Справедливое


НазваниеСправедливое
страница1/22
Дата публикации30.05.2013
Размер3.66 Mb.
ТипРеферат
userdocs.ru > Право > Реферат
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22





PAUL RICŒUR

LE JUSTE

EDITION ESPRIT

Paris 1995, 2001

ПОЛЬ РИКЁР

СПРАВЕДЛИВОЕ

ГНОЗИС<>ЛОГОС

МОСКВА2005

УДК 1

ББК 87.3

Р 50

Перевод - Б. Скуратова при участии П. Хицкого*

Редакция перевода - К. Голубович

Рикёр П.

Справедливое

Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие - Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с.

Фундаментальный и разносторонний анализ философских аспектов хитросплетений "юридического" через проблематизацию и истолкование понятия и поля "справедливого". По представлению Поля Рикёра (1913-2005), "последнего классика современной философии", пренебрежение анализом юридической проблематики в актуальной философии объясняется "шоком, вызванным разгулом насилия на протяжении ужасного XX века".

ISBN 5-8163-0071-7

© Édition Esprit, Paris, 1995; 2001.

© Издательство "Гнозис", Издательство "Логос" (Москва) - настоящее издание.

СОДЕРЖАНИЕ:

Справедливое I

Предисловие 9

Кто является субъектом права? 30

Понятие ответственности:

Опыт семантического анализа 41

После "Теории справедливости" Джона Ролза 67

Множественность инстанций справедливости 88

Эстетическое и политическое суждение

по Ханне Арендт* 110

Интерпретация и/или аргументация 127

Акт суждения 147

Санкция, реабилитация, прощение 155

Совесть и закон. Философские 171

Справедливое II

Введение 185

Справедливость и истина 233

Принятие решения в медицинском акте

и в акте судебном 249

Справедливость и месть 260

^ Эпилог. Вызов в суд для дачи свидетельских

показаний: дурное управление 271

Примечания и комментарии 281

Эпилог к "Эпилогу" (Э. Шлоссер) 295

Библиография 301


^ СПРАВЕДЛИВОЕ I

Часть I

Предисловие

"Справедливое1, будучи во всем правосудным, не является правосудным по закону, но вносит исправления в правосудие. Причина этому в том, что закон - всегда нечто обобщенное и что бывают особые случаи, для которых невозможно предположить общее высказывание, с непреложностью для него приемлемое... Тем самым мы отчетливо видим, что есть справедливое, что справедливое есть правосудное, и что оно превосходит известную разновидность правосудного".

Аристотель, ^ Никомахова Этика, V, 15.

I

Тексты, собранные в этом сборнике, не образуют в полном смысле слова главы единой книги. Речь идет о лекциях, прочитанных в разнообразных заведениях (список которых можно найти в приводимой в конце библиографии), преимущественно под благотворным принуждением программ, проблематику которых выбирал не я. И все-таки эти тексты отнюдь нельзя считать написанными "на случай". Они позволили мне выразить одно из моих стародавних опасений, относящихся к преподаванию философии: дело в том, что в нашей дисциплине мало внимания уделяется вопросам юридического плана - по сравнению с озабоченностью вопросами, касающимися морали или политики. Это небрежение тем более поразительно, что оно появилось относительно недавно. "Государство" Платона настолько связано с вопросом правосудия, что традиция вынесла эту идею в подзаголовок знаменитого диалога. Что касается Аристотеля, то в своих "Этиках" он посвящает подробный анализ добродетели правосудия. А на заре Нового времени теории социальных уз, основанных на общественном договоре, формулируются именно в соотнесении с теориями

9

естественного права. Философии Гоббса, Макиавелли, Адама Смита являются политическими теориями как раз в той мере, в какой они выдвигают объяснение истоков и цели права. Лейбниц и Кант пишут трактаты, напрямую посвященные праву. Кроме того, как не вспомнить Гегеля с его "Основами философии права", которые весьма часто сами по себе служили опорой для размышлений профессиональных философов моего поколения о последовательности "мораль-право-политика"? Но и в случаях обращения к этим трудам основным предметом нашей заботы была именно связь между этикой и политикой, а специфический статус юридического не затрагивался, как если бы его вообще не было.

Как объяснить это чуть ли не повсеместное небрежение? По большей части эта маскировка юридической проблематики под той, которую легче определить в обобщенных этико-политических терминах, объясняется шоком, вызванным разгулом насилия на протяжении страшного XX века. И все-таки эта маскировка наносит ущерб обеим упомянутым дисциплинам в той мере, в какой политика находит свою кульминацию в вопросе о легитимности порядка, при помощи которого государство препятствует насилию, пусть даже ценой другого насилия, из которого вышла сама политическая власть и стигматы которого она непрестанно несет: разве крах революционного Террора не был сопряжен с неспособностью Французской революции утвердиться в конституции, которая увековечила бы все ее завоевания? И разве вся политическая философия Гегеля не начинается с вопроса о конституции? И если мы все-таки не согласны с тем, что именно проблема легитимности конституционного порядка определяет государство в качестве правового государства - хотя я определял его именно так в некоторых из текстов, собранных в "Лекциях I: вокруг политического", - то не потому ли, что, вместо того чтобы не выходить за пределы топоса Гегелевой философии права, мы, и куда охотней, устремляем взор на философию истории, которая в текстах Гегеля идет следом за его теорией государства, так как больше не существует такого конституционного строя, который мог бы предотвратить задействование насилия в отношениях между государствами,

10

действующими на мировой сцене, подобно грандиозным необузданным индивидам? Когда был пройден тот порог, за которым ответственность за правовую проблематику приняла на себя философия истории, именно драматургия войн захватила всю энергию нашей мысли, предавая забвению неоднократно повторявшиеся признании принципиальной непостижимости политического зла. Я отнюдь не сожалею об упорном возврате к этой в высшей степени исторической проблеме политического зла, а еще меньше склонен здесь к упрекам: ведь я сам занимался этой проблемой.1 И после этого, чувствуя, как это идет вразрез увлеченности, вызванной самим духом времени, через несколько лет я принял на себя обязанность воздать праву то, что по праву ему причитается, воздать правосудию то, что причитается ему по справедливости. В этом отношении определяющей оказалась моя работа с Институтом высших исследований по правосудию (IHEJ). Я столкнулся с вопросом о неправосудном и правосудном в плоскости, где рефлексия о юридическом рисковала преждевременно примкнуть к политической философии, которая сама была поймана в капкан философии истории, а та в свою очередь подвергалась безжалостной пытке, поддерживаемой и разжигаемой неразрешимой апорией политического зла. В Национальной школе магистратуры я фактически встретился с юридическим в его конкретном облике судебного, с его писаными законами, с его судами, судьями, с его церемониалом судебного процесса и, в довершение всего, с провозглашением приговора, когда право высказывается в конкретных обстоятельствах судебного дела, дела в высшей степени уникального. Именно так я пришел к мысли о том, что юридическое, обрисованное в чертах судебного, предоставляет философу удобную возможность поразмыслить о специфичности права на подобающем ему месте, на полпути от морали (или от этики: нюанс, отделяющий их друг от друга, на этой предварительной стадии нашей рефлексии неважен) до политики. Чтобы придать драматический оборот тому противопоставлению, которое я делаю здесь между политической философией, где вопрос о праве затемнен неотступной мыслью о неотвратимом присутствии зла в истории, и такой философией, где право было

11

бы признано в своей ненасильственной специфичности, я предлагаю постулировать, что животрепещущей темой политической философии является война, а аналогичной темой философии права - мир. Если же фактически конфликт, а следовательно, известная разновидность насилия остается поводом для судебного вмешательства, то последнее можно определить через совокупность диспозитивов, посредством которых конфликт возводится на уровень судебного процесса, причем процесс этот в свою очередь центрирован вокруг словесных дебатов, начальная неопределенность которых обрывается речью, в которой высказывается право. Следовательно, в обществе - сколько бы насилия в нем ни оставалось и из-за происхождения этого общества, и из-за его обычаев - существует место, где слово одерживает верх над насилием. Разумеется, тяжущиеся стороны не выходят из здания суда умиротворенными. Для того чтобы примирить их, необходимо, чтобы они до конца прошли путь взаимного признания. Как я сказал в лекции, прочитанной в Кассационном суде и озаглавленной наипростейшим образом "Акт суждения"2, краткосрочной целью этого акта является разрешить конфликт - т. е. положить конец неопределенности; а его долгосрочной целью - способствовать социальному миру, т. е. в конечном итоге консолидации общества как предприятия по кооперации, при помощи испытаний на приемлемость, выходящих за рамки суда и задействующих ту "универсальную аудиторию", на которую весьма часто ссылается X. Перельман.

Конечно же, я не хочу дурачить себя риторической драматизацией, противопоставляющей политическую проблематику войны юридической проблематике мира: я бы предложил более тонкую идею пересекающихся областей приоритета двух проблематик: разве мир не является так же и конечным горизонтом политического, мыслимого как космо-политическое? А отсутствие правосудия и, следовательно, в конечном итоге насилие не является ли еще и той начальной ситуацией, которую право безуспешно стремится преодолеть, - о чем пойдет речь в эссе, посвященном будущему "санкции" и неприятностям, связанным с "реабилитацией".3

12

II

На мой взгляд, красноречивый симптом тому, что мирное предназначение юридического, коему судебное придает особую наглядность, некоторым образом так же изначально, как и склонность к насилию, которую проявляет политическое зло, мы - за неимением доказательства, несомненно, располагающегося за пределами нашей досягаемости - обнаруживаем хотя бы в свидетельстве нашей памяти, когда та старается выразительно воссоздать наши самые первые встречи с вопросом о несправедливом и справедливом. Вспоминая детство, я намеренно ставлю несправедливое впереди справедливого - что, впрочем, весьма часто и явно намеренно делают Платон и Аристотель. Разве наше первое вступление в область права не было отмечено возгласом: Это несправедливо!? Этот возглас был криком негодования, всепроникающий характер которого иногда бывает поразительным, если мерить его тем же аршином, что и наши колебания, когда уже во взрослом возрасте от нас требуется высказаться по поводу справедливого в позитивных терминах. Негодование при столкновении с несправедливым намного превосходит то, что Джон Ролз называет "хорошо взвешенными убеждениями" - ведь ни одна теория справедливости не в силах отменить соревнование между такими убеждениями. И вот, вспомним, каковы были ситуации, когда вспыхивало наше негодование. С одной стороны, это были ситуации неравного дележа, находимого нами неприемлемым (ох уж эта модель разделения пирога на равные части, модель, которая, возможно, до сих пор непрестанно преследует наши грезы о справедливом распределении - вплоть до того, что заводит в тупик теорию справедливости!). С другой же стороны, это были не сдержанные обещания, впервые пошатнувшие наше невинное доверие к словам, на котором - о чем нам предстояло узнать впоследствии - зиждутся все обмены, все контракты, все пакты. Кроме того, это были наказания, казавшиеся нам несоразмерными нашим предполагаемым мелким кражам; или похвалы, каковыми, на наш взгляд, произвольно удостаивали кого угодно, только не нас, - словом, незаслуженные вознаграждения. Кратко перечислим эти причины негодования: непропорциональные

13

вознаграждения, нарушенные обещания, несправедливое деление. Разве не прочитываем мы в них задним числом некоторые из очертаний юридического порядка: уголовное право, договорное и обменное право, распределительное правосудие? И более того, не различаем ли мы в негодовании отчетливого ожидания, ожидания слова, которое установит между антагонистами справедливую дистанцию, что положит предел их лобовому столкновению? В этом смутном ожидании победы слова над насилием и состоит моральная интенция негодования.

Но тогда почему не остановить свой выбор на негодовании. Чего не хватает ему для того, чтобы встать вровень с подлинным смыслом справедливости? Недостаточно сказать, что здесь недостает позитивных критериев справедливого. Необходимо еще опознать препятствие, мешающее нам обрести то, что мы только что назвали справедливой дистанцией между антагонистами, участвующими в дележах, обменах и вознаграждениях, которые наше негодование обличает как несправедливые. Этим препятствием выступает желание мести, т. е. притязание принять на себя исполнение правосудия, даже если придется добавить насилие к насилию, страдание к страданию. Значительным достижением в этом отношении оказывается отделение справедливости (правосудия) от мести. В точке мести, точке короткого замыкания, справедливость (правосудие) соответствует установлению дистанции между протагонистами - символом чего в уголовном праве является установление дистанции между преступлением и наказанием. Но как же можно установить такую дистанцию, если не при помощи выхода на сцену некоего третьего, не являющегося ни одним из протагонистов? Тому служит основное уравнение, где справедливое начинает отличаться от не-несправедливого, - уравнение между правосудием и беспристрастностью. Справедливая дистанция, посредничество кого-то третьего, беспристрастность становятся великими синонимами чувства справедливости, путем которой с самого юного возраста заставляло нас следовать наше негодование.

Выше я уже указывал на мотивы моей относительно недавней заботы, направленной на то, чтобы избавить анализ

14

юридического от этико-политической опеки. Затем, пока еще не выходя за рамки мотивационного уровня, я попытался найти в наших воспоминаниях детства свидетельство как бы онтогенетического порядка, выражающее древность наших требований справедливости. Настало время перейти от этих прошлых и настоящих мотиваций к основаниям, способным легитимировать разумный дискурс о несправедливом и справедливом, который предполагается всей юридической деятельностью. Если за эти последние годы я и сумел - иногда за счет некоторой технической усложненности, требуемой аргументированным дискурсом, - развернуть рассуждения, которые читателю предстоит прочесть, то произошло это потому, что философское место справедливого было уже намечено и отграничено в "малой этике", каковой является книга "Восприятие себя как другого". В дальнейших частях этого предисловия я задаюсь целью прояснить связи зависимости между эссе, составляющими книгу "Справедливое", и концептуальными структурами трех исследований, образующих упомянутую этику.

III

Читатель, не вполне знакомый с этими исследованиями, где кратко резюмируется суть моей философской работы, будет, несомненно, благодарен мне, если специально для него я в общих чертах напомню о трех главах книги "Восприятие себя как другого" (эссе VII, VIII и IX), в которых содержится мой вклад в моральную философию.

Архитектура этих глав зиждется на пересечении двух осей, а следовательно, двух направлений чтения. Первое - назовем его "горизонтальной" осью - является направлением диалогического образования Себя (используя предпочитаемый мною термин, самости [ipséité], которую я противопоставляю просто тождественности [mêmeté], чтобы охарактеризовать ту разновидность идентичности, которая соотносится лишь с собой). Второе направление чтения, "вертикальное", относится к иерархическому образованию предикатов, квалифицирующих человеческое действие в терминах нравственности. Философское место

15

справедливого тем самым будет расположено в Себе как другом, в точке пересечения этих двух ортогональных осей и путей чтения, на которых они расставляют вехи. Проговорим сказанное более подробно.

Займемся для начала "горизонтальным" чтением, тематикой которого - как мы только что сказали - является диалогическое образование самости. Философская теория справедливого тем самым находит первую опору в утверждении, согласно которому самость формирует свою идентичность только в структуре отношений, где диалогическое измерение преобладает над монологическим - при том, что мысль, наследующая великой традиции рефлексивной философии, и впадала в искушение ставить в привилегированное положение монологическое измерение. Но этой ссылке на другого - начиная с самых первых опытов размышления об образовании самости - была бы присуща изрядная банальность, и прежде всего ее было бы недостаточно для того, чтобы отметить место, где можно встретиться с вопросом о справедливости, если с самого начала мы четко не договорились бы о различении в значениях понятий "другой" и "другие". Первый другой, если можно так выразиться, предлагает себя в своем лице, в своем голосе, и тем самым обращается ко мне, обозначая меня во втором лице единственного числа. Этот другой есть другой из межличностных отношений. И дружба, противопоставленная справедливости, в этом контексте представляет собой эмблематическое свойство этих непосредственных отношений, совершающих чудо смены ролей между незаменимыми существами. Ты есть ты, который говорит мне "ты", на которое я отвечаю, как любит повторять Эмманюэль Левинас: "Вот я" [me voici], - где я стоит в винительном падеже. И все-таки сколь бы чудесной ни была добродетель дружбы, она не может ни выполнять задач справедливости, ни даже порождать справедливость как отчетливо выраженную добродетель. Добродетель справедливости устанавливается на отношении дистанцированности от другого - такой же изначальной, как отношения близости к другому, предлагаемые в его лице и голосе. Эти отношения к другому, если можно так выразиться, непосредственно опосредствованы особым институтом.

16

Другой сообразно дружбе, есть ты; другой согласно справедливости есть каждый, что отмечено в латинской поговорке: suum cuique tribuere - каждому свое.

Затем - на второй оси этого пути чтения - мы будем исследовать коннотации этого дистрибутивного местоимения, присутствующего во всякой концепции общества как предприятия по распределению ролей, задач, привилегий и повинностей. По правде говоря, мы уже встречались с этим каждым в образцовых ситуациях, где негодование нашей юности воспламенялось против несправедливости: неравный дележ, не сдержанные обещания, несправедливые вознаграждения - им соответствуют институциональные обстоятельства в самом широком смысле, когда справедливость выступает в виде справедливого распределения. Точно так же дела обстоят в тех сложнейших ситуациях, когда взаимодействие между людьми происходит в рамках подсистем, названных Жан-Марком Ферри в "Степенях опыта" ("Les puissances de justice") "порядками признания". При всех этих степенях сложности справедливость - по словам Ролза, с которых начинается его "Теория справедливости", - провозглашает себя в качестве "первой добродетели социальных институтов". Случай с судебными институтами в этом отношении является особым, но он особенно благоприятствует более узкому определению каждого согласно институту: с институтом суда тяжба сталкивает стороны, ставшие "другими" посредством судебной процедуры; точнее говоря, этот институт воплощается в персонаже судьи, который, выступая в качестве третьей стороны процесса, образует фигуру третьего во второй степени; он - оператор справедливой дистанции, устанавливаемой между сторонами судебным процессом. Правда, судья - не единственный, кто исполняет эту функцию третьего во второй степени. Не поддаваясь чрезмерной склонности к симметрии, можно сказать, что судья по отношению к юридическому является тем же, чем адвокат по отношению к морали, а князь или какая-нибудь другая фигура, в которой воплощена суверенная власть, - по отношению к политическому. Но только в фигуре судьи справедливость дает знать о себе как о "первой добродетели социальных институтов".

17

IV

Как бы там ни было, только по поводу второй оси - оси "вертикальной" - можно с полным правом говорить о той же концептуальной архитектуре, что представлена в моральной философии, изложенной в "Восприятии себя как другого". Распределение по трем уровням предикатов, определяющих то, что Чарльз Тейлор в "Истоках самости" (“The Sources of the Self”) называет "сильными оценками" действия, настолько богато смыслами, что именно это распределение сыграло решающую роль в разделении на три главы моих исследований, посвященных нравственности4.

На первом уровне предикат, морально квалифицирующий действие, есть предикат "благой" (bon). Точку зрения, с которой соотносится этот предикат, можно назвать телеологической в той мере, в какой благо обозначает телос всей жизни, состоящей в поисках того, что люди, совершающие поступки, могут считать свершением, счастливым увенчанием. Неслучайно слово "жизнь " произнесено в рамках философии действия. Оно напоминает, что человеческие действия ведомы желанием и, соответственно, нехваткой, и что именно в терминах желания и нехватки можно говорить о стремлении к полной, осуществленной жизни. Эта связь между жизнью, желанием, нехваткой и осуществлением образует уровень моральности (moralité). И именно сюда - следуя условностям языка - я отношу термин "этическое". Тем самым этику я определяю через стремление к благой жизни.

В чем эта первая обусловленность моральности предикатом благой касается исследования справедливого? В том, что сочетание из трех элементов, расположенное на выше рассмотренной горизонтальной оси, сочетание, где "каждый", опосредствованный особым институтом, образует третий член, находит первую формулировку в телеологическом прочтении морального состава действия. Я вновь использую здесь формулировку, предложенную в "Восприятии себя как другого": стремление к свершившейся жизни с другими и для других при справедливых институтах. Справедливость - согласно этому прочтению - образует неотъемлемую часть стремления к благой жизни.

18

Иначе говоря, стремление жить в справедливых институтах относится к тому же уровню нравственности, что и желание личных свершений и желание взаимности в дружбе. Справедливое прежде всего есть объект желания, нехватки, стремления. И выражается оно сначала в оптативе2, а уже потом - в императиве. Здесь знак его укорененности в жизни (скорее в жизни как bios, нежели как zoe)3. Разумеется, не существует такой человеческой жизни, которая не должна быть - согласно сократическому изречению - "изучена". И как раз необходимость этого изучения, сочетаясь с другими требованиями, которые мы собираемся выдвинуть, принуждает нас возвыситься с телеологической точки зрения на деонтологическую. Тем не менее изучения требует именно жизнь, образ жизни. Первый вопрос морального порядка - это не "что я должен делать?", но "как бы я хотел прожить жизнь?" То, что вопрос о справедливом соотносится с этим вопрошанием, Аристотель отметил уже в начале "Никомаховой этики", когда он постулировал, что поиски счастья прекращаются не в одиночестве - и, добавлю я, не в дружбе, - но в среде полиса. Тем самым политика в широком смысле слова образует архитектонику этики. Мы скажем то же самое на языке, более близком к Ханне Арендт: стремление к благой жизни завершает свой путь в со-бытии [inter-esse]. Именно в качестве граждан мы становимся в полном смысле слова людьми. Стремление жить при справедливых институтах означает именно это.

Тезис о примате телеологического подхода в определении идеи справедливого отражается в самой композиции собранных здесь текстов. Независимо от хронологии их публикации в начало книги помещены два эссе, где упор делается на укорененности идеи справедливости в почве философской антропологии. Эссе, начинающееся с вопроса: "кто является субъектом права?", организуется вокруг идеи способности, точнее говоря, идеи человека способного (говорить, действовать, вести внутренний монолог, считать себя ответственным за свои действия). Эссе, помещенное после него, посвящено - более конкретно - последнему из перечисленных понятий, понятию "ответственности": в этом эссе утверждается, что гамму недавних

19

употреблений этого термина можно развернуть вокруг полюса, задаваемого идеей вмененяемости, т. е. идеей, согласно которой действие может быть отнесено на счет агента, считающегося его подлинным автором. Эти две идеи способности (capacité) и вменяемости (imputfbilité), рассматриваемые безотносительно друг друга в лекциях, посвященных каждой из них, обретают новую выразительность через их сближение под эгидой телеологического подхода к идее справедливого, что я и предлагаю в этом предисловии. Если спроецировать их на траекторию стремления к благой жизни, то обнаружится, что они образуют две взаимодополняющих антропологических предпосылки этики справедливого.

^ V

Будем подниматься по пути восхождения с уровня на уровень. За предикатом благой, относящимся к телеологическому уровню, на деонтологическом уровне следует соотнесенность с предикатом обязательный (obligatoire). Это уровень нормы, долга, запрета. Насколько моральная философия не может обойтись без соотнесенности с благом, со стремлением к благой жизни, так как иначе появляется опасность игнорирования укорененности морали в жизни, в желании, в нехватке и в стремлении - настолько же неизбежным кажется переход от стремления к императиву, от желания к запрету. Почему? По той основополагающей причине, что действие предполагает соответствующую способность действовать, которая реализуется в интерактивной плоскости как власть, осуществляемая одним действователем над другим, каковой является рецептором этой власти. Эта власть над другими всегда предоставляет удобную возможность для насилия в его разнообразных формах: начиная от лжи, когда дурному обращению подвергается вроде бы только язык в его инструментальной функции, и заканчивая причинением страданий, находящим кульминацию в обрекании насильственной смерти и в ужасной практике пыток, в которой воля к причинению унижения превышает волю к причинению страданий. Словом, именно по причине несправедливости,

20

которую один человек причиняет другому, моральное суждение, выносимое по поводу действия, должно добавлять к предикату благого предикат обязательного, как правило, в негативной фигуре защищаемого. В этом отношении исследование, выборочно ориентированное на идею справедливого, не может оказаться здесь застигнутым врасплох. То, что мы сказали выше о более раннем осознании несправедливого, нежели справедливого, находит здесь подтверждение и легитимацию. Из-за чего же мы негодуем, когда речь идет о дележе, об обменах, о вознаграждениях, если не из-за несправедливости, которой одни люди подвергают других в силу той власти над, каковую одна воля осуществляет наперекор другой воле?

Но если факт насилия служит главным обстоятельством для перехода от телеологической точки зрения к деонтологической, то он не может выступать в качестве аргумента в поддержку предиката обязательного. Непротиворечивость последнего предиката необходимо еще подтвердить на словах и на деле.

Два обозначения, выдвинутых выше независимо друг от друга, могут при их сопоставлении подвести нас к решающему тезису. Мы говорили - в продолжение раздумий о негодовании - что именно при условии беспристрастности негодование может освободиться от желания мести, побуждающего жертву вершить правосудие самостоятельно. Как мы заметили выше, правило справедливости, упомянутой в предыдущем контексте, воплощается в фигуре судьи как "третьего во второй степени". Сопоставим два обозначения. Что - если не соотнесенность с законом - обеспечивает связь между беспристрастностью суждения и независимостью судьи? Здесь мы оказываемся в средоточии деонтологической точки зрения. Что обязывает в обязанности, так это отстаивание универсальной значимости, придаваемой идее закона.

В "Восприятии себя как другого" я занимался развертыванием значений, имплицитных для такого отстаивания универсальной значимости, придаваемой идее закона, во второй раз взяв в качестве путеводителя троичное образование, состоящее из собственного, ближнего и дальнего. Здесь, однако, я не воспользуюсь

21

аргументацией в кантовском стиле, которая позволяет переписывать троичное образование уровня порядка в терминах троичного образования второго уровня, совпадающего в основном, с тремя формулами Кантова императива: императива универсализации максимы действия, уважения к человечеству в моей личности и в личностях других, а также установления порядка целей, субъекты которого одновременно являются и его законодателями. Скорее я сосредоточусь на важной мутации, через которую проходит смысл справедливости, при переходе с телеологической на деонтологическую точку зрения. Основной ставкой здесь является формальный статус, придаваемый упомянутому универсальному отстаиванию, когда закон выступает не просто как моральный закон, но как закон юридический. В нескольких словах напомню тезис, который я защищаю в "Восприятии себя как другого" и который я далее развиваю в статье 1991 г., включенной в "Лекции I. Вокруг политического" (Lectures I, Autour de politique) под заглавием "Справедливое между законным и благим".5

На деонтологическом уровне идея "справедливого" отнюдь не обретает ту непротиворечивость, что позволила бы ей избавиться от всякой соотнесенности с "благим" (и, как мы добавим впоследствии, от всякого обращения к инстанции практической мудрости), так как причины, зависящие от самого содержания отстаивания универсальности, способствуют тому, что эта последняя "оказывается разорванной" между своей неустранимой соотнесенностью с благом и тем неустранимым притяжением, что оказывает на нее чисто процедурный статус операций, составляющих юридическую практику.6

Чтобы довести мою аргументацию до логического конца, я принимаю - как бы предварительно - описание общества, сделанное Джоном Ролзом в 'Теории справедливости", как гигантского предприятия по распределению благ, начиная с исчисляемых в денежном выражении, таких, как вознаграждения, поместья, социальные выгоды: переходя далее к благам, в денежном выражении не исчисляемым, таким, как гражданство, безопасность, здоровье, просвещение; и заканчивая такими благами, как руководящие должности, власть и ответственность,

22

осуществляемые в рамках всевозможных институтов. Все эти блага составляют объекты распределения. И осуществление этого распределения оказывается проблемным, поскольку здесь в основном мы имеем дело с арифметически неравными дележами. Тогда вопрос заключается в том, чтобы узнать, существуют ли неравные распределения, более справедливые или менее несправедливые, чем остальные. Мы знаем решение Ролза: главное в нем - ассоциация деонтологической точки зрения с контрактуалистской традицией, когда обращение к общепринятым процедурам дележа облегчает решение, свойственное деонтологическому подходу вообще, без соотнесения с субстанциальным составом распределяемых благ. Для этого необходимо вообразить некую изначальную (и нереальную) ситуацию, когда партнеры, гипотетически поставленные в ситуацию обоюдной честности (fairness), выбирают из нескольких принципов справедливости такие принципы, которые могут быть приняты всеми. Процедурный характер операции, определяющей выбор правила справедливости и, как известно, состоящей в максимизации минимальной части при всех неравных дележах, тем самым возникает благодаря сочетанию деонтологической точки зрения и весьма своеобразной формы контрактуализма, связанной с гипотезой об изначальной ситуации в рамках притчи о покрове неведения. Тезис, предложенный мною тогда на дискуссии, который я охотно превратил бы во вторую теорему моей теории справедливого - после теоремы, согласно коей смысл справедливости органически связан со стремлением к благой жизни, состоит в том, что смысл справедливости, возведенный на уровень формализма, требуемого контрактуалистской версией деонтологической точки зргния, не может стать полностью независимым от всякой соотнесенности с благом в силу природы самой проблемы, выдвигаемой идеей справедливого распределения, а именно - учета реальной разнородности распределяемых благ. Иначе говоря, деонтологический уровень, с полным основанием считающийся привилегированным уровнем соотнесения с идеей справедливого, не может автономизироваться до такой степени, чтобы образовать единственный уровень такого соотнесения.

23

Именно под эгидой этой второй теоремы мы посчитали возможным сгруппировать известное количество эссе, в первом из которых заново и с большей критичностью ставится только что сформулированный вопрос: "возможна ли чисто процедурная теория справедливости?" За этим эссе последовал критический разбор трудов Ролза, написанных после "Теории справедливости", в которых автор конкретизирует культурные и политические условия, при коих теория справедливости может вписаться в практику демократических обществ; предложенные Ролзом дополнения и исправления отнюдь не опровергают формальных аргументов, достаточных для разработки теории справедливости, но с образцовой интеллектуальной честностью ориентируют нашу собственную дискуссию на условия осуществления справедливости, каковые я впоследствии расположил в третьем регистре моей моральной теории - эту точку зрения я помещаю под эгидой практической мудрости.

Следующее далее исследование теорий, представляющее собой ярко выраженную апологию плюрализма инстанций справедливости, я посвящаю фронтальному оспариванию процедурного формализма Ролза. Здесь я сопоставляю тезисы Майкла Уолцера из его "Сфер справедливости", характерные для того, что по ту сторону Атлантики называют "контекстуализмом" или "коммунитаризмом", с тезисами Люка Болтанского и Лорана Тевено, в которых предлагается иное разложение считающейся неделимой идеи справедливости, на сей раз исходя из идеи оправдания в квалификационных испытаниях, относящихся к сфере дифференцированных экономии авторитета.

Затем идут два моих исследования, обращающиеся уже не к теме неделимости идеи справедливости - теме, неотделимой от формального статуса справедливости: речь в них идет о том, чтобы выяснить, образует ли гражданство - т. е. модальности принадлежности к политическому телу - распределяемое благо, гомогенное тем, что мы кратко перечисляли выше. Тем самым размышлениями о справедливом вновь вводится вопрос о политическом, а ведь первоначально мы хотели вывести справедливость из-под эгиды проблематики власти, суверенитета, насилия и политического зла. Я не сказал бы, что в этом случае

24

политическое мстит; я просто скажу, что политическое не позволяет о себе забывать и что его загадочный характер только укрепляется в результате усилий, направленных на сообразование его с другими очагами юридического, при помощи согласованного разложения унитарной идеи справедливости. "Юридическое целое", вдохновляемое размножением инстанций правосудия, терпит точно такой же крах, что и "политическое целое", от которого мы поначалу хотели отмежеваться.

Совсем тонкая линия связывает эту группу исследований и смежную с ней группу, где мы видим, как Ханна Арендт пытается вывести теорию политического суждения из Кантовой теории суждения вкуса, содержащейся в "Критике способности суждения". Помимо моего неоднократно выраженного восхищения трудами Ханны Арендт, меня подвигли включить это исследование именно в этот сборник и именно на этом месте многочисленные ссылки на "акт суждения" - так сама Арендт озаглавила, к несчастью, незавершенный третий том ее великой трилогии "Мышление, воление, суждение" ("Thinking, Willing, Judging"). Для понимания полноты замысла предлагаемой читателю книги важно напомнить, что акты (о)суждения производятся не только в судах - настойчивость, с которой мы делаем судебное привилегированным очагом юридического могла бы навести на противоположную - и ошибочную - мысль. Хорошо, что возвращение к третьей "Критике" Канта вновь ставит в центр нашего рассмотрения проблематику рефлективных суждений, которые у самого Канта охватывают, кроме суждений вкуса, еще и суждения телеологические, а через них и всю Кантову философию истории. Тем самым мы предполагаем возможность заново заняться теорией справедливости в рамках по преимуществу кантианской проблематики, если перенацелим наше внимание с "Критики практического разума" на "Критику способности суждения".

VI

В некотором смысле именно этому требованию удовлетворяет третья группа исследований, располагаемых нами в регистре

25

третьей точки зрения, которая в "Восприятии себя как другого" отличается и от телеологической, и от деонтологической точки зрения и называется точкой зрения практической мудрости. Воспользуюсь этим переходом и сразу предостерегу своих читателей от того, чтобы сводить мой вклад в обсуждение моральной проблемы к противопоставлению телеологического и деонтологического подходов. Наперекор этой редукционистской тенденции я скажу, что два эссе из "Восприятия себя как другого", посвященные двум уровням морального суждения, управляемым предикатами благой и обязательный, на мой взгляд, представляют собой лишь упражнения, предваряющие то, в конечном счете больше всего меня тревожащее прямое столкновение с реальными ситуациями, которое я в совокупности связываю с трагизмом действия. Именно на этой стадии от морального сознания и совести требуется выносить сингулярные решения, принимаемые в условиях неопределенности и тяжелого конфликта. Главное эссе на эту тему ("Санкция, реабилитация, прощение"), размышляющее в русле практической мудрости, посвящено структуре морального суждения в сингулярной ситуации. Под именованием практической мудрости возвращается Аристотелева добродетель phronesis [разумность], получившая новые интерпретации у Хайдеггера и Гадамера. Тезис, в общих чертах представленный выше, согласно коему деонтологическая точка зрения не может затемнить телеологическую точку зрения в плоскости общей теории справедливости, тем самым обретает дополнение, согласно которому как справедливое квалифицируется сингулярное решение, принятое в обстановке конфликта и неопределенности. Глубокой убежденностью заканчивается путь поисков справедливости, начатый стремлением жить при правосудных институтах и ратифицированный правилами правосудия, процедурному формализму которых удается гарантировать беспристрастность.

Теперь я могу сказать, что если моя собственная рефлексия о справедливом нашла свой преимущественный объект в судебных институтах, то это произошло только потому, что в них отчетливо прочитывается требование доведения идеи правосудного до конечной стадии тяжбы, когда право высказывается

26

здесь и теперь. Но мы впали бы в заблуждение, противоположное исключительности формализма, если бы сочли проблематику применения нормы не просто второстепенной, но даже незначительной на взгляд юридической теории, достойной этого имени. На самом деле к этой ошибочной недооценке можно прийти либо из-за использования чисто механической концепции применения нормы к конкретным случаям, либо в силу применения произвольной концепции вынесения приговора. Вся эта проблематика, которую я рискну обозначить прилагательным фронетическая, состоит в изучении срединной зоны, где формируется суждение - на полпути между доказательством, подчиняющимся логическим условиям, и софизмом, мотивированным склонностью к соблазну или искушением устрашения. Эту срединную зону можно называть различными терминами - сообразно задействованным стратегиям: риторической, в той мере, в какой риторика, согласно определению Аристотеля, состоит в том, чтобы давать "ответ" диалектике, понимаемой как учение о вероятных рассуждениях; герменевтической, в той мере, в какой эта стратегия подразумевает применение понимания и объяснения; поэтической, в той мере, в какой применение решения, подходящего для сингулярной ситуации, относится к сфере того, что - вслед за Кантом - мы называем продуктивным воображением, чтобы отличить его от воображения просто репродуктивного.7

Сегодня я сказал бы, что в рефлективном суждении из третьей Кантовой "Критики" сочетаются три свойства, выделяемые тремя дисциплинами: вероятность, подводимость под логическую категорию (или применимость), новизна (innovation). Таким образом, третья теорема концепции справедливого, развернутой в исследованиях этого сборника, состоит в том, что чувство справедливости, которое сохраняет укорененность в стремлении к благой жизни и находит наиболее аскетичную рациональную формулировку в процедурном формализме, достигает конкретной полноты только на стадии применения нормы к ситуативной реализации суждения.

Вокруг этой теоремы можно сгруппировать четыре исследования, составляющие третью группу собранных здесь текстов.

27

Порядок, соблюдаемый в рамках этой группы, соответствует двойной задаче: отметить эпистемологическую значимость акта (о)суждения и проследить за развертыванием этого акта вплоть до его завершения во времени.

Так, в эссе, озаглавленном "Интерпретация и/или аргументация", с фазой дебатов в рамках судебного процесса сопрягается проблематика, которую мы только что разместили под эгидой рефлексирующего суждения. Мы видим, как, по существу, именно на стадии дебатов сталкиваются и переплетаются аргументации, где господствует логика вероятного, и интерпретации, где преобладает новаторская мощь воображения, задействованная в самом производстве аргументов.

В этой связи, в следующем эссе, мы переходим к моменту, когда произносится речь, где высказывается право: это момент акта суждения в точном смысле слова. Суждение обладает не только логическим составом в качестве акта дискурса, но еще и моральным составом - в той мере, в какой конечная целенаправленность акта (о)суждения, а именно его ориентация на укрепление гражданского мира, превосходит сиюминутную целенаправленность акта, кладущего конец неопределенности.

Какой бы ни была ставка этой рефлексии, вновь приводящей нас к нашим изначальным рассуждениям о разыгрывающейся на стыке между юридическим и политическим конфронтации между миром и войной, мы все-таки не захотели прерывать мысль на той грезе о мире, которая составляет своеобразную утопию права. В исследовании, озаглавленном "Санкция, реабилитация, прощение", мы задались целью проследить окончательную судьбу акта (о)суждения, даже после вынесения приговора, а именно - в исполнении наказания. Тем самым мы засвидетельствовали, что стремление жить при справедливых институтах, и в особенности при правосудных судебных институтах, не ограничивается подведением судебного дела под некую норму, но завершается в самом применении наказания. Нам показалось, что в конечном итоге именно в мерах реабилитации, позволяющих виновному быть восстановленным во всей полноте его юридической правомочности и в осуществлении его гражданства, акт (о)суждения воздает должное своей конечной

28

цели: укреплению гражданского мира.

В заключении книги мы поместили эссе, озаглавленное "Совесть и закон" - по той простой причине, что два понятия, сводимые в этом заглавии, обозначают соответственно две значительнейшие проблемы, которыми занимается теория справедливости: проблему самости, пребывающей в поисках своей морально идентичности, и проблему предикатов, главенствующих при моральной квалификации человеческого действия.

В качестве заглавия для этого сборника статей мы избрали простое субстантивированное прилагательное Справедливое. Этот термин приложим и к людям, и к действиям, и к институтам. Обо всех них мы можем сказать, что они являются справедливыми либо несправедливыми. Но с другой точки зрения, с точки зрения уровня, где формируется акт суждения, упомянутый предикат можно распределить по нескольким значениям. Так, в телеологическом плане стремления к благой жизни справедливое является аспектом благого, соотнесенного с другим (relatif a l'autre). В деонтологическом плане обязательства справедливое отождествляется с законным. Остается дать имя справедливому в плоскости практической мудрости - там, где выносится ситуативное суждение; и предлагаемый мной ответ гласит, что справедливое здесь уже не является ни благим, ни законным, но является беспристрастным (l'équitable). Беспристрастное - это такая фигура, в которой воплощается идея справедливого в ситуациях неопределенности и конфликта или же - высказываясь до конца - в обычном или чрезвычайном режиме трагизма действия.

29
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Похожие:

Справедливое iconПрограмма партии «Гражданская платформа»
Свободный гражданин, справедливое общество, ответственное государство, эффективная экономика
Справедливое iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Справедливое iconВлияние на историю через пост и молитву Дерек Принс
Резолюцией Сената cша признающею высшую власть и справедливое правление Всемогущего Бога как над отдельными личностями, так и над...
Справедливое icon1. Предмет макроэкономики. Основные проблемы и цели макроэкономического регулирования
Высокий ур-нь занятости насел-ия Стабильн ур-нь цен Достиж-ие эффективности пр-ва Справедливое распределение доходов Поддержание...
Справедливое iconК важнейшим философским вопросам, касающимся взаимоотношений между...
Человек не только познает мир как сущее, стремясь раскрыть его объективную логику, но и оценивает действительность, пытаясь понять...
Справедливое iconРезолюцией Сената cша признающею высшую власть и справедливое провление...
Ии исповедовать свои грехи и преступления, не оставляя при этом твердой надежды, что искреннее покаяние влечёт за собой милость и...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница