около Пуэрта дель Сол и Плаца да ля Кибелес, кажется, более плотным в узких местах; люди спешат вдоль улиц и скапливаются у перекрестков, ожидая, когда полисмен разрешит им проход на другую сторону этого потока. Вся эта кипящая масса машин и людей отняла у нас пространство, и даже время, необходимое для того, чтобы насладиться городом.

Каким иным был наш Мадрид!

Больше экипажей, чем автомобилей, а в жару, сразу после полудня, экипажей больше на стоянках, чем на улицах; обслуживались они болтливыми кучерами, которые заставляли своих лошаденок двигаться при помощи ругательства и ласковых слов, а также щелкая языками и хлопая кнутами. Люди выходили, чтобы неторопливо предпринять свою каждодневную прогулку, всегда готовые начать разговор по любому поводу и забыть самое время и место назначения. Красочные уличные торговцы продавали вразнос лотерейные билеты, безделушки, цветы, газеты. Их голоса перекрывали голоса конкурентов, наполняя кристальный воздух песнями и криками. Молодые девушки, прогуливаясь в своих типичных мадриленья – шалях, привлекали страстные взгляды мужчин и вызывали хор комплиментов и вздохов.

Сегодня гул автомобильных рожков тонет в шуме городской жизни, превращая его многокрасочный звук в резкий монохорд, которому не хватает человеческой вибрации. Люди мчатся только по делам. Если они идут пешком, то заняты проблемой, как бы их не переехали или не раздавили автобусом. Более счастливые сидят в машине согнувшись, из которой они едва могут видеть что-либо сквозь узкие щели окон. Больше прохожих, чем гуляющих. Приветствие случайно встреченного товарища коротко и нетерпеливо. Да и кто встречает друзей на улице в наши дни? Это равносильно, как отыскивать иголку в вошедшем в поговорку стоге сена. Страсть к путешествиям наполняет города иностранцами, особенно в летнее время, и мы никого не узнаем.

Один мой приятель из Кордовы сказал: «В наши дни путешественник должен больше доверять своему путевому журналу, чем своей памяти или восприятию. На днях, – продолжал андалузец, – я видел, как одна иностранная дама справлялась в своем расписании. Внезапно она воскликнула: «Сегодня пятница. Тогда… это должна быть Кордова!»

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Похожие:

Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига написана увлекательно, живым языком, она прочитывается бук-...
Перед вами необыкновенная книга. Думаю, что ее странное, на первый взгляд, название "Гуманная пуля" станет со временем всем понятным...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconСокращало число конкурирующих предприя­тий и повышало возможность...
В 1900 г состоялся первый полет дирижабля конструкции Ф. Цеппелина (Германия), а спустя три года братья У. и О. Райт (сша) создали...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconСокращало число конкурирующих предприя­тий и повышало возможность...
В 1900 г состоялся первый полет дирижабля конструкции Ф. Цеппелина (Германия), а спустя три года братья У. и О. Райт (сша) создали...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига знакомит читателей с правилами дворянского этикета пушкинского...
Повествует о гастрономических пристрастиях русской аристократии. В книгу включены документальные источники и материалы из периодических...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconОгненная бездна
Эта книга повествует о духовной практике, относящейся к древней йогической традиции
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига по домашнему чтению «Summer of my German soldier»
Тип синтаксемы и ее функция в предложении: по home-reading смешанная синтаксема (МЯ+ГЯ), предложное дополнение
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconОбратите внимание, что как и в русском языке, существительное, играющее...
Если в оборотах со страдательным залогом указан производитель действия, то в русском языке он обозначается творительным падежом,...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconРешение поставленной задачи. В составе службы управления персоналом ОАО «Полет»
Мансуров Р. Е. «Настольная книга директора по персоналу» / Изд-во Юрайт, М., Isbn 978-5-9916-2018-5; 2012 г
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconРовно 51 год назад Юрий Гагарин совершил виток вокруг Земли
Первый и единственный полет продолжительностью 17 суток 17 часов 25 минут 58 секунд совершил в феврале 1977 года в качестве бортинженера...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига вторая
Это стадии развития нашего внутреннего «Я», которое движется к высшей идентичности. От подсознательного к самосознанию и сверхсознанию...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница