Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»


НазваниеКнига Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
страница3/47
Дата публикации02.08.2013
Размер4.79 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Право > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47

– Считается. Но он всё равно великий герой. Фельдмаршал Сайго был искренний человек. И умер красиво. – В голосе письмоводителя зазвучали мечтательные нотки. – Он засел на горе с самураями своей родной Сацумы, правительственные солдаты окружили его со всех сторон и стали кричать: «Сдавайтесь, ваше превосходительство! Мы с почётом доставим вас в столицу!». Но господин фельдмаршал не сдался. Он сражался до тех пор, пока пуля не попала ему в живот, а потом приказал адъютанту: «Руби мне голову с плеч».

Фандорин помолчал, глядя на героического фельдмаршала. До чего выразительные глаза! Поистине портрет был нарисован мастером.

– А почему у вас тут Пушкин?

– Великий русский поэт, – объяснил Сирота и, подумав, прибавил. – Тоже искренний человек. Красиво умер.

– Японцев хлебом не корми, только бы кто-нибудь красиво умер, – улыбнулся Всеволод Витальевич. – Но нам с вами, господа, помирать рано, работы невпроворот. Что у нас самое срочное?

– Корвет «Всадник» заказал сто пудов солонины и сто пятьдесят пудов риса, – принялся докладывать Сирота, вынимая из папки листки. – Старший помощник с «Гайдамака» просит поскорее устроить ремонтный док в Йокосука.

– Это дела, которые поступают в ведение комиссионеров, – пояснил Фандорину консул, – Комиссионеры – посредники из местных купцов, отвечающие передо мной за качество поставок и работ. Дальше, Сирота.

– Записка из муниципальной полиции. Спрашивают, выпускать ли младшего механика с «Бояна».

– Напишите, пускай посидит до завтра. Да сначала чтоб заплатил за разбитую витрину. Ещё что?

– Письмо от девицы Благолеповой. – Переводчик протянул консулу взрезанный конверт. – Сообщает о смерти отца. Просит выписать свидетельство о кончине. А также ходатайствует насчёт денежного пособия.

Доронин нахмурился, взял письмо.

– «Скончался в одночасье»… «одна-одинёшенька»… «не оставьте попечением»… «хоть сколько-нибудь на похороны»… М-да. Вот, Эраст Петрович. Рутинная, но оттого не менее печальная сторона консульской деятельности. Заботимся не только о живых, но и мёртвых подданных Российской империи.

Он полувопросительно-полувиновато взглянул на Фандорина.

– Отлично понимаю, что с моей стороны это свинство… Вы едва с дороги. Но, знаете, очень выручили бы, если б наведались к этой самой Благолеповой. Мне ещё речь сочинять для сегодняшней церемонии, а откладывать безутешную девицу на завтра опасно. Того и гляди явится сюда и закатит плач Андромахи… Съездили бы, а? Сирота вас сопроводит. Сам всё что нужно выпишет и сделает, вам только справку о смерти подписать.

Фандорин, все ещё рассматривавший портрет обезглавленного героя, хотел было сказать: «Ну разумеется», но в этот миг молодому человеку показалось, будто нарисованные чёрной тушью глаза фельдмаршала блеснули, как живые – да не просто так, а словно бы с некоторым предостережением. Поражённый, Эраст Петрович сделал шаг вперёд и даже наклонился. Чудесный эффект немедленно исчез – осталась лишь раскрашенная бумага.

– Ну разумеется, – обернулся титулярный советник к начальнику. – Сей же час. Только, с вашего позволения, сменю костюм. Он совершенно неуместен для такой скорбной миссии. А что за барышня?

– Дочь капитана Благолепова, который, стало быть, приказал долго жить. – Всеволод Витальевич перекрестился, но без особенной набожности, скорее механически. – Как говорится, царствие ему небесное, хоть шансы попасть туда у новопреставленного невелики. Это был жалкий, совершенно опустившийся человек.

– Спился?

– Хуже. Скурился. – Видя недоумение помощника, консул пояснил. – Опиоман. Довольно распространённый на Востоке недуг. Собственно, в самом опиумокурении, как и в употреблении вина, ничего ужасного нет, нужно только знать меру. Я и сам иногда люблю выкурить трубочку-другую. Научу и вас – если увижу, что вы человек рассудительный, не чета Благолепову. А ведь я помню его совсем другим. Он приехал сюда лет пять тому, по контракту с «Почтовой пароходной компанией». Служил капитаном на большом пакетботе, ходил до Осаки и обратно. Купил хороший дом, выписал из Владивостока жену с дочкой. Да только супруга вскорости умерла, вот капитан с горя и увлёкся дурман-травой. Мало-помалу всё прокурил: сбережения, службу, дом. Переехал в Туземный город, а это у европейцев почитается самым последним падением. Дочка капитана пообносилась, чуть ли не голодала…

– Если он потерял с-службу, почему вы называете его «капитаном»?

– По старой памяти. Последнее время Благолепов плавал на паровом катеришке, катал публику по заливу. Дальше Токио не заплывал. Сам себе и капитан, и матрос, и кочегар. Един в трех лицах. Катерок сначала был его собственный, потом продал. За жалование служил, да за чаевые. Японцы охотно нанимали его, им вдвойне любопытно: покататься на чудо-лодке с трубой, да ещё чтоб гайдзин прислуживал. Всё, что зарабатывал, Благолепов тащил в притон. Пропащий был человек, а теперь вот и совсем пропал…

Всеволод Витальевич вынул из несгораемого шкафа несколько монет.

– Пять долларов ей на похороны, согласно установленному порядку. Расписку возьмите, не забудьте. – Повздыхав, вынул из кармана ещё два серебряных кружка. – А это так дайте, без расписки. Отпоёт покойника корабельный священник, я договорюсь. И скажите Благолеповой, чтоб, как похоронит, в Россию ехала, нечего ей тут делать. Неровен час закончит борделем. Билет до Владивостока выдадим, третьего класса. Ну, идите, идите. Поздравляю с началом консульской службы.

Перед тем, как выйти, Эраст Петрович не удержался, оглянулся на портрет фельдмаршала Сайго ещё раз. И снова ему почудился во взгляде героя некий message – то ли предостережение, то ли угроза.

Три вечных тайны:Восход солнца, смерть луны,Глаза героя.
<br />Синяя кость не любит Барсука<br />
Сэмуси с хрустом почесал горб и поднял руку в знак того, что ставки больше не принимаются. Игроки – их было семеро – откинулись на пятки, каждый старался выглядеть невозмутимым.

Трое на «чёт», четверо на «нечет», отметил Тануки и, хоть сам ничего не поставил, сжал кулаки от волнения.

Мясистая ладонь Сэмуси накрыла чёрный стаканчик, кости звонко защёлкали о бамбуковые стенки (волшебный звук!), и на стол проворно вылетели два кубика, красный и синий.

Красный почти сразу лёг четвёркой кверху, синий же укатился на самый край татами.

«Чёт!», подумал Тануки, и в следующий миг кость легла двойкой. Так и есть! А если б поставил на кон, подлый кубик повернулся бы единицей или тройкой. Невзлюбил он Тануки, это было уже многократно проверено.

Трое получили выигрыш, четверо полезли в кошельки за новыми монетами. Ни слова, ни восклицания. Древняя благородная игра предписывала абсолютное молчание.

Горбатый хозяин махнул служанке, чтоб подлила играющим сакэ. Девчонка, присев на корточки подле каждого, наполнила чарки. Покосилась на Сэмуси, увидела, что не смотрит, быстро подползла на коленках к Тануки, ему тоже налила, хоть и не положено.

Он, конечно, не поблагодарил и ещё нарочно отвернулся. С женщинами нужно держать себя строго, неприступно, от этого в них задор просыпается. Если б с игральными костями можно было управляться так же просто!

В свои восемнадцать лет Тануки уже знал, что перед ним мало какая устоит. То есть тут, конечно, нужно чувствовать, может женщина стать твоей или нет. Он это очень хорошо чувствовал, был у Тануки такой дар. Если шансов нет, он на женщину и не смотрел. Чего зря время тратить? Но если уж – по взгляду ли, по мельчайшему движению, по запаху – угадывалось, что шанс есть, Тануки действовал уверенно и без лишней суеты. Главное – знал про себя, что мужчина он видный, красивый, умеет внушать любовь.

На что ему, казалось бы, эта тощая служанка? Ведь не для забавы он здесь торчит, для важного дела. Можно сказать, вопрос жизни и смерти, а все ж не удержался. Как увидел девчонку, сразу понял – из моих, и, не задумываясь, повёл себя с нею по всей науке: лицо сделал надменным, взгляд страстным. Когда подходила ближе – отворачивался; когда была далеко – не сводил глаз. Женщины это сразу замечают. Она уж несколько раз и заговорить пыталась, но Тануки хранил загадочное молчание. Тут ни в коем случае нельзя раньше времени рот открывать.

Не то чтобы игра со служанкой так уж его занимала – скорее помогала скрасить ожидание. Опять же бесплатное сакэ, тоже неплохо.

В притоне у Сэмуси он торчал безвылазно со вчерашнего утра. Деньги, полученные от Гондзы, почти все продул, хотя ставил не чаще, чем раз в полтора часа. Проклятая синяя кость сожрала все монеты, осталось только две: маленькая золотая и большая серебряная, с драконом.

Со вчерашнего утра не ел, не спал, только пил сакэ. В животе ноет. Но хара может потерпеть. Хуже то, что голова стала кружиться – то ли от голода, то ли от сладковатого дыма, которым потягивало из угла, где лежали и сидели курильщики опиума; трое китайцев, красноволосый матрос с закрытыми глазами и блаженно разинутым ртом, двое рикш.

Иностранцы – акума с ними, пускай хоть сдохнут, но рикш было жалко. Оба из бывших самураев, это сразу видно. Таким трудней всего приспособиться к новой жизни. Теперь ведь не прежние времена, пенсий самураям больше не платят – изволь работать, как все. А если ничего не умеешь, только мечом махать? Так ведь и мечи у них, бедолаг, отобрали…

Тануки снова загадал – теперь на «нечет», и выпало! Два и пять!

Но стоило ему выставить серебряную иену, как кости опять подвели. Красная-то, как обычно, легла первой, на пятёрку. Уж как он умолял синюю: дай нечет, дай! Как же. Перевернулась тройкой. Предпоследняя монета пропала зазря.

Засопев от злости, Тануки подставил чарку, чтоб служанка плеснула сакэ, но вредная девка на сей раз налила всем кроме него – наверно, обиделась, что он на неё не смотрит.

В помещении было душно, игроки сидели голые по пояс, обмахивались веерами. Вот бы на плечо татуировку в виде змеи. Пускай не в три кольца, как у Обакэ, и не в пять, как у Гондзы – хотя бы в одно-единственное. Тогда скверная девка смотрела бы по-другому. Ничего, если он исправно выполнит то, что поручено, Гондза обещал не только огненно-красную змею на правом плече, но ещё и по хризантеме на коленки!

Потому-то ему и доверено важное задание, что на коже у Тануки пока нет ни одного украшения. Не успел заслужить. А с татуировкой его к горбуну не пустили бы. Для того к дверям и приставлены Фудо и Гундари, чтоб никто из чужих якудза не вошёл. Фудо и Гундари велят посетителям задрать рукава, осматривают спину и грудь. Если видят разрисованную кожу – сразу гонят в шею.

Сэмуси осторожный, добраться до него непросто. Дверь в его притон «Ракуэн» двойная: впускают по одному, потом первая дверь запирается каким-то хитрым механизмом; за внутренней дверью бдят Фудо и Гундари, два охранника, названные в честь грозных будд, что стерегут Врата Неба. Уж до чего небесные будды ужасны – с выпученными глазами, с языками пламени вместо волос, а эта парочка будет пострашней. Оба окинавцы, ловкачи убивать голыми руками.

В зале ещё четверо охранников, но про них думать нечего. Задача у Тануки ясная: только своих внутрь впустить, а дальше и без него управятся.

Храбрый Гондза получил своё прозвище в честь Гондзы-Копьеносца из знаменитого кукольного спектакля – очень уж здорово дерётся бамбуковой палкой. Данкити тоже недаром заслужил кличку Кусари, «Цепь». Он своей цепью может горлышко у стеклянной бутылки отбить, а бутылка даже не шелохнётся. Ещё есть Обакэ-Призрак, мастер нунтяку, и Рю-Дракон, бывший сумотори весом в пятьдесят каммэ[2]. Этому никакого оружия не нужно.

У Тануки тоже ничего при себе нет. Во-первых, с оружием его сюда не пустили бы. А во-вторых, он и руками-ногами много чего может. Это только с виду он безобидный – невысокий, круглый, как барсучок (отсюда и прозвище[3]). А между тем, с восьмилетнего возраста постигал славное искусство дзюдзюцу, к которому со временем присовокупил окинавскую науку драться ногами. Любого одолеет – конечно, кроме Рю, которого с места и гайдзинской паровой курумой не сдвинешь.

План, придуманный многоумным Гондзой, поначалу казался совсем простым.

Зайти в притон, вроде как поиграть. Дождаться, пока Фудо или Гундари, неважно кто именно, отойдёт по нужде или ещё зачем-нибудь. Тогда подлететь к тому, который остался у двери, нанести хороший удар, отодвинуть засов, крикнуть условленным образом и не дать себя убить в те несколько секунд, пока ворвутся Гондза и остальные.

Редко когда новичку достаётся первое задание столь высокой сложности и ответственности. По-хорошему Барсуку полагалось бы ещё годика три-четыре в учениках походить, больно молод он для полноправного бойца. Но времена нынче такие, что строго держаться прежних обычаев стало невозможно. Удача отвернулась от Тёбэй-гуми, старейшей и славнейшей из всех японских банд.

Кто не слышал об основателе клана великом Тёбэе, предводителе эдоских разбойников, который защищал горожан от самурайских бесчинств? Жизнь и смерть благородного якудзы описана в пьесах Кабуки, изображена на гравюрах укиёэ. Коварный самурай Мидзуно обманом заманил героя к себе в дом, безоружного и одинокого. Но якудза голыми руками расправился со всей сворой врагов, оставил в живых только подлого Мидзуно. И сказал ему: «Если б я ушёл из твоей ловушки живым, люди подумали бы, что Тёбэй слишком трясётся за свою жизнь. Убей меня, вот моя грудь». И дрожащий от страха Мидзуно пронзил его копьём. Можно ли вообразить себе более возвышенную смерть?

К Тёбэй-гуми принадлежали и отец, и дед Тануки. С малолетства он мечтал, как вырастет, вступит в банду и сделает в ней большую и почтенную карьеру. Будет сначала учеником, потом бойцом, потом выслужится в маленькие командиры вакасю, затем в большие командиры вакагасира, а годам к сорока, если доживёт, станет самим оябуном, повелителем жизни и смерти полусотни храбрецов, и о его подвигах тоже станут сочинять пьесы для Кабуки и кукольного театра Бунраку.

Но за последний год от клана почти ничего не осталось. Вражда между двумя ветвями якудза длится не одно столетие. Тэкия, к которым относилась Тёбэй-гуми, опекали мелочную торговлю: защищали лоточников и коробейников от властей и всякого ворья, а за это получали предписанную обычаем благодарность. Бакуто же кормились за счёт азартных игр. Эти кровососы и обманщики нигде надолго не задерживались, перелетали с места на место, оставляя за собой разорённые семьи, слезы и кровь.

Как хорошо обустроился Тёбэй-гуми в новом городе Йокогама, где торговля так и била ключом! Но явились хищные бакуто, нацелились на чужую территорию. И до чего оказались ловки! Горбатый хозяин «Ракуэна» действовал не напрямую, когда два клана сходятся в честной схватке и рубятся мечами до победы. Сэмуси оказался мастером по устройству подлых ловушек. Донёс властям на оябуна, потом вызвал бойцов Тёбэй-гуми на бой, а там ждала полицейская засада. Уцелевших вылавливал поодиночке, изобретательно и терпеливо. В считанные месяцы банда потеряла девять десятых своего состава. Поговаривали, что у горбуна имеются высокие покровители, что полицейское начальство – неслыханный позор! – состоит у него на жаловании.

Вот так и вышло, что Тануки в восемнадцать лет, много раньше положенного срока, вышел из учеников в полноправные члены Тёбэй-гуми. Правда, бойцов в клане на сегодняшний день оставалось всего пятеро: новый оябун Гондза, Данкити со своей цепью, Обакэ с нунтяку, человек-гора Рю и он, Тануки.

Чтобы держать под присмотром всю городскую уличную торговлю – мало. Чтобы поквитаться с горбуном – достаточно.

И вот Барсук, изнемогая от усталости и напряжения, второй день ждал, чтобы у двери остался один охранник. С двумя ему было не справиться, это он хорошо понимал. И с одним-то – только если сзади подбежать.

Фудо и Гундари несколько раз отходили – поспать, поесть, отдохнуть, но отлучившегося немедленно заменял кто-нибудь из дежуривших в игорном зале. Тануки сидел час, десять часов, двадцать, тридцать, и всё впустую.

Вчера вечером ненадолго вышел, завернул за угол, где в старом сарае прятались остальные. Объяснил, из-за чего проволочка.

Гондза сказал: иди и жди. Рано или поздно у двери останется один. Дал ещё десять иен – на проигрыш.

Утром Тануки выходил снова. Товарищи, конечно, тоже устали, но их решимость отомстить не ослабела. Гондза дал ещё пять монет, сказал: больше нету.

Теперь время было уже к вечеру, вход в «Ракуэн» охранялся всё так же бдительно, а между тем у Барсука оставалась одна, последняя иена.

Неужто придётся уйти, не выполнив задание? Какой стыд! Лучше умереть! Броситься на обоих страшилищ, и будь что будет!

Сэмуси почесал потную грудь, похожую на пузатый бочонок, ткнул в Тануки пальцем:

– Эй, парень, ты что, навечно тут поселился? Сидишь-сидишь, а играешь мало. Или играй, или проваливай. У тебя деньги-то есть?

Барсук кивнул и достал золотую монету.

– Ну так ставь!

Сглотнув, Тануки положил иену слева от черты, где ставили на «нечет». Передумал, переложил на «чёт». Снова передумал, хотел переменить, но было уже поздно – Сэмуси поднял ладонь.

Загремели кости в стаканчике. Красная упала двойкой. Синяя покатилась по татами полукругом, легла тройкой.

Тануки закусил губу, чтобы не взвыть от отчаяния. Жизнь заканчивалась, погубленная злобным шестигранным кубиком. Заканчивалась впустую, бездарно.

Конечно, он попробует одолеть охранников. Тихонечко, понурив голову, подойдёт к двери. Первым ударит длиннорукого Фудо – тот сильней и опасней. Если повезёт попасть в точку минэ на подбородке и выбить челюсть, Фудо станет не до драки. Но Гундари врасплох уже не застанешь, а это значит, что Тануки пропадёт зря. Дверей ему не открыть, Гондзу не впустить…

Барсук с завистью посмотрел на курильщиков. Дрыхнут себе, и всё им нипочём. Лежать бы так, уставившись в потолок с бессмысленной улыбкой, чтобы изо рта свисала ниточка слюны, а пальцы лениво разминали пахучий белый шарик…

Он вздохнул, решительно поднялся.

Вдруг Гундари открыл маленькое окошко, вырезанное в двери. Выглянул в него, спросил: «Кто?».

В зал по очереди вошли трое. Первым – стриженный и одетый по-иностранному японец. Он брезгливо морщился, пока охранники его ощупывали, по сторонам не смотрел. Потом вошла белая женщина, а может девка – у них ведь не поймёшь, сколько им лет, двадцать или сорок. Жуткая уродина: ножищи и ручищи большие, волосы противного жёлтого цвета, а нос, как вороний клюв. Тануки её вчера здесь уже видел.

Гундари обшарил желтоволосую, а Фудо тем временем обыскивал третьего из вошедших, пожилого гайдзина непомерного роста. Тот с любопытством осматривал притон: игроков, курильщиков, низкую стойку с чарками и кувшинчиками. Если б не рост, гайдзин был бы похож на человека: волосы нормальные, чёрные, на висках почтенная седина.

Но когда дылда подошёл ближе, стало видно, что он тоже урод. Глаза у гайдзина оказались неестественного цвета, такого же, как гнусная кость, погубившая несчастного Барсука.

Нет, не ты её —Она тебя швыряет,Игральная кость.
<br />Синяя кость любит гайдзина<br />
В доме у капитана Благолепова было нехорошо. И дело даже не в том, что на столе лежал покойник в стареньком латаном кителе и с медными пятаками в глазницах (с собой он их из России привёз, что ли, специально на этот случай?). Всё в этом ветхом жилище пропахло бедностью и застарелым, оплесневевшим несчастьем.

Эраст Петрович страдальчески оглядел тёмную комнату: лопнувшие соломенные циновки на полу, из мебели лишь уже помянутый некрашеный стол, два колченогих стула, кривой шкаф, этажерка с единственной книжкой или, может, альбомом. У иконы в углу горела тонюсенькая свечка, какие на Руси стоят пять штук грошик. Больнее всего было смотреть на жалкие попытки придать этой конуре хоть сколько-то уюта: вышитая салфеточка на этажерке, сиротские занавески, абажур из плотной жёлтой бумаги.

Под стать жилищу была и девица Благолепова, Софья Диогеновна. Говорила тихонечко, почти шёпотом. Шмыгала покрасневшим носом, куталась в выцветший платок и, похоже, готовилась всерьёз и надолго залиться слезами.

Чтоб не спровоцировать скорбеизлияние, Фандорин держался печально, но строго, как подобало вице-консулу при исполнении служебных обязанностей. Девицу ему было ужасно жалко, но женских слез титулярный советник боялся и не любил. С соболезнованиями по причине неопытности получилось не очень.

– П-позвольте со своей стороны, то есть, собственно, со с-стороны Российского государства, которое я здесь представляю… То есть, конечно, не я, а господин к-консул… – понёс невнятицу Эраст Петрович, волнуясь и оттого заикаясь больше обычного.

Софья Диогеновна, услышав про государство, испуганно вытаращила блекло-голубые глаза, закусила край платка. Фандорин сбился и умолк.

Хорошо, выручил Сирота. Ему, похоже, подобная миссия была не внове.

– Всеволод Витальевич Доронин просил передать вам свои глубокие соболезнования, – сказал письмоводитель, церемонно поклонившись. – Господин вице-консул подпишет необходимые бумаги, а также вручит вам денежную субсидию.

Две сироты, пронёсся в голове у титулярного советника дурацкий каламбур, совершенно неуместный при столь печальных обстоятельствах. Спохватившись, Фандорин вручил девице пять казённых монет и две личных доронинских, к которым, слегка покраснев, присовокупил ещё горсть своих собственных.

Манёвр был правильный. Софья Диогеновна всхлипывать перестала, сложила мексиканское серебро в ладошку, быстро пересчитала и тоже низко поклонилась, показав затылок с уложенной кренделем косой:

– Благодарствуйте, что не оставили попечением круглую сироту.

Волосы у неё были густые, красивого золотисто-пшеничного оттенка. Пожалуй, Благолепова могла бы быть недурна, если б не мучнистый цвет кожи и не глуповато-испуганное выражение глаз.

Сирота подавал чиновнику какие-то знаки: сложил щепотью пальцы и водил ими по воздуху. А, это он про расписку.

Эраст Петрович пожал плечами – мол, неудобно, после. Но японец сам подсунул листок и барышня медленно расписалась карандашом, поставив кудрявую завитушку.

Сирота сел к столу, достал бумагу, переносную чернильницу. Приготовился выписывать свидетельство о смерти.

– По какой причине и при каких обстоятельствах произошла кончина? – деловито спросил он.

Лицо Софьи Диогеновны сразу же расплылось в плачущей гримасе.

– Папенька пришли утром, часу в седьмом. Говорит, нехорошо мне, Сонюшка. Что-то грудь ломит…

– Утром? – переспросил Фандорин. – У него что, была ночная работа?

Не рад был, что спросил. Слезы хлынули из глаз Благолеповой ручьями.

– Не-ет, – завыла она. – В «Ракуэне» всю ночь сидел. Это заведение такое, вроде кабака. Только у нас в кабаках водку пьют, а у них дурную траву курят. Я в полночь ходила туда, упрашивала: «Тятенька, пойдёмте домой. Ведь всё опять прокурите, а у нас за квартиру не плочено, и масло для лампы кончилось». Не пошёл, прогнал. Чуть не прибил… А как утром притащился, в кармане уже ничего не было, пусто… Я ему чаю даю. Он стакан выпил. Потом вдруг посмотрел на меня и говорит, тихо так: «Всё, Соня, помираю я. Ты прости меня, дочка». И головой в стол. Я давай его трясти, а он мёртвый. Смотрит вбок, рот раскрыл…

На этом печальный рассказ прервался, заглушённый рыданиями.

– Обстоятельства понятны, – важно объявил Сирота. – Пишем: «Скоропостижная кончина вследствие естественных причин»?

Фандорин кивнул, перевёл взгляд с плачущей девицы на покойника. Что за странная судьба! Умереть на краю света от лихого китайского зелья…

Письмоводитель скрипел пером по бумаге, Софья Диогеновна плакала, вице-консул мрачно смотрел в потолок. Потолок был необычный, обшитый досками. Стены тоже. Будто в ящике находишься. Или в бочке.

От нечего делать Эраст Петрович подошёл, потрогал шершавую поверхность рукой.

– Это папенька саморучно обшивал, – гнусавым голосом объяснила Благолепова. – Чтоб как в кубрике. Он когда юнгой плавал, корабли ещё сплошь деревянные были. Однажды посмотрел на стенку и вдруг как рукой замашет, как закричит: «Имя – судьба смертного, и никуда от неё не денешься! Как назвали, так всю жизнь и проживёшь. Уж я ль не трепыхался? Из семинарии в море сбежал, по каким только морям не плавал, а доживаю всё одно Диогеном – в бочке».

И, растрогавшись от воспоминания, залилась слезами пуще прежнего. Титулярный советник, морщась от сострадания, протянул Софье Диогеновне свой платок – её собственный было впору выжимать.

– Спасибо вам, добрый человек, – всхлипнула она, сморкаясь в тонкий батист. – А только ещё больше, во веки веков была вам благодарна, если б помогли имущество моё вызволить.

– Какое имущество?

– Японец, кому папенька катер продали, не до конца деньги выплатил. Сразу все не дал, сказал: «До смерти укуришься». Частями отсчитывал, и ещё семьдесят пять иен за ним осталось. Шутка ли! Бумаги меж ними не было, у японцев не заведено, так я в опасении, что не отдаст мне горбун, обманет сироту.

– Почему г-горбун?

– Так горбатый он. И спереди у него горб, и сзади. Сущий монстра и разбойник. Боюсь я его. Сходили бы со мной, господин чиновник, как вы есть дипломат от нашего великого отечества, а? Уж я бы за вас так Бога молила!

– Консульство не занимается взиманием долгов, – быстро сказал Сирота. – Не положено.

– Я мог бы в частном п-порядке, – предложил жалостливый вице-консул. – Как найти этого человека?

– Тут недалеко, за речкой. – Девица сразу перестала плакать, смотрела на Фандорина с надеждой. – «Ракуэн» называется, это по-ихнему «Райский сад». Папенька на тамошнего хозяина работал. Его Сэмуси зовут, Горбун. Что папенька в море зарабатывал, всё этому кровососу отдавал, за зелье.

Сирота нахмурился:

– «Ракуэн»? Знаю. Совсем скверное заведение. Там бакуто (это такие очень плохие люди) играют в кости, там продают китайский опиум. Стыдно, конечно, – извиняющимся тоном добавил он, – но Япония не виновата. Йокогама – открытый порт, здесь свои порядки. Однако дипломату появляться в «Ракуэне» никак нельзя. Может произойти Инцидент.

Последнее слово было произнесено с особенным нажимом, письмоводитель даже поднял палец. Эрасту Петровичу попадать в Инцидент, да ещё в первый же день дипломатической службы, не хотелось, но разве можно оставить беззащитную девушку в беде? Опять же на опиумокурильню посмотреть интересно.

– Устав консульской службы предписывает помогать соотечественникам, оказавшимся в крайности, – строго сказал Фандорин.

С уставом письмоводитель спорить не посмел. Вздохнул и смирился.
* * *
В притон отправились пешком. Эраст Петрович принципиально отказался ехать на рикше из консульства к Благолеповой, не поддался и теперь.

Всё в туземном квартале молодому человеку было в диковину: и хлипкие, на живую доску сколоченные лачуги, и бумажные фонарики на столбах, и незнакомые запахи. Японцы показались чиновнику чрезвычайно некрасивыми. Низкорослые, щуплые, с грубыми лицами, ходят как-то суетливо, вжав голову в плечи. Особенно огорчили женщины. Вместо чудесных ярких кимоно, какие Фандорин видел на картинках, японки носили какие-то блеклые бесформенные тряпки. Мелко-мелко переступали чудовищно косолапыми ногами, а ещё у них были совершенно чёрные зубы! Это жуткое открытие Эраст Петрович сделал, когда увидел на углу двух болтающих кумушек. Они посекундно кланялись друг другу и широко улыбались, похожие на двух маленьких чернозубых ведьм.

И все же титулярному советнику нравилось здесь гораздо больше, чем на чинном Банде. Вот она, истинная Япония! Пусть неказиста, но и здесь есть свои достоинства, стал делать первые выводы Эраст Петрович. Невзирая на бедность, всюду чистота. Это раз. Простолюдины чрезвычайно вежливы и в них не чувствуется приниженности. Это два. Третьего аргумента в пользу Японии Фандорин пока придумать не смог и отложил дальнейшие умозаключения на будущее.

– За Ивовым мостом начинается стыдный квартал, – показал Сирота на изогнутый деревянный мост. – Чайные дома, пивные для моряков. И «Ракуэн» тоже там. Вон, видите? Напротив шеста с головой.

Ступив на мост, Эраст Петрович посмотрел в указанном направлении и замер. На высоком шесте торчала женская голова со сложно уложенной причёской. Молодой человек хотел поскорей отвернуться, но чуть задержал взгляд, а потом уже не смог оторваться. Мёртвое лицо было пугающе, волшебно прекрасно.

– Это женщина по имени О-Кику, – объяснил письмоводитель. – Она была самой лучшей куртизанкой в заведении «Хризантема» – вот этом, с красными фонариками у входа. О-Кику влюбилась в одного из клиентов, актёра Кабуки. Но он охладел к ней, и тогда она отравила его крысиным ядом. Сама тоже отравилась, но её вырвало, и яд не подействовал. Преступнице промыли желудок и потом отрубили голову. Перед казнью она сочинила красивое хокку, трехстишье. Сейчас переведу…

Сирота закрыл глаза, сосредоточился и нараспев продекламировал:

Ночью ураган,На рассвете тишина.То был сон цветка.

И объяснил:

– «Цветок» – это она сама, потому что «кику» значит «хризантема». «Ураган» – это её страсть, «тишина» – это предстоящая казнь, а «сон» – человеческая жизнь… Судья повелел держать голову перед входом в чайный дом в течение одной недели – в назидание другим куртизанкам и в наказание хозяйке. Мало кому из клиентов понравится такая вывеска.

Фандорин был впечатлен и рассказанной историей, и японским правосудием, а более всего удивительным стихотворением. Софья Диогеновна же осталась безучастной. Она перекрестилась на отрубленную голову без чрезмерного испуга – должно быть, за годы жизни в Японии привыкла к особенностям туземного правосудия. Гораздо больше барышню занимало скверное заведение «Ракуэн» – Благолепова смотрела на крепкую дубовую дверь расширенными от страха глазами.

– Вам нечего бояться, сударыня, – успокоил её Эраст Петрович и хотел войти, но Сирота подскочил первым.

– Нет-нет, – заявил он с самым решительным видом. – Это моя обязанность.

Постучал и шагнул в тёмный проход, который Фандорин мысленно окрестил «предбанником». Дверь немедленно захлопнулась, очевидно, приведённая в действие невидимой пружиной.

– Это у них порядок такой. По одному впускают, – объяснила Благолепова.

Дверь снова открылась, вроде как сама по себе, и Фандорин пропустил даму вперёд.

Софья Диогеновна пролепетала:

– Мерси вам, – и исчезла в предбаннике.

Наконец, настал черёд титулярного советника.

Секунд пять он стоял в полнейшей темноте, потом впереди открылась ещё одна дверь, и оттуда пахнуло потом, табаком и ещё каким-то странным сладковатым ароматом. «Опиум», догадался Эраст Петрович, принюхиваясь.

Невысокий, кряжистый молодец (рожа хищная, на лбу повязка с какими-то каракулями) стал хлопать чиновника по бокам, щупать под мышками. Второй, точно такого же вида, бесцеремонно обыскивал Софью Диогеновну.

Фандорин вспыхнул, готовый немедленно положить конец этой неслыханной дерзости, но Благолепова быстро сказала:

– Это ничего, я привыкшая. Иначе у них нельзя, больно много лихих людей ходит. – И прибавила что-то по-японски, судя по тону успокаивающее.

Сироту уже пропустили – он стоял чуть в стороне и всем своим видом изображал неодобрение.

Чиновнику же было интересно.

На первый взгляд японский вертеп здорово напоминал хитровский кабак наихудшего сорта – из тех, где собираются воры и фартовые. Только на Хитровке сильно грязней и пол весь заплёван, а здесь, прежде чем ступить на устланное циновками пространство, пришлось снять обувь.

Софья Диогеновна ужасно смутилась, и Фандорин не сразу понял, отчего. Потом заметил – у бедной девицы нет чулок, и деликатно отвёл глаза.

– Ну, который здесь ваш должник? – бодро спросил он, озираясь.

Глаза быстро привыкли к тусклому освещению. В дальнем углу, на тюфяках лежали и сидели какие-то неподвижные фигуры. Нет, одна шевельнулась: тощий китаец с длинной косой подул на фитиль диковинной лампы, что стояла подле него; пошевелил иголкой маленький белый шарик, подогреваемый на огне; сунул шарик в отверстие длинной трубки и затянулся. Несколько мгновений качал головой, потом откинулся на валик, затянулся снова.

Посередине помещения, у стола с крохотными ножками, сидело с полдюжины игроков. Ещё несколько человек не играли, а наблюдали – всё точь-в-точь, как в каком-нибудь «Лихаче» или «Полуштофе».

Хозяина Фандорин опознал без подсказки. Полуголый мужчина с неестественно раздутой верхней частью туловища тряс какой-то стаканчик, потом выбросил на стол два кубика. Ну, понятно – режутся в кости. Удивительно было то, что результат игры не вызвал у сидящих вокруг стола никаких эмоций. У нас выигравшие разразились бы радостными матюгами, а проигравшие – тоже матюгами, но свирепыми. Эти же молча разобрали деньги, большая часть которых досталась горбуну, и принялись потягивать из чашечек какую-то мутноватую жидкость.

Воспользовавшись перерывом, Софья Диогеновна подошла к хозяину и, униженно кланяясь, стала его о чем-то просить. Горбун слушал хмуро. Один раз протянул: «Хэ-э-э» – будто удивился чему-то (Эраст Петрович догадался, что это реакция на сообщение о смерти капитана). Дослушав, мотнул головой, буркнул: «Нани-о иттэрунда!» – и ещё несколько коротких, рокочущих фраз.

Благолепова тихо заплакала.

– Что? Отказывается? – спросил Фандорин, тронув барышню за рукав. Та кивнула.

– Этот человек говорит, что сполна расплатился с капитаном. Тот прокурил катер от трубы до якоря, – перевёл Сирота.

– Врёт он! – воскликнула Софья Диогеновна. – Не мог папаша все деньги прокурить! Сам мне говорил, что ещё семьдесят пять иен осталось!

Хозяин махнул рукой, сказал Фандорину на ужасающем английском:

– Want play? Want puh-puh? No want play, no want puh-puh – go-go [4].

Сирота прошептал, беспокойно оглядываясь на мускулистых парней с белыми повязками на лбу, медленно приближавшихся к столу с разных концов зала:

– Ничего не сделаешь. Расписки нет – доказать нельзя. Нужно уходить, не то может получиться Инцидент.

Софья Диогеновна тихо, безутешно плакала. Фандоринский батистовый платок уже весь вымок, и она достала свой прежний, малость подсохший.

– А что это за игра? – с любопытством спросил Эраст Петрович. – Т-трудная?

– Нет, самая простая. Называется «Тёка-ханка», то есть «Чётное или нечётное». Если кладёшь деньги слева от вон той черты, значит, ставишь на чётное. Если справа – на нечётное. – Письмоводитель говорил нервно, скороговоркой, при этом двумя пальцами легонько тянул вице-консула к выходу. – Право же, пойдёмте. Это совсем-совсем нехорошее место.

– Ну-ка, и я попробую. Кажется, иена по нынешнему курсу равна двум рублям?

Эраст Петрович неловко опустился на корточки, достал портмоне и отсчитал пятнадцать «красненьких». Получилось как раз семьдесят пять иен. Ставку чиновник положил слева от черты.

Хозяина вид десятирублевых кредиток с портретом бородатого Михаила Фёдоровича не удивил – очевидно, русские были в «Ракуэне» не столь уж редкими гостями. Удивился горбун величине ставки, ибо никто из прочих игроков не выложил на стол больше пяти иен.

Стало очень тихо. Зеваки подобрались ближе, над ними нависли белоповязочные охранники, так напугавшие осторожного Сироту. Круглолицый крепенький японец с вощёной косичкой на бритой макушке, двинувшийся было к выходу, тоже заинтересовался. Передумал уходить, замер на месте.

Стаканчик закачался в крепкой лапе горбуна, кости защёлкали о тонкие стенки – взмах, и по столу покатились два кубика. Красный несколько раз перевернулся и замер пятёркой кверху. Синий доскакал чуть не до самого края и остановился прямо напротив Эраста Петровича, повернувшись тройкой.

Над столом прокатился вздох.

– Я выиграл? – спросил Эраст Петрович у Сироты.

– Да! – прошептал тот. Глаза письмоводителя горели восторгом.

– Ну так скажите ему, что с него семьдесят пять иен. Пускай отдаст г-госпоже Благолеповой.

Эраст Петрович хотел встать, но хозяин схватил его за руку.

– No! Must play three! Rule[5]!

– Это он говорит, что по правилам заведения нужно поставить не меньше трех раз, – перевёл побледневший Сирота, хотя Фандорин и без него понял смысл сказанного.

Письмоводитель, кажется, попытался спорить, но хозяин, высыпавший было на стол груду иен, стал придвигать их обратно к себе. Было ясно, что без повторной игры денег он не отдаст.

– Оставьте, – пожал плечами Эраст Петрович. – Хочет – сыграем. Ему же хуже.

Снова защёлкали кости в стаканчике. Теперь у стола собрались все, кто был в зале – кроме безучастных курильщиков да двух придверных охранников, но и те приподнялись на цыпочки, пытаясь хоть что-то разглядеть поверх согнутых спин.

Скучал лишь титулярный советник. Он знал, что по таинственной прихоти судьбы всегда выигрывает в любые азартные игры, даже те, правила которых ему мало известны. Так что же беспокоиться из-за глупого «чёта-нечета»? Другой на его месте с этаким редкостным талантом давно бы сделался миллионщиком или, подобно пушкинскому Германну, сошёл с ума, не вынеся мистической прихотливости Фортуны. Фандорин же взял себе за правило с доверием относиться к чудесам и не пытаться втиснуть их в колодки человеческой логики. Раз иногда случаются чудеса – спасибо Тебе, Господи, а смотреть дарёному коню в зубы – дурной тон.

Эраст Петрович едва взглянул на стол, когда кости были брошены во второй раз. Опять синяя оказалась медлительнее красной.

Публика утратила сдержанность, послышались восклицания.

– Они говорят: «Синяя кость полюбила гайдзина!», – крикнул в ухо титулярному советнику раскрасневшийся Сирота, сгребая кучу белых и жёлтых монет.

– Сударыня, вот деньги вашего отца. – Фандорин отодвинул в сторону кучку, проигранную хозяином во время предыдущей игры.

– Дамарэ! – рявкнул горбатый на зрителей.

Его вид был страшен. Глаза налились кровью, кадык дрожал, бугристая грудь тяжело вздымалась.

Служанка волокла по полу позвякивающий мешок. Дрожащими руками хозяин развязал тесёмки и начал быстро выкладывать на стол столбики из монет, в каждом по десять штук.

Будет отыгрываться, понял Эраст Петрович и подавил зевок.

Один из громил, стороживших вход, не выдержал – подался к столу, почти сплошь заставленному тускло поблёскивающими серебряными столбиками.

На сей раз горбатый тряс стаканчиком не меньше минуты – никак не мог решиться. Все заворожённо смотрели на его руки, лишь Фандорин, твёрдо уверенный в нерушимости своей игроцкой удачи, глазел по сторонам.

Именно поэтому он увидел, как круглолицый японец потихоньку пятится к выходу. Что это он так скрытно-то? Не заплатил по счёту? Или стащил что-нибудь?

Кости ударились о дерево, все наклонились над столом, толкаясь плечами, а Фандорин с любопытством наблюдал за коротышкой.

Тот повёл себя поразительным образом. Допятившись до охранника, который хоть и остался у двери, но был всецело сосредоточен на игре, круглолицый коротким, фантастически быстрым движением ударил его ладонью по шее. Детина без звука рухнул на пол, а воришка (если это был воришка) был таков: бесшумно отодвинул засов и выскользнул наружу.

Эраст Петрович только головой покачал, впечатленный подобной ловкостью, и повернулся к столу. На что же он поставил? Кажется, на чёт.

Красная фишка остановилась на двойке, синяя ещё катилась. В следующую секунду взревела дюжина глоток – так оглушительно, что у титулярного советника заложило уши.

Сирота колотил начальника по спине, кричал что-то нечленораздельное. Софья Диогеновна смотрела на Фандорина лучистыми от счастья глазами.

Синяя кость лежала, чернея шестью жирными точками.

Отчего любитЛишь тех, кто к ней холоден,Игральная кость?
<br />Флаг великой державы<br />
Раздвинув остальных, Сирота принялся ссыпать серебро обратно в мешок. Комнату наполнил меланхоличный звон, но эта музыка продолжалась недолго.

Раздался яростный вопль, исторгнутый сразу несколькими глотками, и в зал ворвалась целая орава туземцев весьма устрашающего вида.

Первым вбежал горбоносый усач со свирепо ощеренным ртом, в руках у него была длинная бамбуковая палка. За ним, столкнувшись в проёме плечами, влетели ещё двое – один со свистом рассекал воздух железной цепью, другой держал странное приспособление: деревяшку, к которой на шнуре была приделана ещё одна такая же. Следом ввалился громила такого роста и такой стати, что впору в Москве на ярмарке показывать – Эраст Петрович и не подозревал, что в мелкотравчатой японской нации встречаются подобные экземпляры. Последним же вкатился давешний коротышка, так что его странное поведение разъяснилось.

Одна шайка что-то не поделила с другой, понял Эраст Петрович. Всё в точности, как у нас. Только наши головорезы обуви не снимают.

Последнее наблюдение было вызвано тем, что нападавшие, прежде чем ступить на циновки, скинули свои деревянные сандалии. И пошла такая потасовка, какой Фандорину в своей жизни видеть ещё не доводилось, хоть, невзирая на молодые лета, титулярному советнику уже случалось побывать в кровавых переделках.

В этой неприятной ситуации Эраст Петрович поступил разумно и хладнокровно: подхватил на руки сомлевшую от ужаса Софью Диогеновну, оттащил в дальний угол и прикрыл собою. Рядом немедленно оказался Сирота, в панике повторявший непонятное слово: «Якудза, якудза!»

– Что вы говорите? – переспросил Фандорин, наблюдая за ходом баталии.

– Бандиты! Я предупреждал! Будет Инцидент! Ах, это Инцидент!

И тут письмоводитель был совершенно прав – инцидент наметился нешуточный.

Игроки и зеваки кинулись врассыпную. Сначала жались к стенам, потом, пользуясь тем, что у двери никого нет, один за другим уносили ноги. Последовать их благоразумному примеру Фандорин не мог – не бросать же было барышню, а дисциплинированный Сирота явно не собирался покидать начальника. Письмоводитель даже пытался, в свою очередь, заслонить дипломата собою, но Эраст Петрович отодвинул японца в сторону – мешал смотреть.

Молодым человеком быстро овладело возбуждение, охватывающее всякое существо мужского пола при виде драки, даже если тебя она не касается и вообще ты человек мирный. Дыхание учащается, кровь бежит вдвое быстрей, сами собой сжимаются кулаки, и вопреки рассудку, вопреки инстинкту самосохранения, хочется кинуться в кучу-малу, чтоб налево и направо раздавать слепые, азартные удары.

Правда, в этой драке слепых ударов было немного. Пожалуй что и вовсе не было. Бранных слов дерущиеся не выкрикивали, лишь крякали да яростно взвизгивали.

У нападавших за предводителя, похоже, был усач с палкой. Он первым кинулся в бой и очень ловко смазал концом по уху уцелевшего привратника – вроде бы слегка, но тот упал навзничь и больше не встал. Двое, что следовали за усатым, принялись размахивать один цепью, другой деревяшкой, и уложили троих белолобых охранников.

Но сражение на этом не закончилось – какой там.

В отличие от неистового усача Горбун на рожон лезть не стал. Он держался за спинами своих людей, выкрикивая приказания. Откуда-то из задних комнат выбегали новые бойцы, и нападавшим тоже пришлось несладко.

Воинство Горбуна было вооружено длинными кинжалами (а может быть, короткими мечами – Эраст Петрович затруднился бы в точной дефиниции этих клинков длиной дюймов в пятнадцать-двадцать) и владело своим оружием довольно ловко. Казалось бы, что бамбук или деревяшка против стали, не говоря уж о голых руках, которыми дрались великан и коротышка, но все же чаша весов явно склонялась не в пользу «Ракуэна».

Круглолицый махал не только руками, но и ногами, умудряясь попадать пяткой кому в лоб, кому в подбородок. Его слоноподобный товарищ поступал величественней и проще: с поразительной для таких габаритов прыткостью хватал противника за сжимавшее кинжал запястье и рывком швырял на пол, а то и об стену. Его окорокообразные ручищи, сплошь покрытые цветной татуировкой, обладали поистине нечеловеческой силой.

Безучастными к побоищу оставались лишь обеспамятевшая девица Благолепова да блаженствующие опиоманы, хотя по временам до тюфяков долетали брызги крови, выметнувшейся из рассечённой артерии. Один раз на дремлющего китайца обрушилась очередная жертва богатыря-человекометателя, но временный гость райских кущ лишь мечтательно улыбнулся.

Белые повязки пятились к стойке, теряя бойцов. Кто лежал с пробитой головой, кто стонал, обхватив сломанную руку, но и налётчики понесли потери. Напоролся грудью на клинок виртуоз хитрой деревяшки. Пал цепеносец, пронзённый сразу с двух сторон. Круглолицый прыгун был жив, но получил крепкий удар эфесом в висок и сидел на полу, тупо мотая полуобритой башкой.

Зато Горбун был зажат в угол, и к нему подбирались двое самых опасных врагов – татуированный исполин и горбоносый усач.

Хозяин упёрся горбом в стойку, с неожиданной ловкостью перевернулся и оказался по ту сторону прилавка. Только вряд ли это могло его спасти.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47

Похожие:

Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconАкунин Левиафан «Левиафан»
«Левиафан» (герметичный детектив) — третья книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconКнига издана в двух томах. Первый том начинается в 1905 году, со...
«Алмазная колесница» — книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБорис Акунин Любовница смерти
«Любовница смерти» (декаданский детектив) – девятая книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБорис Акунин Любовник смерти
«Любовник смерти» (диккенсовский детектив) – десятая книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconСмерть Ахиллеса «Смерть Ахиллеса»
«Смерть Ахиллеса» (детектив о наемном убийце) – четвертая книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconКнига Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Ндорина и роковой красавицы о-юми, любви, изменившей всю его жизнь и напомнившей ему о себе через многие годы 0 – создание fb2 Black...
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconПриключения Эраста Фандорина 14 Борис Акунин Чёрный город От автора (во избежание недоразумений)
Я с совершенно одинаковой симпатией отношусь и к азербайджанцам, и к армянам, глубоко уважаю обе эти нации и продолжаю надеяться,...
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБорис Акунин. Алмазная колесница том I. Ловец стрекоз *
Алмазная колесница" издана двухтомником, причем оба тома помещаются под одной суперобложкой. Это четвертый (пропущенный) роман цикла...
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБориса Акунина «Ф. М.»

Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБорис Акунин Турецкий гамбит Серия: Приключения Эраста Фандорина 2 «Турецкий гамбит»
Варвара Суворова, петербургская красавица передовых взглядов и почти нигилистка, отправляется в зону боевых действий к жениху. Началось...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница