Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет»


НазваниеКнига повествует о принятом им предложении совершить «первый полет»
страница8/15
Дата публикации11.04.2013
Размер2.32 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Музыка > Книга
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15
ГЛАВА 18.

Накануне моего возвращения в Кордову я узнал новость, которая изменила мои планы: Мигель Льобет скоро приедет в Валенсию и будет здесь несколько дней. Разве мог я уехать, не встретившись с ним?

Льобет был выдающимся учеником Тарреги. Знаменитости, с которыми он подружился в Париже, способствовали увеличению его музыкального престижа. Равель, Дебюсси и Форе слышали его игру и восхищались им, как интерпретатором и артистом. Он был частым гостем и близким другом Гранадоса, которого навещал в Барселоне. Меня влекло к Льобету еще и то, что он не был сторонником “подушечек пальцев” – школы, которая осуждает защипывание струн ногтями, что вызывает усиление звука. Это было причиной тайной злобы, которую питали к нему дофин и его последователи; этим также объясняется то змеиное шипение, которое слышалось на его концертах. Его артистическая репутация раздражала его завистников.

Так как в перспективе у меня не было концертов, то я счел разумным поберечь то, что я заработал в Валенсии. Я переехал из пансиона на улице Лауриа в более скромную комнату, а также удостоверился, что мой железнодорожный билет будет действительным еще некоторое время. Я боялся сесть на мель в Валенсии.

С друзьями Льобета мы пришли на вокзал. Как только он прибыл, я не мог оторвать от него глаз. Льобет был выше среднего роста, худой, с высоким голосом и непринужденным смехом, который зачастую оканчивался тоненьким хихиканьем. Черты его лица были незначительными и единственно, что в нем привлекало внимание, был его пытливый взгляд. Он носил чистую, но плохо сидящую одежду без аффектации, присущей многим артистам, – в том числе и мне – хотя в этом случае моей целью было не привлечение внимания толпы, а скорее изоляция от нее. Он не давал своим волосам расти в виде гривы, а также не носил гладкий галстук или свободно висящую черную федору. Короче говоря, он выглядел деловым человеком со скромными средствами.

Когда мы обменивались рукопожатием, он сказал мне:

- Мои друзья в Мадриде и Севилье в своих письмах очень хвалили Вас.

- Они слишком добры, - ответил я. – Вы скоро будете иметь возможность обнаружить мои недостатки. Я не учился в школе великого мастера и принужден был приобрести свою собственную технику.

Он улыбнулся, и мы расстались. Друзья отправились провожать его в дом, в котором он должен был остановиться на время своего визита в Валенсию. Балагуэр, которые остались вместе со мной сказали, что мы встретимся на следующий день у них дома в шесть часов.

Все друзья и поклонники гитары собрались там на следующий день. Я так же, как и любой другой, горел нетерпением услышать игру Льобета. Но, к удивлению и великому огорчению всех присутствующих, он отказался играть. По его словам, он сильно устал после путешествия… из Барселоны в Валенсию! Нет надобности говорить, что это произвело очень плохое впечатление. Льобет пытался кое-как загладить свой отказ, неуклюже изменил тему разговора и перешел на пустую болтовню. Меня он не просил играть, а также не просили и другие. Никакой другой гитары, кроме его, не должно было быть слышно среди нас в этот вечер, и это был достойный похвалы жест преданности и уважения.

Часом позже Льобет прервал наше собрание. Он пригласил всех присутствующих встретиться на следующий день снова в каком-либо другом доме, где, как он обещал, он будет играть для нас.

Мы собрались на другой день сдержанные, полные благоговейного ожидания. Мое сердце забилось от волнения, когда Льобет, наконец, достал свою гитару Торреса. Он начал с прелюдии, которую Таррега посвятил ему. Не делая паузы, не обращая внимания на проявление восхищения, которым была встречена его первая пьеса, он прямо перешел к романсу Мендельсона, который недавно был им транскрибирован, и который он сыграл с жаром и глубоким чувством. За ним последовала прелюдия Шопена, и первую часть своей программы Льобет закончил, сыграв Бурре си-минор Баха в транскрипции Тарреги.

Все встали; одни обнимали его, другие выражали свой восторг безмолвными жестами. Я дождался своей очереди и затем спокойно подошел к нему, взял его руку в свои и тихо сказал ему, что он великий артист, великий среди самых прекрасных скрипачей, виолончелистов, пианистов… Помнится, я сослался на Кортота… Никакой другой гитарист, сказал я, которого мне когда-либо приходилось слышать, не заставили меня забыть недостатков гитары и не открыл мне всех ее возможностей. Я заверил его, что безоговорочно согласен с его техникой и буду неуклонно следовать ей, каким бы трудным для меня не был этот путь...

Довольный, как мне показалось, он подарил мне одно из своих тоненьких хихиканий и приготовился играть снова. В этот раз Льобет начал со своей транскрипции двух танцев Гранадоса, а затем сыграл «Эль Местро», самую прекрасную из каталонских песен, которую он аранжировал для гитары. Эффектная “оркестровка” ее тоновых оттенков и восхитительные диссонансы основаны на жалобном характере народной темы: “Мой учитель влюбился в меня…”, делая ее одним из бесценных сокровищ гитарного репертуара. Даже сегодня, когда я пишу об этом в середине семидесятых годов, я все еще люблю ее, как любил тогда.

- Когда я услышу Вашу игру? – спросил он меня в этот вечер.

- Приходите завтра позавтракать со мной, и я буду играть для Вас, - ответил я, соображая, как бы отделаться от всех этих приверженцев наиболее незначительных произведений Тарреги. – Присутствовать будут только Балагуэрс и отец Каролл. Они хотя и не музыканты, но высоко ценят здоровую пищу.

После того, как я несколько раз прослушал игру Мигеля Льобета, у меня сложилось следующее впечатление:

Во-первых, его техника была далека от проявления того искусства, каким восхищались музыканты и любители в то время. Музыканты приписывали эффект его игры виртуозности только потому, что не слышали полифонической музыки, исполненной на гитаре; а любители воздевали руки с благословением всякий раз, когда слышали быстрые гаммы, сыгранные гладко на любом инструменте. Действительно, не будучи исключительной, техника Льобета была великолепной. Я заметил, что он всегда спотыкался в одних и тех же пассажах, даже сравнительно легких – вероятно от недостатка тренировки, что более вероятно, из-за лени /в самом деле, как я позднее обнаружил, он был ленив/. Он умел сглаживать недостатки своей игры в особо трудных и требующих быстроты пассажах, благодаря своей продуманной аппликатуре.

Во-вторых, тон его был дребезжащим и металлическим, ему не хватало округлости, силы и эластичности. Последователи дофина /Тарреги/ злобно переглядывались, когда Льобет извлекал из струн скрипучий звук при помощи ногтей.

В-третьих, он был, несомненно, хорошим музыкантом и крупным артистом, серьезным благородным интерпретатором Баха, чьи произведения он играл со сдержанным чувством, четким ритмом и твердым акцентом. Он позволял себе более пылкий романтизм в произведениях Шумана, Мендельсона и Шуберта. Однако его темперамент не позволял ему понять и прочувствовать характер произведений Альбениса и Гранадоса.

Каталония – место рождения или место обучения великих артистов различных направлений. Среди них Альбенис не имел себе равных в понимании самой сущности искусства Андалузии. И, тем не менее, этому искусству он обязан всего лишь одной или двумя темами в своем обширном и разнообразном репертуаре. Другие композиторы и интерпретаторы по своей природе были индеференты к красоте и изяществу ритмической словесности, поэзии и чувству фольклора, присущим моей чудесной Андалузии. Льобет принадлежал к этой последней группе.

Позор, что отголоски его великого таланта не увенчаны в записях. Те, которые он сделал, сдавшись на уговоры, настолько плохи, что должны быть уничтожены из уважения к нему и его таланту(!).

Несмотря на разницу в возрасте, Льобет и я стали хорошими друзьями и со временем эти отношения оказались счастливыми для меня. Мое чувство к нему было восхищением им, как артистом и любовью к другу.

Однажды он проверил мою технику и способность к выразительности, и его уважение ко мне увеличилось, по-видимому, еще и благодаря моей непреклонной решительности расширить репертуар гитары и поднять ее престиж. Я был настоящим другом!

Первым его шагом в нашей все возрастающей дружбе было предложение последовать за ним в Барселону. Конечно, я принял его с восторгом. Мы вместе покинули Валенсию. В поезде мы много говорили, стараясь познакомиться ближе, как артисты и как друзья. Из уважения к его возрасту и славе я предоставил ему вести большую часть разговора. Он обещал помочь мне осуществлять мои планы в Барселоне и для этого представить меня влиятельным музыкальным кругам. Но он, конечно, не связал себя обещанием сделать для меня две вещи: представить меня Гранадосу и дать мне рекомендацию, которая могла бы обеспечить мне публичный или хотя бы частный концерт в столице Каталонии, что приблизило бы критический недостаток в моих средствах.

- Хорошо известные иностранные артисты часто выступают в Барселоне, - сказал он мне, - Иногда бывают два или три концерта на неделе. Не так обстоят дела с испанскими артистами, даже если они каталонцы. Исключение составило случайное выступление Казальс и спустя продолжительное время и с гораздо меньшим успехом, выступление Манен.

Я был удивлен, узнав, что он никогда не играл публично в Барселоне, его родном городе. Я нашел еще более странным то, что, живя в течение десяти лет в Париже, он дал только один концерт и разделил программу с посредственным пианистом.

- Почему? – осмелился спросить я.

- Некоторые залы слишком велики и гитара не обладает такой мощью, чтобы донести звук со сцены во все концы зала. Зрители должны напрягаться, чтобы слышать игру и становятся раздраженными. Кроме того, у нас нет достаточно произведений, могущих привлечь широкую публику и вызвать одобрение рецензентов.

Мне было не легко принять эту пренебрежительную оценку потенциальных возможностей гитары, но, пожалуй, эти слова укрепили мою решимость искать сотрудничество с серьезными композиторами и помочь обогащать репертуар нашего прекрасного инструмента, имеющего такую незавидную репутацию. Вдобавок, эти слова убедили меня в том, что наиболее выдающиеся испанские мастера гитар должны поощряться в поисках средств увеличения полноты звука инструмента без применения усилительных устройств. Внезапно я вспомнил, как хорошо была слышна моя гитара на обоих берегах Гибралтара, когда однажды ночью группа и я предприняла “лирически-речную экскурсию на рыбачьей барке”.

В то время я не мог заходить очень далеко в своих видах на будущее. Но за шестьдесят лет игры на концертах моя гитара, даже и в залах, вмещающих до пяти тысяч человек, была, к удовольствию слушателей, слышна всюду без всякого усиления.

ГЛАВА 19.

Незадолго до прибытия нашего поезда в Барселону, Льобет, который отличался большой аккуратностью, вынул из своей сумки платяную щетку и приступил к чистке костюма, шляпы и плаща. Затем он достал кусок старой замши и принялся чистить ботинки. К моему удивлению, он также вытер свою трость. Думая, что это шутка, я расхохотался, но он продолжал это занятие до тех пор, пока не был полностью удовлетворен своим внешним видом.

На платформе его ожидали жена, молоденькая дочь и брат, который понравился мне сразу; он выглядел сдержанным и практичным человеком. Мы обменялись рукопожатиями, и он тотчас же освободил своего брата от сумки и футляра с гитарой. Я не мог сказать того же о сеньоре Льобет. На ее лице не отражалось ничего, кроме горечи; она едва позволила улыбке появиться на ее лице, когда я приветствовал ее /высокую, худощавую, отжившую женщину/. Дочь, напротив, казалось склонной к полноте, которая с годами должна была превратиться в тучность. Мы расстались на вокзале и Льобет пригласил меня придти к нему на следующий день около шести часов вечера.

Я снял комнату в мрачном и грязном пансионе на улице Конде де Азальта; она выходила окнами на небольшой внутренний дворик и была так темна, что низковатая голая электрическая лампочка, свисающая с потолка, должна была гореть и днем и ночью. Место было настолько унылым, что наполнило меня пессимизмом, и я готов был почти плакать при воспоминании о чудесной солнечной вилле моего дядюшки в Гранаде. Владелец пансиона попросил аванс за неделю вперед, но я отказался выполнить его просьбу и сказал, то буду платить ежедневно каждое утро. Он согласился и, когда оставил меня одного, у меня возникло желание спросить у него: кто же был предыдущим съемщиком этой комнаты – крупный рогатый скот или лошади.

Квартира Льобета также не была светлой. Лестничная клетка была узкой, как туннель; лестница крутая и темная. Солнце удостаивало его гостиную только короткими косыми лучами. Мебель не могла быть более безвкусной; единственное, что скрашивало комнату, был узкий балкон, выходящий на улицу. На самой высокой из стен висела, написанная маслом, картина Зулоага, но она терялась среди нескольких гравюр и уродливой коллекции семейных фотографий.

Пианино выставляло свои желтые зубы, которые по цвету, а не по числу, походили на зубы хозяйки дома. Эта милая дама часто играла на нем отрывки из классических и романтических пьес, спотыкаясь на каждом шагу и, останавливаясь, чтобы пробормотать сожаление об отказе от музыкальной карьеры ради замужества. Очевидно, артистический престиж ее мужа не утолил ее тоски по прошлому.

Моя первая экскурсия с Льобетом в Барселоне была в сарай молочной фермы Леона Ферре, где собирались ученики Тарреги и приверженцы гитары так же, как они собирались в сигарной лавке Лоскоса в Валенсии. Молоко продавалось публике перед лавкой, отделенной от коровника занавеской. Коровье мычание отдавалось эхом в корпусе гитары, искажая все, что играющий энтузиаст исполнял на ней. Владелец фермы, великодушный и дружески настроенный человек, предлагал большой группе его друзей, почитателей гитары, запивать все виды пирожных своего печения и пудингов огромными стаканами свежего молока. Очень возможно, что эти вкусные вещи были причиной посещаемости и частоте этих собраний.

Льобет представил меня сеньору Ферре в весьма пылких выражениях, причем надоел мне повторяющимися ссылками на мою «молниеносную скорость». Ферре был учтив в высшей степени и пригласил меня играть. Я настроил гитару тоном выше – мне предстояло соревноваться с коровами – и затем поехал на своем боевом коньке – «Вторую Арабеску» Дебюсси. Льобет, который уже несколько раз слышал, как я играю ее, обернулся к сидящим сзади и воскликнул по-каталонски:

- Какое мастерство, какое мастерство!

Сын хозяина молочной фермы был одаренным скрипачом. Он предложил ввести меня в дом семьи Кассадо, в которой сын, Каспар, был талантливым виолончелистом и, по словам скрипача, сердечным малым.

- Я думаю, что вы будете хорошими друзьями, - добавил он.

Мне очень хотелось попросить у Льобета экземпляры «Эль Мастер» и Танцев Гранадоса. Но я помнил, как Фортеа в Мадриде отклонил мою просьбу о транскрипциях. Я оказался неправ. Льобет был другим. Когда я собрал все свое мужество, чтобы начать этот разговор, он тотчас же ответил:

- По правде говоря, я еще не записал эти произведения. Но почему Вы не приходите по утрам и не учите их у меня? Приносите Вашу гитару. Я буду играть эти пьесы на моей и передавать музыку Вам, фразу за фразой. Что Вы скажете?

Что я скажу? Я вскочил, обнял его и сказал:

- Благодарю Вас, благодарю Вас…

Я не был с Льобетом наедине при этих встречах. Его друзья, любители гитары, и, вероятно, будущие учителя, были свидетелями передачи произведения по частям. Среди них был некто Сирера, крупье местного игорного дома, который брал уроки у дофина и теперь получал советы у Льобета, ни один из которых, по-видимому, не принес пользы этой посредственности. Он и еще один гитарист пытались извлечь пользу из этих занятий и перенять все то, что Льобет показывал мне. Но вскоре они отказались от этого, так как поняли, что не могут следить за пальцами маэстро и запоминать наизусть последовательность музыкальных фраз, хотя и заставляли бедного Льобета повторять каждый пассаж и аппликатуру до изнеможения. Во время этих бесконечных повторений я садился в сторону от группы и тихонько повторял то, что только что выучил. Я никогда не выражал нетерпения и не говорил ничего, что могло бы быть выражением пренебрежения к ним. Тем не менее, Сирера питал ко мне сильную неприязнь. Я не обращал на это внимания. Менее чем за десять дней я выучил два танца и тарантеллу Гранадоса и «Эль Местре», которое я очень любил. Я чувствовал себя на верху блаженства.

Моя благодарность и привязанность к Льобету постоянно возрастали и не только из-за того, что он тратил на меня время и был великодушен, обучая меня этим транскрипциям – имея героическое терпение выдержать придирки и упреки своей жены.

Молодой скрипач, сын молочника, представил меня семье Кассадо. Она имела магазин пианино на Пасео де Грасиа, одной из главных улиц Барселоны, и жила над ним в том же здании.

Сеньора де Кассадо была крепкой и энергичной женщиной, авторитетный голос и манеры которой, казалось, говорили: «Берегитесь! Никто не возьмет вверх надо мной!»

Муж почти такого же роста и внешне похожий на нее был, тем не менее, полной противоположностью по темпераменту: дружески настроенный с приятной улыбкой. Он всегда, когда бывал в обществе, надевал визитку, не подозревая о том, что эта одежда не придает ему достоинства, которое он искал, а наоборот, делает его смешным. Его туловище было туловищем здорового, хорошо сложенного человека, но ноги были развиты непропорционально. В придачу, его густая борода и свисающие усы придавали ему вид мудрого доброго старого гнома.

Если память не изменяет мне, то Хоакин Кассадо, с визиткой или без нее, был органистом в церкви в квартале города. Мне говорили, что помимо нескольких произведений для оркестра, фортепиано и струнных ансамблей, он написал оперу под названием Эль Монхе Негро /Черная обезьяна/, которую театр Лисео каждый год обещал включить в «репертуар будущего сезона». Интересно узнать, была ли она когда-нибудь поставлена, но было трогательно видеть лихорадочное беспокойство, с которым семья ожидала ее премьеры.

Я не могу судить о достоинствах произведений сеньора Кассадо; я слышал только одно под названием Ло Тити, легкую пьесу, которую он написал для Гаспара, своего сына, виолончелиста, но, когда талантливый юноша исполнял ее на бис в своих концертах, я понимал, что сыновняя любовь может быть временами введена в сильное заблуждение.

Кассадо также удостоил меня музыкальным произведением для гитары, Аллегро Апассионато, которое не подходило для моего инструмента и не соответствовало моему вкусу. Оно все еще лежит на моей полке забытой музыки.

Гаспар, самый старший из четырех детей Кассадо, был наделен настоящим музыкальным талантом. Он выбрал виолончель, которая, как я считаю, является самым благородным инструментом после гитары; она может создавать прекрасные, могучие звуки и, если ее самые верхние ноты не всегда звучат верно, то в среднем и низком регистрах она может передавать чувства с большой выразительностью и глубиной, чем какой-либо другой инструмент.

Хотя специфика игры на виолончели не требует в одинаковой мере виртуозности для правой и левой рук, как при игре на скрипке, Гаспар Кассадо, как Казальс – а я знаю о чем говорю, – обладал удивительной гибкостью обеих рук. Его левая рука скользила по грифу без малейшего усилия, преодолевая технические сложности с величайшей легкостью, в то время как смычок слушался его команд так, как если бы он составлял продолжение правой руки. Только при таком техническом совершенстве возможно наиболее полное проникновение в сущность музыкального произведения, которое я наблюдал у музыкантов на всем протяжении моей жизни.

Может быть, то обстоятельство, что Гаспар вырос в музыкальной среде, помогло его рано проявившемуся таланту, который был более интуитивным, чем развитым. Отец пренебрегал музыкальным образованием сына, но благодаря своему инстинкту, Гаспар был способен преодолеть самые трудные проблемы техники и интерпретации.

Говоря откровенно, он играл изумительно. Я был глубоко взволнован, когда услышал его впервые. Его тон был мелодичным, полным, чистым, в нем отсутствовало дребезжание, создаваемое зачастую смычком при пассажах, требующих большой силы и напряжения. Если полнота звука в то время не была достаточно мощной, то, вероятно, только потому, что Гаспар не был еще охвачен честолюбием и не собирался завоевывать успех в больших залах. Я до сих пор помню первую пьесу Элегию Форе, которую он играл для меня при великолепном аккомпанементе молодого пианиста. Я никогда не забуду этого, глубоко охватившего меня, волнения.

Конечно, я должен был играть для него и его семьи. Как-то вечером я принес к ним в дом свою гитару. Когда пришло время играть, я поискал кругом скамейку или подходящий предмет, на который можно было бы поставить левую ногу. Сеньора Кассадо вспомнила, что у них где-то есть подходящая скамеечка для ног. Она пошла принести ее и, когда вернулась с ней, я воскликнул:

- Это превосходно!

Будучи всегда деловой женщиной, сеньора Кассадо с места в карьер заявила:

- Если она Вам нравится, я могу продать ее Вам за умеренную цену.

Это привело меня в замешательство. Что я мог ответить? Если бы я согласился, то должен был потратить часть своих скудных средств на то, что мне не было нужно, а если бы я отказался, то рисковал обидеть. Выручил Гаспар.

- Мама, пожалуйста, - сказал он, - Мы хотим послушать, как он играет!

Гаспар и я встречались ежедневно, и наши отношения перешли в прочную дружбу. Так как он был каталонцем, и любим влиятельными друзьями его отца, но главным образом благодаря его сердечности и дружелюбию, некоторые хорошие фамилии в Барселоне открыли перед ним свои двери. Но, если они были открыты для него, то – это было типичным для Гаспара – они должны быть открыты и для меня, его друга.

Как обычно, меня мучила острая нужда. Однажды я обратился к Льобету с просьбой поговорить с его братом, членом совета директоров Клуба Изящных Искусств. Возможно, ему удастся устроить мой концерт в одном из клубных залов. Льобет согласился поговорить с братом, тогда как я мельком увидел недовольное выражение на лице его жены.

Когда приготовления к концерту были на полном ходу, я отправился к Льобету поговорить о программе. Мне очень хотелось включить в нее транскрипции, которые я разучивал вместе с ним. Жена Льобета, которая до этого никогда не обращалась ко мне непосредственно, встретила меня лицом к лицу.

- Эти произведения не должны быть услышаны публикой, пока мой муж не сыграет их первым, - заявила она.

Более удивленный горечью в ее голосе, чем словами, я ответил:

- Вы правы, сеньора. Я обещаю никогда не играть их, не получив на это Ваше разрешение. Если Вы это требуете, то я могу забыть их.

Я попрощался с Льобетом, кивнул его жене и оставил их наедине продолжать спор до конца.

Концерт в Клубе Изящных Искусств состоялся, но я был расстроен его результатом вдвойне. Организаторы «забыли» две великие детали: уведомить членов клуба о дне концерта и послать извещение в прессу. Я не мог бы дать более частного концерта! Семья Кассадо присутствовала с несколькими друзьями, любителями гитары, а некоторые члены клуба заглянули, чтобы узнать, что происходит в зале.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15

Похожие:

Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига написана увлекательно, живым языком, она прочитывается бук-...
Перед вами необыкновенная книга. Думаю, что ее странное, на первый взгляд, название "Гуманная пуля" станет со временем всем понятным...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconСокращало число конкурирующих предприя­тий и повышало возможность...
В 1900 г состоялся первый полет дирижабля конструкции Ф. Цеппелина (Германия), а спустя три года братья У. и О. Райт (сша) создали...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconСокращало число конкурирующих предприя­тий и повышало возможность...
В 1900 г состоялся первый полет дирижабля конструкции Ф. Цеппелина (Германия), а спустя три года братья У. и О. Райт (сша) создали...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига знакомит читателей с правилами дворянского этикета пушкинского...
Повествует о гастрономических пристрастиях русской аристократии. В книгу включены документальные источники и материалы из периодических...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconОгненная бездна
Эта книга повествует о духовной практике, относящейся к древней йогической традиции
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига по домашнему чтению «Summer of my German soldier»
Тип синтаксемы и ее функция в предложении: по home-reading смешанная синтаксема (МЯ+ГЯ), предложное дополнение
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconОбратите внимание, что как и в русском языке, существительное, играющее...
Если в оборотах со страдательным залогом указан производитель действия, то в русском языке он обозначается творительным падежом,...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconРешение поставленной задачи. В составе службы управления персоналом ОАО «Полет»
Мансуров Р. Е. «Настольная книга директора по персоналу» / Изд-во Юрайт, М., Isbn 978-5-9916-2018-5; 2012 г
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconРовно 51 год назад Юрий Гагарин совершил виток вокруг Земли
Первый и единственный полет продолжительностью 17 суток 17 часов 25 минут 58 секунд совершил в феврале 1977 года в качестве бортинженера...
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» iconКнига вторая
Это стадии развития нашего внутреннего «Я», которое движется к высшей идентичности. От подсознательного к самосознанию и сверхсознанию...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница