Название книги


НазваниеНазвание книги
страница6/10
Дата публикации13.07.2013
Размер2.4 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Право > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
5

Еще совсем недавно двор Арканарских королей был одним из самых

просвещенных в Империи. При дворе содержались ученые, в большинстве,

конечно, шарлатаны, но и такие, как Багир Киссэнский, открывший

сферичность планеты; лейб-знахарь Тата, высказавший гениальную догадку о

возникновении эпидемий от мелких, незаметных глазу червей, разносимых

ветром и водой; алхимик Синда, искавший, как все алхимики, способ

превращать глину в золото, а нашедший закон сохранения вещества. Были при

Арканарском дворе и поэты, в большинстве блюдолизы и льстецы, но и такие,

как Пэпин Славный, автор исторической трагедии "Поход на север"; Цурэн

Правдивый, написавший более пятисот баллад и сонетов, положенных в народе

на музыку; а также Гур Сочинитель, создавший первый в истории Империи

светский роман - печальную историю принца, полюбившего прекрасную

варварку. Были при дворе и великолепные артисты, танцоры, певцы.

Замечательные художники покрывали стены нетускнеющими фресками, славные

скульпторы украшали своими творениями дворцовые парки. Нельзя сказать,

чтобы Арканарские короли были ревнителями просвещения или знатоками

искусств. Просто это считалось приличным, как церемония утреннего одевания

или пышные гвардейцы у главного входа. Аристократическая терпимость

доходила порой до того, что некоторые ученые и поэты становились заметными

винтиками государственного аппарата. Так всего полстолетия назад

высокоученый алхимик Ботса занимал ныне упраздненный за ненадобностью пост

министра недр, заложил несколько рудников и прославил Арканар

удивительными сплавами, секрет которых был утерян после его смерти. А

Пэпин Славный вплоть до недавнего времени руководил государственным

просвещением, пока министерство истории и словесности, возглавляемое им,

не было признано вредным и растлевающим умы.

Бывало, конечно, и раньше, что художника или ученого, неугодного

королевской фаворитке, тупой и сладострастной особе, продавали за границу

или травили мышьяком, но только дон Рэба взялся за дело по-настоящему. За

годы своего пребывания на посту всесильного министра охраны короны он

произвел в мире арканарской культуры такие опустошения, что вызвал

неудовольствие даже у некоторых благородных вельмож, заявлявших, что двор

стал скучен и во время балов ничего не слышишь, кроме глупых сплетен.

Багир Киссэнский, обвиненный в помешательстве, граничащим с

государственным преступлением, был брошен в застенок и лишь с большим

трудом вызволен Руматой и переправлен в метрополию. Обсерватория его

сгорела, а уцелевшие ученики разбежались кто куда. Лейб-знахарь Тата

вместе с пятью другими лейб-знахарями оказался вдруг отравителем,

злоумышлявшим по наущению герцога Ируканского против особы короля, под

пыткой признался во всем и был повешен на королевской площади. Пытаясь

спасти его, Румата роздал тридцать килограммов золота, потерял четырех

агентов (благородных донов, не ведавших, что творят), едва не попался сам,

раненный во время попытки отбить осужденных, но сделать ничего не смог.

Это было его первое поражение, после которого он понял, наконец, что дон

Рэба фигура не случайная. Узнав через неделю, что алхимика Синду

намереваются обвинить в сокрытии от казны тайны философского камня,

Румата, разъяренный поражением, устроил у дома алхимика засаду, сам,

обернув лицо черной тряпкой, обезоружил штурмовиков, явившихся за

алхимиком, побросал их, связанных, в подвал и в ту же ночь выпроводил так

ничего и не понявшего Синду в пределы Соана, где тот, пожав плечами, и

остался продолжать поиски философского камня под наблюдением дона Кондора.

Поэт Пэпин Славный вдруг постригся в монахи и удалился в уединенный

монастырь. Цурэн Правдивый, изобличенный в преступной двусмысленности и

потакании вкусам низших сословий, был лишен чести и имущества, пытался

спорить, читал в кабаках теперь уже откровенно разрушительные баллады,

дважды был смертельно бит патриотическими личностями и только тогда

поддался уговорам своего большого друга и ценителя дона Руматы и уехал в

метрополию. Румата навсегда запомнил его, иссиня-бледного от пьянства, как

он стоит, вцепившись тонкими руками в ванты, на палубе уходящего корабля и

звонким, молодым голосом выкрикивает свой прощальный сонет "Как лист

увядший падает на душу". Что же касается Гура Сочинителя, то после беседы

в кабинете дона Рэбы он понял, что Арканарский принц не мог полюбить

вражеское отродье, сам бросал на Королевской площади свои книги в огонь и

теперь, сгорбленный, с мертвым лицом, стоял во время королевских выходов в

толпе придворных и по чуть заметному жесту дона Рэбы выступал вперед со

стихами ультрапатриотического содержания, вызывающими тоску и зевоту.

Артисты ставили теперь одну и ту же пьесу - "Гибель варваров, или маршал

Тоц, король Пиц Первый Арканарский". А певцы предпочитали в основном

концерты для голоса с оркестром. Оставшиеся в живых художники малевали

вывески. Впрочем, двое или трое ухитрились остаться при дворе и рисовали

портреты короля с доном Рэбой, почтительно поддерживающим его под локоть

(разнообразие не поощрялось: король изображался двадцатилетним красавцем в

латах, а дон Рэба - зрелым мужчиной со значительным лицом).

Да, Арканарский двор стал скучен. Тем не менее вельможи, благородные

доны без занятий, гвардейские офицеры и легкомысленные красавицы доны одни

из тщеславия, другие по привычке, третьи из страха - по-прежнему каждое

утро наполняли дворцовые приемные. Говоря по чести, многие вообще не

заметили никаких перемен. В концертах и состязаниях поэтов прошлых времен

они более всего ценили антракты, во время которых благородные доны

обсуждали достоинства легавых, рассказывали анекдоты. Они еще были

способны на не слишком продолжительный диспут о свойствах существ

потустороннего мира, но уж вопросы о форме планеты и о причинах эпидемий

полагали попросту неприличными. Некоторое уныние вызвало у гвардейских

офицеров исчезновение художников, среди которых были мастера изображать

обнаженную натуру...

Румата явился во дворец, слегка запоздав. Утренний прием уже начался.

В залах толпился народ, слышался раздраженный голос короля и раздавались

мелодичные команды министра церемоний, распоряжающегося одеванием его

величества. Придворные в основном обсуждали ночное происшествие. Некий

преступник с лицом ируканца проник во дворец, вооруженный стилетом, убил

часового и ворвался в опочивальню его величества, где якобы и был

обезоружен лично доном Рэбой, схвачен и по дороге в Веселую Башню разорван

в клочья обезумевшей от преданности толпой патриотов. Это было уже шестое

покушение за последний месяц, и поэтому сам факт покушения интереса почти

не вызвал. Обсуждались только детали. Румата узнал, что при виде убийцы

его величество приподнялся на ложе, заслонив собою прекрасную дону Мидару,

и произнес исторические слова: "Пшел вон, мерзавец!" Большинство охотно

верило в исторические слова, полагая, что король принял убийцу за лакея. И

все сходились во мнении, что дон Рэба, как всегда, начеку и несравненен в

рукопашной схватке. Румата в приятных выражениях согласился с этим мнением

и в ответ рассказал только что выдуманную историю о том, как на дона Рэбу

напали двенадцать разбойников, троих он уложил на месте, а остальных

обратил в бегство. История была выслушана с большим интересом и

одобрением, после чего Румата как бы случайно заметил, что историю эту

рассказал ему дон Сэра. Выражение интереса немедленно исчезло с лиц

присутствующих, ибо каждому было известно, что дон Сэра - знаменитый дурак

и враль. О доне Окане никто не говорил ни слова. Об этом либо еще не

знали, либо делали вид, что не знают.

Рассыпая любезности и пожимая ручки дамам, Румата мало-помалу

продвигался в первые ряды разряженной, надушенной, обильно потеющей толпы.

Благородное дворянство вполголоса беседовало. "Вот-вот, та самая кобыла.

Она засеклась, но будь я проклят, если не проиграл ее тем же вечером дону

Кэу..." "Что же касается бедер, благородный дон, то они необыкновенной

формы. Как это сказано у Цурэна... М-м-м... Горы пены прохладной...

М-м-м... Нет, холмы прохладной пены... В общем мощные бедра". "Тогда я

тихонько открываю окно, беру кинжал в зубы и, представьте себе, мой друг,

чувствую, что решетка подо мной прогибается...", "Я съездил ему по зубам

эфесом меча, так что эта серая собака дважды перевернулась через голову.

Вы можете полюбоваться на него, вон он стоит с таким видом, будто имеет на

это право...", "...А дон Тамэо наблевал на пол, поскользнулся и упал

головой в камин...", "...Вот монах ей и говорит: "Расскажи-ка мне,

красавица, твой сон... Га-га-га!.."

Ужасно обидно, думал Румата. Если меня сейчас убьют, эта колония

простейших будет последним, что я вижу в своей жизни. Только внезапность.

Меня спасет внезапность. Меня и Будаха. Улучить момент и внезапно напасть.

Захватить врасплох, не дать ему раскрыть рта, не дать убить меня, мне

совершенно незачем умирать.

Он пробрался к дверям опочивальни и, придерживая обеими руками мечи,

слегка согнув по этикету ноги в коленях, приблизился к королевской

постели. Королю натягивали чулки. Министр церемоний затаив дыхание

внимательно следил за ловкими руками двух камердинеров. Справа от

развороченного ложа стоял дон Рэба, неслышно беседуя с длинным костлявым

человеком в военной форме серого бархата. Это был отец Цупик, один из

вождей арканарских штурмовиков, полковник дворцовой охраны. Дон Рэба был

опытным придворным. Судя по его лицу, речь шла не более чем о статьях

кобылы или о добродетельном поведении королевской племянницы. Отец же

Цупик, как человек военный и бывший бакалейщик, лицом владеть не умел. Он

мрачнел, кусал губу, пальцы его на рукояти меча сжимались и разжимались; и

в конце концов он вдруг дернул щекой, резко повернулся и, нарушая все

правила, пошел вон из опочивальни прямо на толпу оцепеневших от такой

невоспитанности придворных. Дон Рэба, извинительно улыбаясь, поглядел ему

вслед, а Румата, проводив глазами нескладную серую фигуру, подумал: "Вот и

еще один покойник". Ему было известно о трениях между доном Рэбой и серым

руководством. История коричневого капитана Эрнста Рема готова была

повториться.

Чулки были натянуты. Камердинеры, повинуясь мелодичному приказу

министра церемоний, благоговейно, кончиками пальцев, взялись за

королевские туфли. Тут король, отпихнув камердинеров ногами, так резко

повернулся к дону Рэбе, что живот его, похожий на туго набитый мешок,

перекатился на одно колено.

- Мне надоели ваши покушения! - истерически завизжал он. - Покушения!

Покушения! Покушения!.. Ночью я хочу спать, а не сражаться с убийцами!

Почему нельзя сделать, чтобы они покушались днем? Вы дрянной министр,

Рэба! Еще одна такая ночь, и я прикажу вас удавить! (Дон Рэба поклонился,

прижимая руку к сердцу.) После покушений у меня болит голова!

Он внезапно замолчал и тупо уставился на свой живот. Момент был

подходящий. Камердинеры замешкались. Прежде всего следовало обратить на

себя внимание. Румата вырвал у камердинера правую туфлю, опустился перед

королем на колено и стал почтительно насаживать туфлю на жирную, обтянутую

шелком ногу. Такова была древнейшая привилегия рода Руматы -

собственноручно обувать правую ногу коронованных особ империи. Король

мутно смотрел на него. В глазах его вспыхнул огонек интереса.

- А, Румата! - сказал он. - Вы еще живы? А Рэба обещал мне удавить

вас! - он захихикал. - Он дрянной министр, этот Рэба. Он только и делает,

что обещает. Обещал искоренить крамолу, а крамола растет. Каких-то серых

мужланов понапихал во дворец... Я болен, а он всех лейб-знахарей

поперевешал.

Румата кончил надевать туфлю и, поклонившись, отступил на два шага.

Он поймал на себе внимательный взгляд дона Рэбы и поспешил придать лицу

высокомерно-тупое выражение.

- Я совсем больной, - продолжал король, - у меня же все болит. Я хочу

на покой. Я бы уже давно ушел на покой, так вы же все пропадете без меня,

бараны...

Ему надели вторую туфлю. Он встал и сейчас же охнул, скривившись, и

схватился за колено.

- Где знахари? - завопил он горестно. - Где мой добрый Тата? Вы

повесили его, дурак! А мне от одного его голоса становилось легче!

Молчите, я сам знаю, что он отравитель! И плевать я на это хотел! Что тут

такого, что он отравитель? Он был зна-а-аахарь! Понимаете, убийца?

Знахарь! Одного отравит, другого вылечит! А вы только травите! Лучше бы вы

сами повесились! (Дон Рэба поклонился, прижимая руку к сердцу, и остался в

таком положении.) Ведь всех же повесили! Остались одни ваши шарлатаны! И

попы, которые поят меня святой водой вместо лекарства... Кто составит

микстуру? Кто разотрет мне ногу мазью?

- Государь! - во весь голос сказал Румата, и ему показалось, что во

дворце все замерло. - Вам стоит приказать, и лучший лекарь Империи будет

во дворце через полчаса!

Король оторопело уставился на него. Риск был страшный. Дону Рэбе

стоило только мигнуть... Румата физически ощутил, сколько пристальных глаз

смотрят сейчас на него поверх оперения стрел, - он-то знал, зачем идут под

потолком спальни ряды круглых черных отдушин. Дон Рэба тоже смотрел на

него с выражением вежливого и благожелательного любопытства.

- Что это значит? - брюзгливо осведомился король. - Ну, приказываю,

ну, где ваш лекарь?

Румата весь напрягся. Ему казалось, что наконечники стрел уже колют

его лопатки.

- Государь, - быстро сказал он, - прикажите дону Рэбе представить вам

знаменитого доктора Будаха!

Видимо, дон Рэба все-таки растерялся. Главное было сказано, а Румата

был жив. Король перекатил мутные глаза на министра охраны короны.

- Государь, - продолжал Румата, теперь уже не торопясь и надлежащим

слогом. - Зная о ваших поистине невыносимых страданиях и памятуя о долге

моего рода перед государями, я выписал из Ирукана знаменитого

высокоученого лекаря доктора Будаха. К сожалению, однако, путь доктора

Будаха был прерван. Серые солдаты уважаемого дона Рэбы захватили его на

прошлой неделе, и дальнейшая его судьба известна одному только дону Рэбе.

Я полагаю, что лекарь где-то поблизости, скорее всего в Веселой Башне, и я

надеюсь, что странная неприязнь дона Рэбы к лекарям еще не отразилась

роковым образом на судьбе доктора Будаха.

Румата замолчал, сдерживая дыхание. Кажется, все обошлось

превосходно. Держись, дон Рэба! Он взглянул на министра - и похолодел.

Министр охраны короны нисколько не растерялся. Он кивал Румате с ласковой

отеческой укоризной. Этого Румата никак не ожидал. Да он в восторге,

ошеломленно подумал Румата. Зато король вел себя, как ожидалось.

- Мошенник! - заорал он. - Удавлю! Где доктор? Где доктор, я вас

спрашиваю! Молчать! Я вас спрашиваю, где доктор?

Дон Рэба выступил вперед, приятно улыбаясь.

- Ваше величество, - сказал он, - вы поистине счастливый государь,

ибо у вас так много верных подданных, что они порой мешают друг другу в

стремлении услужит вам. (Король тупо смотрел на него.) Не скрою, как и

все, происходящее в вашей стране, был мне известен и благородный замысел

пылкого дона Руматы. Не скрою, что я выслал навстречу доктору Будаху наших

серых солдат - исключительно для того, чтобы уберечь почтенного пожилого

человека от случайностей дальней дороги. Не буду я скрывать и того, что не

торопился представить Будаха Ируканского вашему величеству...

- Как же это вы осмелились? - укоризненно спросил король.

- Ваше величество, дон Румата молод и столь же неискушен в политике,

сколь многоопытен в благородной схватке. Ему и невдомек, на какую низость

способен герцог Ируканский в своей бешеной злобе против вашего величества.

Но мы-то с вами это знаем, государь, не правда ли? (Король покивал.) И

поэтому я счел необходимым произвести предварительно небольшое

расследование. Я бы не стал торопиться, но если вы, ваше величество

(низкий поклон королю), и дон Румата (кивок в сторону Руматы) так

настаиваете, то сегодня же после обеда доктор Будах, ваше величество,

предстанет перед вами, чтобы начать курс лечения.

- А вы не дурак, дон Рэба, - сказал король, подумав. - Расследование

это хорошо. Это никогда не мешает. Проклятый ируканец... - Он взвыл и

снова схватился за колено. - Проклятая нога! Так, значит, после обеда?

Будем ждать.

И король, опираясь на плечо министра церемоний, медленно прошел в

тронный зал мимо ошеломленного Руматы. Когда он погрузился в толпу

расступающихся придворных, дон Рэба приветливо улыбнулся Румате и спросил:

- Сегодня ночью вы, кажется, дежурите при опочивальне принца? Я не

ошибаюсь?

Румата молча поклонился.

Румата бесцельно брел по бесконечным коридорам и переходам дворца,

темным, сырым, провонявшим аммиаком и гнилью, мимо роскошных, убранных

коврами комнат, мимо запыленных кабинетов с узкими зарешеченными окнами,

мимо кладовых, заваленных рухлядью с ободранной позолотой. Людей здесь

почти не было. Редкий придворный рисковал посещать этот лабиринт в тыльной

части дворца, где королевские апартаменты незаметно переходили в

канцелярии министерства охраны короны. Здесь было легко заблудиться. Все

помнили случай, когда гвардейский патруль, обходивший дворец по периметру,

был напуган истошными воплями человека, тянувшего к нему сквозь решетку

амбразуры исцарапанные руки. "Спасите меня! - кричал человек. - Я

камер-юнкер! Я не знаю, как выбраться! Я два дня ничего не ел! Возьмите

меня отсюда!" (Десять дней между министром финансов и министром двора шла

оживленная переписка, после чего решено было все-таки выломать решетку, и

на протяжении этих десяти дней несчастного камер-юнкера кормили, подавая

ему мясо и хлеб на кончике пики.) Кроме того, здесь было небезопасно. В

тесных коридорах сталкивались подвыпившие гвардейцы, охранявшие особу

короля, и подвыпившие штурмовики, охранявшие министерство. Резались

отчаянно, а удовлетворившись, расходились, унося раненых. Наконец здесь

бродили и убиенные. За два века их накопилось во дворце порядочно.

Из глубокой ниши в стене выступил штурмовик-часовой с топором

наготове.

- Не велено, - мрачно объявил он.

- Что ты понимаешь, дурак! - небрежно сказал Румата, отводя его

рукой.

Он слышал, как штурмовик нерешительно топчется сзади, и вдруг поймал

себя на мысли о том, что оскорбительные словечки и небрежные жесты

получаются у него рефлекторно, что он уже не играет высокородного хама, а

в значительной степени стал им. Он представил себя таким на Земле, и ему

стало мерзко и стыдно. Почему? Что со мной произошло? Куда исчезло

воспитание и взлелеянное с детства уважение и доверие к себе подобным, к

человеку, к замечательному существу, называемому "человек"? А ведь мне уже

ничто не поможет, подумал он с ужасом. Ведь я же их по-настоящему ненавижу

и презираю... Не жалею, нет - ненавижу и презираю. Я могу сколько угодно

оправдывать тупость и зверство этого парня, мимо которого я сейчас

проскочил, социальные условия, жуткое воспитание, все, что угодно, но я

теперь отчетливо вижу, что это мой враг, враг всего, что я люблю, враг

моих друзей, враг того, что я считаю самым святым. И ненавижу я его не

теоретически, не как "типичного представителя", а его самого, его как

личность. Ненавижу его слюнявую морду, вонь его немытого тела, его слепую

веру, его злобу ко всему, что выходит за пределы половых отправлений и

выпивки. Вот он топчется, этот недоросль, которого еще полгода назад

толстопузый папаша порол, тщась приспособить к торговле лежалой мукой и

засахарившимся вареньем, сопит, стоеросовая дубина, мучительно пытаясь

вспомнить параграфы скверно вызубренного устава, и никак не может

сообразить, нужно ли рубить благородного дона топором, орать ли "караул!"

или просто махнуть рукой - все равно никто не узнает. И он махнет на все

рукой, вернется в свою нишу, сунет в пасть ком жевательной коры и будет

чавкать, пуская слюни и причмокивая. И ничего на свете он не хочет знать,

и ни о чем на свете он не хочет думать. Думать! А чем лучше орел наш дон

Рэба? Да, конечно, его психология запутанней и рефлексы сложней, но мысли

его подобны вот этим пропахшим аммиаком и преступлениями лабиринтам

дворца, и он совершенно уже невыносимо гнусен - страшный преступник и

бессовестный паук. Я пришел сюда любить людей, помочь им разогнуться,

увидеть небо. Нет, я плохой разведчик, подумал он с раскаянием. Я никуда

не годный историк. И когда это я успел провалиться в трясину, о которой

говорил дон Кондор? Разве бог имеет право на какое-нибудь чувство, кроме

жалости?

Позади раздалось торопливое бух-бух-бух сапогами по коридору. Румата

повернулся и опустил руки крест-накрест на рукоятки мечей. К нему бежал

дон Рипат, придерживая на боку клинок.

- Дон Румата!.. Дон Румата!.. - закричал он еще издали хриплым

шепотом.

Румата оставил мечи. Подбежав к нему, дон Рипат огляделся и

проговорил едва слышно на ухо:

- Я вас ищу уже целый час. Во дворце Вага Колесо! Разговаривает с

доном Рэбой в лиловых покоях.

Румата даже зажмурился на секунду. Затем, осторожно отстранившись,

сказал с вежливым удивлением:

- Вы имеете в виду знаменитого разбойника? Но ведь он не то казнен,

не то вообще выдуман.

Лейтенант облизнул сухие губы.

- Он существует. Он во дворце... Я думал, вам будет интересно.

- Милейший дон Рипат, - внушительно сказал Румата, - меня интересуют

слухи. Сплетни. Анекдоты... Жизнь так скучна... Вы меня, очевидно,

неправильно понимаете... (Лейтенант смотрел на него безумными глазами.)

Посудите сами - какое мне дело до нечистоплотных связей дона Рэбы,

которого, впрочем, я слишком уважаю, чтобы как-то судить?.. И потом,

простите, я спешу... Меня ждет дама.

Дон Рипат снова облизнул губы, неловко поклонился и боком пошел

прочь. Румату вдруг осенила счастливая мысль.

- Кстати, мой друг, - приветливо окликнул он. - Как вам понравилась

небольшая интрига, которую мы провели сегодня утром с доном Рэбой?

Дон Рипат с готовностью остановился.

- Мы очень удовлетворены, - сказал он.

- Не правда ли, это было очень мило?

- Это было великолепно! Серое офицерство очень радо, что вы, наконец,

открыто приняли нашу сторону. Такой умный человек, как вы, дон Румата, и

якшаетесь с баронами, с благородными выродками...

- Мой дорогой Рипат! - высокомерно сказал Румата, поворачиваясь,

чтобы идти. - Вы забываете, что с высоты моего происхождения не видно

никакой разницы даже между королем и вами. До свидания.

Он широко зашагал по коридорам, уверенно сворачивая в поперечные

проходы и молча отстраняя часовых. Он плохо представлял себе, что

собирается сделать, но он понимал, что это удивительная, редкостная удача.

Он должен слышать разговор между двумя пауками. Недаром дон Рэба обещал за

живого Вагу в четырнадцать раз больше чем за Вагу мертвого...

Из-за лиловых портьер ему навстречу выступили два серых лейтенанта с

клинками наголо.

- Здравствуйте, друзья, - сказал дон Румата, останавливаясь между

ними. - Министр у себя?

- Министр занят, дон Румата, - сказал один из лейтенантов.

- Я подожду, - сказал Румата и прошел под портьеры.

Здесь было непроглядно темно. Румата ощупью пробирался среди кресел,

столов и чугунных подставок для светильников. Несколько раз он явственно

слышал чье-то сопение над ухом, и его обдавало густым чесночно-пивным

духом. Потом он увидел слабую полоску света, расслышал знакомый гнусавый

тенорок почтенного Ваги и остановился. В ту же секунду острие копья

осторожно уперлось ему между лопатками. "Тише, болван, - сказал он

раздраженно, но негромко. - Это я, дон Румата". Копье отодвинулось. Румата

подтащил кресло к полоске света, сел, вытянув ноги, и зевнул так, чтобы

было слышно. Затем он стал смотреть.

Пауки встретились. Дон Рэба сидел в напряженной позе, положив локти

на стол и сплетя пальцы. Справа от него лежал на куче бумаг тяжелый

метательный нож с деревянной рукоятью. На лице министра была приятная,

хотя и несколько оцепенелая улыбка. Почтенный Вага сидел на софе спиной к

Румате. Он был похож на старого чудаковатого вельможу, проведшего

последние тридцать лет безвыездно в своем загородном дворце.

- Выстребаны обстряхнутся, - говорил он, - и дутой чернушенькой

объятно хлюпнут по маргазам. Это уже двадцать длинных хохарей. Марко было

бы тукнуть по пестрякам. Да хохари облыго ружуют. На том и покалим

сростень. Это наш примар...

Дон Рэба пощупал бритый подбородок.

- Студно туково, - задумчиво сказал он.

Вага пожал плечами.

- Таков наш примар. С нами габузиться для вашего оглода не сростно.

По габарям?

- По габарям, - решительно сказал министр охраны короны.

- И пей круг, - произнес Вага, поднимаясь.

Румата, оторопело слушавший эту галиматью, обнаружил на лице Ваги

пушистые усы и острую седую бородку. Настоящий придворный времен прошлого

регентства.

- Приятно было побеседовать, - сказал Вага.

Дон Рэба тоже встал.

- Беседа с вами доставила мне огромное удовольствие, - сказал он. - Я

впервые вижу такого смелого человека, как вы, почтенный...

- Я тоже, - скучным голосом сказал Вага. - Я тоже поражаюсь и горжусь

смелостью первого министра нашего королевства.

Он повернулся к дону Рэбе спиной и побрел к выходу, опираясь на жезл.

Дон Рэба, не спуская с него задумчивого взгляда, рассеянно положил пальцы

на рукоять ножа. Сейчас же за спиной Руматы кто-то страшно задышал, и

длинный коричневый ствол духовой трубки просунулся мимо его уха к щели

между портьерами. Секунду дон Рэба стоял, словно прислушиваясь, затем сел,

выдвинул ящик стола, извлек кипу бумаг и погрузился в чтение. За спиной

Руматы сплюнули, трубка убралась. Все было ясно. Пауки договорились.

Румата встал и, наступая на чьи-то ноги, начал пробираться обратно к

выходу из лиловых покоев.

Король обедал в огромной двусветной зале. Тридцатиметровый стол

накрывался на сто персон: сам король, дон Рэба, особы королевской крови

(два десятка полнокровных личностей, обжор и выпивох), министры двора и

церемоний, группа родовитых аристократов, приглашаемых традиционно (в том

числе и Румата), дюжина заезжих баронов с дубоподобными баронетами и на

самом дальнем конце стола - всякая аристократическая мелочь, правдами и

неправдами добившаяся приглашения за королевский стол. Этих последних,

вручая им приглашение и номерок на кресло, предупреждали: "Сидите

неподвижно, король не любит, когда вертятся. Руки держите на столе, король

не любит, когда руки прячут под стол. Не оглядывайтесь, король не любит,

когда оглядываются". За каждым таким обедом пожиралось огромное количество

тонкой пищи, выпивались озера старинных вин, разбивалась и портилась масса

посуды знаменитого эсторского фарфора. Министр финансов в одном из своих

докладов королю похвастался, что один-единственный обед его величества

стоит столько же, сколько полугодовое содержание Соанской Академии наук.

В ожидании, когда министр церемоний под звуки труб трижды

провозгласил "к столу!", Румата стоял в группе придворных и в десятый раз

слушал рассказ дона Тамэо о королевском обеде, на котором он, дон Тамэо,

имел честь присутствовать полгода назад.

- ...Я нахожу свое кресло, мы стоим, входит король, садится, садимся

и мы. Обед идет своим чередом. И вдруг, представьте себе, дорогие доны, я

чувствую, что подо мной мокро... Мокро! Ни повернуться, ни поерзать, ни

пощупать рукой я не решаюсь. Однако, улучив момент, я запускаю руку под

себя - и что же? Действительно мокро! Нюхаю пальцы - нет, ничем особенным

не пахнет. Что за притча! Между тем обед кончается, все встают, а мне,

представьте себе, благородные доны, встать как-то страшно... Я вижу, что

ко мне идет король - король! - но продолжаю сидеть на месте, словно

барон-деревенщина, не знающий этикета. Его величество подходит ко мне,

милостиво улыбается и кладет руку мне на плечо. "Мой дорогой дон Тамэо, -

говорит он, - мы уже встали и идем смотреть балет, а вы все еще сидите.

Что с вами, уж не объелись ли вы?" - "Ваше величество, - говорю я, -

отрубите мне голову, но подо мной мокро". Его величество изволил

рассмеяться и приказал мне встать. Я встал - и что же? Кругом хохот!

Благородные доны, я весь обед просидел на ромовом торте! Его величество

изволил очень смеяться. "Рэба, Рэба, - сказал, наконец, он, - это все ваши

шутки! Извольте почистить благородного дона, вы испачкали ему седалище!"

Дон Рэба, заливаясь смехом, вынимает кинжал и принимается счищать торт с

моих штанов. Вы представляете мое состояние, благородные доны? Не скрою, я

трясся от страха при мысли о том, что дон Рэба, униженный при всех,

отомстит мне. К счастью, все обошлось. Уверяю вас, благородные доны, это

самое счастливое впечатление моей жизни! Как смеялся король! Как был

доволен его величество!

Придворные хохотали. Впрочем, такие шутки были в обычае за

королевским столом. Приглашенных сажали в паштеты, в кресла с подпиленными

ножками, на гусиные яйца. Саживали и на отравленные иглы. Король любил,

чтобы его забавляли. Румата вдруг подумал: любопытно, как бы я поступил на

месте этого идиота? Боюсь, что королю пришлось бы искать себе другого

министра охраны, а Институту пришлось бы прислать в Арканар другого

человека. В общем надо быть начеку. Как наш орел дон Рэба...

Загремели трубы, мелодично взревел министр церемоний, вошел,

прихрамывая, король, и все стали рассаживаться. По углам залы, опершись на

двуручные мечи, неподвижно стояли дежурные гвардейцы. Румате достались

молчаливые соседи. Справа заполняла кресло трясущаяся туша угрюмого обжоры

дона Пифы, супруга известной красавицы, слева бессмысленно смотрел в

пустую тарелку Гур Сочинитель. Гости замерли, глядя на короля. Король

затолкал за ворот сероватую салфетку, окинул взглядом блюда и схватил

куриную ножку. Едва он впился в нее зубами, как сотня ножей с лязгом

опустилась на тарелки и сотня рук протянулась над блюдами. Зал наполнился

чавканьем и сосущими звуками, забулькало вино. У неподвижных гвардейцев с

двуручными мечами алчно зашевелились усы. Когда-то Румату тошнило на этих

обедах. Сейчас он привык.

Разделывая кинжалом баранью лопатку, он покосился направо и сейчас же

отвернулся: дон Пифа висел над целиком зажаренным кабаном и работал, как

землеройный автомат. Костей после него не оставалось. Румата задержал

дыхание и залпом осушил стакан ируканского. Затем он покосился налево. Гур

Сочинитель вяло ковырял ложкой в блюдечке с салатом.

- Что нового пишете, отец Гур? - спросил Румата вполголоса.

Гур вздрогнул.

- Пишу?.. Я?.. Не знаю... Много.

- Стихи?

- Да... стихи...

- У вас отвратительные стихи, отец Гур. (Гур странно посмотрел на

него.) Да-да, вы не поэт.

- Не поэт... Иногда я думаю, кто же я? И чего я боюсь? Не знаю.

- Глядите в тарелку и продолжайте кушать. Я вам скажу, кто вы. Вы

гениальный сочинитель, открыватель новой и самой плодотворной дороги в

литературе. (На щеках Гура медленно выступил румянец.) Через сто лет, а

может быть и раньше, по вашим следам пойдут десятки сочинителей.

- Спаси их господь! - вырвалось у Гура.

- Теперь я скажу вам, чего вы боитесь.

- Я боюсь тьмы.

- Темноты?

- Темноты тоже. В темноте мы во власти призраков. Но больше всего я

боюсь тьмы, потому что во тьме все становятся одинаково серыми.

- Отлично сказано, отец Гур. Между прочим, можно еще достать ваше

сочинение?

- Не знаю... И не хочу знать.

- На всякий случай знайте: один экземпляр находится в метрополии, в

библиотеке императора. Другой хранится в музее раритетов в Соане. Третий -

у меня.

Гур трясущейся рукой положил себе ложку желе.

- Я... не знаю... - он с тоской посмотрел на Румату огромными

запавшими глазами. - Я хотел бы почитать... перечитать...

- Я с удовольствием ссужу вам...

- И потом?..

- Потом вы вернете.

- И потом вам вернут! - резко сказал Гур.

Румата покачал головой.

- Дон Рэба очень напугал вас, отец Гур.

- Напугал... Вам приходилось когда-нибудь жечь собственных детей? Что

вы знаете о страхе, благородный дон!..

- Я склоняю голову перед тем, что вам пришлось пережить, отец Гур. Но

я от души осуждаю вас за то, что вы сдались.

Гур Сочинитель вдруг принялся шептать так тихо, что Румата едва

слышал его сквозь чавканье и гул голосов:

- А зачем все это?.. Что такое правда?.. Принц Хаар действительно

любил прекрасную меднокожую Яиневнивору... У них были дети... Я знаю их

внука... Ее действительно отравили... Но мне объяснили, что это ложь...

Мне объяснили, что правда - это то, что сейчас во благо королю... Все

остальное ложь и преступление. Всю жизнь я писал ложь... И только сейчас я

пишу правду...

Он вдруг встал и громко нараспев выкрикнул:
Велик и славен, словно вечность,

Король, чье имя - Благородство!

И отступила бесконечность,

И уступило первородство!
Король перестал жевать и тупо уставился на него. Гости втянули головы

в плечи. Только дон Рэба улыбнулся и несколько раз беззвучно хлопнул в

ладоши. Король выплюнул на скатерть кости и сказал:

- Бесконечность?.. Верно. Правильно, уступила... Хвалю. Можешь

кушать.

Чавканье и разговоры возобновились. Гур сел.

- Легко и сладостно говорить правду в лицо королю, - сипло проговорил

он.

Румата промолчал.

- Я передам вам экземпляр вашей книги, отец Гур, - сказал он. - Но с

одним условием. Вы немедленно начнете писать следующую книгу.

- Нет, - сказал Гур. - Поздно. Пусть Киун пишет. Я отравлен. И вообще

все это меня больше не интересует. Сейчас я хочу только одного научиться

пить. И не могу... Болит желудок...

Еще одно поражение, подумал Румата. Опоздал.

- Послушайте, Рэба, - сказал вдруг король. - А где же лекарь? Вы

обещали мне лекаря после обеда.

- Он здесь, ваше величество, - сказал дон Рэба. - Велите позвать?

- Велю? Еще бы! Если бы у вас так болело колено, вы бы визжали, как

свинья!.. Давайте его сюда немедленно!

Румата откинулся на спинку кресла и приготовился смотреть. Дон Рэба

поднял над головой и щелкнул пальцами. Дверь отворилась, и в залу,

непрерывно кланяясь, вошел сгорбленный пожилой человек в долгополой

мантии, украшенной изображениями серебряных пауков, звезд и змей. Под

мышкой он держал плоскую продолговатую сумку. Румата был озадачен: он

представлял себе Будаха совсем не таким. Не могло быть у мудреца и

гуманиста, автора всеобъемлющего "Трактата о ядах" таких бегающих

выцветших глазок, трясущихся от страха губ, жалкой, заискивающей улыбки.

Но он вспомнил Гура Сочинителя. Вероятно, следствие над подозреваемым

ируканским шпионом стоило литературной беседы в кабинете дона Рэбы. Взять

Рэбу за ухо, подумал он сладостно. Притащить его в застенок. Сказать

палачам: "Вот ируканский шпион, переодевшийся нашим славным министром,

король велел выпытать у него, где настоящий министр, делайте свое дело, и

горе вам, если он умрет раньше, чем через неделю..." Он даже прикрылся

рукой, чтобы никто не видел его лица. Что за страшная штука ненависть...

- Ну-ка, ну-ка, пойди сюда, лекарь, - сказал король. - Экий ты,

братец, мозгляк. А ну-ка приседай, приседай, говорят тебе!

Несчастный Будах начал приседать. Лицо его исказилось от ужаса.

- Еще, еще, - гнусавил король. - Еще разок! Еще! Коленки не болят,

вылечил-таки свои коленки. А покажи зубы! Та-ак, ничего зубы. Мне бы

такие... И руки ничего, крепкие. Здоровый, здоровый, хотя и мозгляк... Ну

давай, голубчик, лечи, чего стоишь...

- Ва-аше величество... со-соизволит показать ножку... Ножку... -

услыхал Румата. Он поднял глаза.

Лекарь стоял на коленях перед королем и осторожно мял его ногу.

- Э... Э! - сказал король. - Ты что это? Ты не хватай! Взялся лечить,

так лечи!

- Мне все по-понятно, ваше величество, - пробормотал лекарь и

принялся торопливо копаться в своей сумке.

Гости перестали жевать. Аристократики на дальнем конце стола даже

привстали и вытянули шеи, сгорая от любопытства.

Будах достал из сумки несколько каменных флаконов, откупорил их и,

поочередно нюхая, расставил в ряд на столе. Затем он взял кубок короля и

налил до половины вином. Произведя над кубком пассы обеими руками и

прошептав заклинания, он быстро опорожнил в вино все флаконы. По залу

распространился явственный запах нашатырного спирта. Король поджал губы,

заглянул в кубок и, скривив нос, посмотрел на дона Рэбу. Министр

сочувственно улыбнулся. Придворные затаили дыхание.

Что он делает, удивленно подумал Румата, ведь у старика подагра! Что

он там намешал? В трактате ясно сказано: растирать опухшие сочленения

настоем на трехдневном яде белой змеи Ку. Может быть, это для растирания?

- Это что, растирать? - спросил король, опасливо кивая на кубок.

- Отнюдь нет, ваше величество, - сказал Будах. Он уже немного

оправился. - Это внутрь.

- Вну-утрь? - король надулся и откинулся в кресле. - Я не желаю

внутрь. Растирай.

- Как угодно, ваше величество, - покорно сказал Будах. - Но осмелюсь

предупредить, что от растирания пользы не будет никакой.

- Почему-то все растирают, - брюзгливо сказал король, - а тебе

обязательно надо вливать в меня эту гадость.

- Ваше величество, - сказал Будах, гордо выпрямившись, - это

лекарство известно одному мне! Я вылечил им дядю герцога Ируканского. Что

же касается растирателей, то ведь они не вылечили вас, ваше величество...

Король посмотрел на дона Рэбу. Дон Рэба сочувственно улыбнулся.

- Мерзавец ты, - сказал король лекарю неприятным голосом. -

Мужичонка. Мозгляк паршивый. - Он взял кубок. - Вот как тресну тебя кубком

по зубам... - Он заглянул в кубок. - А если меня вытошнит?

- Придется повторить, ваше величество, - скорбно произнес Будах.

- Ну ладно, с нами бог! - сказал король и поднес было кубок ко рту,

но вдруг так резко отстранил его, что плеснул на скатерть. - А ну, выпей

сначала сам! Знаю я вас, ируканцев, вы святого Мику варварам продали! Пей,

говорят!

Будах с оскорбленным видом взял кубок и отпил несколько глотков.

- Ну как? - спросил король.

- Горько, ваше величество, - сдавленным голосом произнес Будах. - Но

пить надо.

- На-адо, на-адо... - забрюзжал король. - Сам знаю, что надо. Дай

сюда. Ну вот, полкубка вылакал, дорвался...

Он залпом опрокинул кубок. Вдоль стола понеслись сочувственные вздохи

- и вдруг все затихло. Король застыл с разинутым ртом. Из глаз его градом

посыпались слезы. Он медленно побагровел, затем посинел. Он протянул над

столом руку, судорожно щелкая пальцами. Дон Рэба поспешно сунул ему

соленый огурец. Король молча швырнул огурцом в дона Рэбу и опять протянул

руку.

- Вина... - просипел он.

Кто-то кинулся, подал кувшин. Король, бешено вращая глазами, гулко

глотал. Красные струи текли по его белому камзолу. Когда кувшин опустел,

король бросил его в Будаха, но промахнулся.

- Стервец! - сказал он неожиданным басом. - Ты за что меня убил? Мало

вас вешали! Чтоб ты лопнул!

Он замолчал и потрогал колено.

- Болит! - прогнусавил он прежним голосом. - Все равно болит!

- Ваше величество, - сказал Будах. - Для полного излечения надо пить

микстуру ежедневно в течение по крайней мере недели...

В горле у короля что-то пискнуло.

- Вон! - взвизгнул он. - Все вон отсюда!

Придворные, опрокидывая кресла, гурьбой бросились к дверям.

- Во-о-он!.. - истошно вопил король, сметая со стола посуду.

Выскочив из зала, Румата нырнул за какую-то портьеру и стал хохотать.

За соседней портьерой тоже хохотали - надрывно, задыхаясь, с

повизгиванием.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Стихотворения (2)...

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Маркетинг на 100...

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Собрание стихотворений...

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Опасные связи Автор(ы):...

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Узы крови Автор(ы):...

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Винни-Пух Автор(ы):...

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Книга воина света...

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Дневник сатаны Автор(ы):...

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Женщина не стоящая...

Название книги iconLitru. Ru электронная Библиотека Название книги: Иуда Искариот Автор(ы):...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница