Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского


НазваниеЮ. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского
страница4/37
Дата публикации09.03.2013
Размер6.08 Mb.
ТипДоклад
userdocs.ru > Право > Доклад
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37
^ ОСОБАЯ КОМИССИЯ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ ЗЛОДЕЯНИЙ БОЛЬШЕВИКОВ, СОСТОЯЩАЯ ПРИ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМ ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ

АКТ РАССЛЕДОВАНИЯ

по делу об аресте и убийстве заложников в Пятигорске в октябре 1918

года

Громкие призывы руководителей Октябрьской революции 1917 года к

беспощадной борьбе с отдельными лицами и целыми классами, не желающими стать

на так называемую советскую платформу, провозглашенные в первые же дни

Октябрьского переворота, стали приводиться в исполнение на Кавказских

Минеральных группах не сразу, и лишь по прошествии почти целого года после

их провозглашения известные советские власти начали прибегать к таким

крайним мерам, как взятие заложников.

Первым шагом в этом отношении, вызванным общим распоряжением

центральной советской власти, был приказ No 73 Чрезвычайной комиссии

Северного Кавказа13 по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией,

пропечатанный в No 138 от 25 сентября (8 октября) 1918 года "Известий ЦИК

Северо-Кавказской советской социалистической республики, окружного исполкома

Советов и Пятигорского совдепа".

В этом приказе значится, что во исполнении приказа народного комиссара

внутренних дел тов. Петровского14 подвергнуты заключению в качестве

заложников следующие представители буржуазии и офицерства: 1) Рузский15

(бывший генерал), 2) Багратион-Мухранский (бывший князь), 3) Шаховской Л.

(бывший князь), 4) Шаховской Владимир (бывший князь) и другие, всего 32

человека.

Все эти лица, как это изложено в заключительной фразе приказа,

подлежали расстрелу в первую очередь "при попытке контрреволюционного

восстания или покушения на жизнь вождей пролетариата".

Аресты лиц, содержавшихся затем в качестве заложников, как то

установлено произведенным следствием, последовали в разное время, после

набегов отряда полковника Шкуро16 на Кисловодск и Ессентуки. Так, в

Ессентуках 29 августа 1918 года был арестован бывший министр путей сообщения

С. В. Рухлов; также 3 сентября был арестован генерал-майор Мельгунов,

70-летний старец, и приблизительно в те же дни генерал Колзаков,

подполковник и штабс-капитан Четыркины, есаул Федышкин и поручик

Малиновский. Затем 11 сентября в Ессентуках же были арестованы: генерал

Рузский, генерал Радко-Дмитриев17 с сыном поручиком, князь С. П. Урусов,

член Государственного совета князь Н. П. Урусов, князья Л. В. и В. А.

Шаховские, генерал князь Багратион-Мухранский, П. С. Толстой-Милославский и

А. К. и П. К.Шведовы.

В Пятигорске были арестованы сенатор барон Медем, подъесаул Колосков,

полковник Карганов, подполковник Карташев, генерал Назиненко, генерал

Чижевский, капитан Русанов, генерал Евстафьев, полковник Чичинадзе,

полковник барон де-Форжет, полковник Саратовкин и полковник Беляев, а в

Кисловодске -- князь Ф. М. Урусов, бывший министр юстиции Н. А.

Добровольский, генерал Шевцов, генерал-лейтенант Цирадов, генерал-лейтенант

Тохателов, генерал Перфильев, генерал Бойчевский, генерал Смирнов,

полковники Трубецкой, Власов, генерал Корнеев, капитан Софронов, генерал

Железовский, генерал Кашерининов, генерал Пархомов, генерал Игнатьев,

генерал-лейтенант Ушаков, генерал князь Туманов, генерал Тришатный,

полковник Николаев, полковник Рудницкий и др.

В Железноводске были арестованы контр-адмирал гр[аф] А. Б. Капнист18,

бывший начальник Морского генерального штаба, и подполковник Г. А.

Махатадзе.

Наибольшее количество заложников было арестовано в Кисловодске, где 2

октября 1918 года была произведена регистрация гг. офицеров. Руководствуясь

данными этой регистрации, большевики на следующий день стали производить

самые тщательные обыски, преимущественно у генералов и полковников и,

независимо от результатов обысков, арестовывали заранее намеченных лиц. Во

многих случаях при этих обысках красноармейцы забирали вещи, оставшиеся на

руках их владельцев, несмотря на многочисленные предыдущие обыски, как-то:

одежду, белье, ордена, а в особенности серебро и золото. Последнее, согласно

объяснению председателя Чрезвычайной следственной комиссии города

Кисловодска вдове генерала от инфантерии В. Д. Шевцовой, предназначалось,

будто бы, для уплаты контрибуции немцам.

Всех арестованных препровождали в гостиницу "Нарзан 1-й", где их

помещали в одной небольшой комнате. Помимо лишения самых примитивных удобств

и тесноты, арестованные в течение всей ночи с 3 на 4 октября 1918 года

совершенно не могли заснуть, т[ак] к[ак] ежеминутно в их комнату врывались

красноармейцы, украшенные похищенными при обысках орденами и лентами, и,

глумясь над заключенными, командовали им "смирно".

Утром 4 октября имело место избиение одного из заложников. В тот же

день, около 2-х часов пополудни, всех заложников повели из гостиницы "Нарзан

1-й" на товарную станцию Кисловодск для отправления в город Пятигорск.

Провожавшим было разрешено проститься с ними.

По приезде в г. Пятигорск заложники были отведены для дальнейшего

содержания под стражей в номера Новоевропейской гостиницы на Нижегородской

улице; обстановка, в которой находились заложники, была удручающей. Двери в

этой гостинице, называемой большевиками "концентрационным лагерем", плотно

не затворялись, во многих окнах стекла не были вставлены, дули постоянные

сквозняки, и, хотя на дворе стоял октябрь, печи не топились. В постелях

гнездилось такое количество клопов, что многим заложникам приходилось по

этой причине спать на полу. При таких условиях случаи заболевании со

смертельным исходом были довольно часты.

Тяжесть положения заболевших усугублялась тем, что тюремного врача не

было, и заложники сами должны были заботиться о приглашении частного

доктора, что было крайне затруднительно. Не менее затруднительно было

получение необходимых лекарств.

Кормили заключенных плохо: раз в день давали борщ и фунт хлеба, но при

этом им не возбранялось получать пищу от близких людей.

Заложников за время содержания их в "концентрационном лагере" не

допрашивали и заставляли самих исполнять всевозможную черную работу: пилить

дрова, мести полы и т. п. Престарелые и заслуженные генералы подчас были

вынуждены носить дрова на квартиру молодого коменданта номеров Павла

Васильевича Мелешко.

Генерал Рузский, наряду с другими заложниками, должен был подметать

свою комнату, для чего он пользовался веником, принесенным полковнику

Чичинадзе его женою. Однажды генерал Рузский мыл тарелки. Заставший его за

этим занятием секретарь Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией

Стельмахович спросил его, как он себя чувствует. Не поднимая глаз, генерал

Рузский ответил: "Ничего". "Как ваше здоровье?" -- продолжал расспрашивать

Стельмахович. Генерал Рузский, опять не глядя на Стельмаховича, сказал:

"Какое может быть здоровье при моих преклонных летах?" Затем Стельмахович

спросил: "А вы знаете, кто я?" -- и получив односложный ответ "нет",

несколько раз повторил, что он -- Стельмахович, но и это не заставило

генерала Рузского изменить своего преисполненного достоинством отношения к

навязчивому собеседнику.

Особенно тяжки были для заложников мучения нравственного свойства,

которые им приходилось терпеть за время их пребывания в номерах

Новоевропейской гостиницы. Нередко в караул попадали озлобленные

красноармейцы, и тогда обращение с заключенными становилось невыносимым.

Грубые большевики всячески глумились над беззащитными людьми и порой

обращались с ними, как с собаками, и гнали их из коридора в номера со

словами: "Пошли вон в свои конуры, барбосы".

Взгляд матросов-большевиков, приходивших в "концентрационный лагерь",

на заложников в достаточной мере характеризуется словами одного из матросов,

сказанными в их присутствии: "Здесь (т[о] е[сть] в Новоевропейских номерах)

сидят не люди, а медведи и волки, которых нужно повести на [гору] Машук и

поступить с ними так же, как с Николаем II19, рассеяв их прах".

Не могли также не действовать на душу заложников самым угнетающим

образом посещения "концентрационного лагеря" палачом, который подробно

рассказывал, как он мучит и убивает свои жертвы.

Единственным утешением для заложников были свидания, которые официально

должны были продолжаться 15 минут и разрешались лишь два раза в неделю: по

средам и воскресеньям; за известное же денежное вознаграждение караульных

свидания могли быть ежедневными и более продолжительными.

К несчастью для заключенных в Новоевропейских номерах, и это их

единственное утешение длилось недолго. В начале октября 1918 года в коридоре

гостиницы испортились провода электрического освещения. Один из рабочих,

присланных для исправления этого повреждения, вошел в номер, где содержался

граф Бобринский, и шепнул ему, что он казак и что подготовляется попытка

освободить арестованных. Граф Бобринский поверил этому человеку, осматривал

с ним гостиницу и обсуждал план побега. Каким-то образом действия графа

Бобринского стали известны надсмотрщикам и в результате он был переведен в

"яму", подвал Чрезвычайной комиссии. Во всех номерах гостиницы был

произведен тщательный обыск, сопровождавшийся отобранием у заложников

карандашей и бумаги. Строгости усилились, и свидания с посетителями стали

возможны лишь в одном из отведенных для этой цели номеров, и

продолжительность свиданий была ограничена пятнадцатью минутами.

В таких условиях содержались заложники в названной гостинице. В

середине октября их было там около 160 человек, в том числе и все 59 лиц,

показанные в приказе No 6 расстрелянными. Некоторые из заложников, казаки,

взятые в станицах Марьинской и Лабинской, были впоследствии освобождены по

ходатайству станичников. Там же содержался и бывший член Государственного

совета Н. С. Крашенниников, расстрелянный ранее других заложников.

Другим местом заключения для заложников в городе Пятигорске служил

подвал Чрезвычайной комиссии, помещавшейся в доме No 31 по Ермоловскому

проспекту. Этот подвал, прозванный "ямой", находится в угловой части дома

Карапетянца, образуемой Кисловодским проспектом и Ессентукской улицей. Вход

в подвал со двора дома и уровень пола подвального помещения находятся на

трехаршинной глубине по отношению к уровню мостовой. Высота потолка --

четыре с половиной аршина. Небольшие для сравнительно значительной площади

подвальных помещений окна устроены, по большей части, на трехаршинной высоте

от пола и заделаны решетками. Почти во всех окнах стекла выбиты. Стены сыры.

Кроватей в этой мрачной "яме" не было. Лишь нескольким людям удавалось

получить места на немногих досках, настланных вдоль стен некоторых

помещений; остальные, если они не имели собственных подстилок, были

вынуждены лежать прямо на голом, до невероятности загрязненном

цементированном полу. Временами подвал бывал переполнен до крайности. Так,

например, в угловой комнате, площадью от 110--115 кв. аршин, набивалось до

70 человек. Само собою разумеется, что при таких условиях уголовные

преступники содержались вместе с заложниками. Света в подвале было настолько

мало, что днем с улицы ничего не было видно, вечером же, когда арестованные

зажигали керосиновые лампочки, можно было видеть, что некоторые спали на

досках у стен, что кое-кто лежал на принесенном из дому матраце; иные же,

сидя на полу с вытянутыми вперед ногами и прислоняясь к стене, писали

что-то, положив бумагу на свои колени. Заложники сидели скучные, а уголовные

из красноармейцев и матросов часто собирались кучкой посреди угловой комнаты

и пели революционные песни.

Вершителем судеб лиц, попадающих в "яму", был комендант дома

Чрезвычайной комиссии "товарищ" Скрябин, бывший каторжник. Он не расставался

с плеткой, бил ею, гонял арестованных из одной комнаты в другую, ругался,

кричал и часто повторял, что все офицеры должны быть расстреляны. По мнению

Скрябина, заложников слишком хорошо содержали в Новоевропейской гостинице.

Если бы это зависело от него, то он сажал бы арестованных попеременно в

кипяток и холодную воду. Скрябин сознавался в том, что он воодушевляется,

расстреливая людей, и что весь смысл его жизни заключается только в этом.

При наличии такого признания, является вполне понятным, что Скрябин не

упустил удобного случая, представившегося ему во время бывшей в Пятигорске

вследствие занятия отрядом полковника Шкуро Ессентуков паники, и

собственноручно убил четырех арестованных, выведенных на двор "Чрезвычайки"

для отправления их на вокзал. Одним из любимых видов глумления над

генералами и полковниками, попадавшими в "яму", были принудительные работы

по очистке двора и отхожих мест без помощи каких бы то ни было

вспомогательных средств, лопат, метел или тряпок.

Подвал дома Карапетянца являлся, собственно говоря, этапным пунктом

почти для всех арестованных. Из этого подвала арестованных, после

непродолжительного содержания в нем, обыкновенно препровождали или в тюрьму,

или в "концентрационный лагерь". Лишь некоторых арестованных задерживали в

"яме" в течение более длительных сроков. В этот же подвал приводили людей,

обреченных на смерть, и сажали их в особую комнату.

Третьим местом заключения арестованных в Пятигорске, по данным

произведенного расследования, была тюрьма. По общему правилу свидания с

заключенными там не допускались, и если вдова полковника М. И. Махатадзе и

получила разрешение на посещение своего мужа, содержавшегося в тюрьме, то

это может быть объяснено лишь рассеянностью Стельмаховича, подписавшего

поднесенный ему пропуск, не прочтя текста бумаги.

Сначала в означенной тюрьме придерживались принципа отделения

политических арестованных от уголовных, но затем это перестали соблюдать.

Питание арестантов было неудовлетворительно. Утром и вечером им давали

кипяток, днем похлебку и 2 фунта хлеба на весь день.

В тюрьму часто являлись агенты-провокаторы Чрезвычайной комиссии и под

видом контрреволюционеров предлагали заключенным свои услуги для передачи

разных сведений. Когда их выгоняли, они грозили расстрелами.

В числе многочисленных арестованных в тюрьме содержались полковник

Шульман, Николай Волков, поручик Костич, подпоручик Клочков, подполковник

Попов, поручик Гутарев-Иванов, поручик Шафоростов, Семен Куликович, член

Государственного совета Н. С. Крашенниников, граф Гавриил Бобринский,

подпоручик Кузьмин, о[тец] Иоанн Рябухин и студент Михаил Андреев.

Жизнь не замедлила доставить местной советской власти случай для

приведения в исполнение угрозы, заключавшейся в вышеприведенном приказе No
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37

Похожие:

Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского iconУчебник «Латинский язык и основы фармацевтической терминологии»
Учебник «Латинский язык и основы фармацевтической терминологии» проф. М. Н. Чернявского, М, 2002
Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского iconУчебник «Латинский язык и основы фармацевтической терминологии»
Учебник «Латинский язык и основы фармацевтической терминологии» проф. М. Н. Чернявского, М, 2002
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница